29 сентября 2008
952

Сергей Зенкин: Учитель для умных

Я совсем мало общался с Жаком Деррида. Можно сказать, мы и не были знакомы. У меня, правда, хранятся два письма от него - вернее, две коротких записки: в первый раз он вежливо поблагодарил за присылку оттиска статьи, отдаленно навеянной его семинаром; во второй раз так же вежливо отказался участвовать в коллоквиуме памяти другого выдающегося мыслителя, Мориса Бланшо: он был уже тяжело болен и отменял все свои выступления, даже занятия семинара.

Бывая в Париже, я иногда приходил на эти самые семинарские занятия. Большая лекционная аудитория на бульваре Распай всегда была полна, и среди публики заметно различались две категории: французские студенты с умными лицами (редкий для любого города случай - увидеть в одном месте сразу так много интеллигентных лиц) и преимущественно американские туристы, с лицами скорее восторженными. Сам я по реальному положению вещей относился ко второй категории, но отождествлять себя хотелось с первой.

Это несложное наблюдение, пожалуй, вбирает в себя всю драму творческой судьбы Жака Деррида - французского философа, ставшего интеллектуальной поп-звездой в Соединенных Штатах, а за ними уже и в остальном мире. Чтобы понять здесь выражение "французский философ", надо помнить, что Франция - это страна, где старшеклассников в обязательном порядке учат философии, причем на материале первоисточников: читают и комментируют фрагменты из Платона, Спинозы, Декарта... У парижских студентов, слушавших Жака Деррида и выступавших с докладами в его семинаре, за плечами была эта школа прямого контакта с философской мыслью прошлого; разумеется, современный либерально воспитанный школяр склонен относиться к классикам непочтительно-фамильярно, но одновременно его учат разбираться в них глубоко и уважительно.

Если объяснять "на пальцах", без терминологических затей - каковых у Деррида немало, - то его философствование можно представить как синтез этих двух позиций: юношески агрессивного подхода к авторитетному тексту и учительской тщательности анализа. Деррида был учителем, профессором не только по званию (собственно, звания-то этого он как раз не имел, так как преподавал не в университете, а в Высшей школе социальных исследований, где профессора именуются "руководителями штудий"), но и по складу мышления, по стилю поведения, и недаром одним из главных его дел стало создание нового свободного учебного заведения - Международного коллежа философии в Париже. Он не просто философствовал, а учил это делать других - учил без всякого профессорского педантизма, учил думать, придирчиво и въедливо вдумываться в традицию прошлого. Его неспокойный, конфликтный метод назвали "деконструкцией".

Можно объяснить еще иначе: этот французский философ (вполне, впрочем, маргинального происхождения - алжирский еврей) глубже многих внедрил в интеллектуальную культуру своей страны принципы немецкого романтизма, любившего понимать мысль не в устойчивом бытии, а в динамичном становлении, в развитии, преодолении трудностей и противоречий - ценой других трудностей и противоречий, которые всплывут вновь на следующем этапе размышления. Правда, немецкие романтики склонны были толковать эту внутреннюю конфликтность мысли как диалектический и исторический процесс. А Деррида не был ни диалектиком - хотя его технике логически безупречного вывертывания идей наизнанку, выслеживания в них изнаночной стороны позавидовал бы любой Гегель, - ни историком, хотя нет ничего более стимулирующего для исторического познания культуры, чем его книги. Постоянно кого-нибудь комментируя, он не стремился найти для чужой мысли устойчивое место на полочках исторической таблицы развития духа человеческого, устремленной к заранее предопределенной цели (таков постоянный соблазн истории философии; стыдно вспоминать, к чему он приводил, скажем, в Советском Союзе), но завязывал с нею прямой диалог, испытывал ее на прочность, искал в ней проблемные точки - "развинчивал" (деконструировал) ее так, как механик развинчивает машину, которой предстоит работать, а не стоять в музее.

Его американская слава - при явной враждебности к нему французских академических институций - оказалась парадоксальной. В стране, где под философией понимают главным образом аналитическую философию, то есть рефлексию не гуманитарного, а естественнонаучного типа, нацеленную не на работу с традицией, а на актуальное решение абстрактных проблем, без оглядки на предшественников (так физики давно уже не перечитывают Ньютона), - его педагогика живой традиции могла привиться только в другой, смежной области, например на литературном отделении Йельского университета, где у него возникла целая когорта последователей-деконструкционистов. Американцы с самыми лучшими намерениями "переквалифицировали" Деррида: стали чтить в нем интеллектуального писателя, своего рода эссеиста, только очень трудного, заумного. И хуже того: из рационального профессора его постепенно превращали в эзотерического "гуру". Вместо умных студентов (я, конечно, упрощаю, но такова общая тенденция) вокруг него все больше толпились восторженные зеваки.

В какой-то мере он, пожалуй, сам поддавался этому давлению собственной славы - но и старался тонко ускользнуть от него. Взять хотя бы ставшую фирменным признаком его стиля игру словами - первым опытом был знаменитый составной термин "дифферанс", а в поздних книгах такие внушительные для профанов языковые фокусы пошли в тираж. Здесь он был типичным французом: у него на родине каламбур - национальная забава, там его содержит в себе каждая третья уличная вывеска, каждое второе название в телепрограмме. Однако один из французских каламбуров гласит: comparaison n`est pas raison, сравнение - не доказательство. И, конечно, Деррида понимал, какова познавательная цена его выдумок. Возможно, насыщая свои тексты хитроумными, непереводимыми вокабулами, он надеялся не столько уловить какую-то не выразимую обычными словами истину (он и вообще-то не искал абсолютной истины, скорее наоборот, неустанно показывал ее невозможность и неустойчивость, чреватость противоречиями), сколько подчеркнуть неповторимо национальный характер своего мышления. Когда-то, выступая с лекцией в актовом зале Московского университета, он доказывал, что философия составляет самую национально самобытную форму культуры - не поэзия, как часто полагают, а именно абстрактная мысль! Иноземные поклонники могли толковать его вкривь и вкось, но сам-то он, кажется, хотел быть понятым именно французскими читателями, именно им он заговорщицки подмигивал своим раздражавшим многих полухудожественным стилем.

Драма заключалась в том, что как раз во Франции-то его стиль мышления почти не прижился. Есть несколько последователей - Жан-Люк Нанси, Филипп Лаку-Лабарт; но все же в большинстве своем парижские студенты, с благодарностью вспоминая его уроки, сами им не следуют. Не только потому, что деконструкцию по-прежнему встречает в штыки официальный университет и с нею не сделаешь карьеры, - видимо, слишком уж она "штучная", неподражаемая, то есть, подражая ей, слишком легко впасть в поверхностное эпигонство.

Нам, в России, еще сложнее: слух о человеке по фамилии Деррида пришел к нам не из самой Франции, а окольным путем - из Америки, из литературно-артистической, а не собственно философской среды, то есть пришел изначально искаженным. И сколько бы ни трудились серьезные исследователи и переводчики для корректного понимания его работ "с языка оригинала", к нему уже успела прилипнуть двусмысленная репутация - то ли гений, то ли шарлатан. Печально слышать, как даже весть о его смерти вызвала кое у кого чуть ли не вздох облегчения: свершилась, мол, историческая справедливость, ушла наконец в прошлое эта окаянная "французская теория".

А на самом деле мы просто еще мало у него учились.

С.Н. Зенкин. Учитель для умных


29.09.2008

ivgi.rsuh.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован