20 декабря 2001
102

ШПИОН, ВЕРНУВШИЙСЯ С ХОЛОДА



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Джон Ле Карре.
Шпион, вернувшийся с холода.

1. Контрольно-пропускной пункт
Американец протянул Лимасу еще одну чашку кофе и сказал:
- Почему бы вам не пойти поспать? Мы позвоним, как только он появится.
Ничего не ответив, Лимас уставился в окно КПП на пустую улицу.
- Нельзя же ждать бесконечно, сэр. Может, он придет в другой раз.
Берлинская полиция сообщит в агентство, и вы через двадцать минут снова
будете тут.
- Нет, - сказал Лимас. - Уже почти стемнело.
- Но не ждать же вечно. Он опаздывает на девять часов.
- Хотите уйти - идите. Вы хорошо поработали, - добавил Лимас. - Я скажу
Крамеру, что вы чертовски хорошо поработали.
- А сколько вы будете ждать?
- Пока он не придет.
Лимас подошел к наблюдательному окошку и встал между двумя неподвижными
полицейскими. Их бинокли были привычно нацелены на КПП восточной стор.оны.
- Он дожидается, пока стемнеет, - пробормотал Лимас. - Уверен, что дело в
этом.
- Утром вы говорили, что он придет с рабочими.
Лимас обернулся.
- Агенты - не самолеты. Они не прибывают по расписанию. Он провалился. Он
в бегах. Он перепуган. Мундт висит у него на хвосте. Как раз сейчас. У него
остался один-единственный шанс. И уж позвольте ему самому выбирать время.
Американец вздохнул, явно желая уйти, но находя это неудобным.
В домике зазвенел звонок. Они замерли, насторожившись. Полицейский сказал
по-немецки:
- Черный `опель-рекорд` с федеральным номером.
- Он не мог разглядеть, слишком темно. Он просто догадался, - прошептал
американец. - А как Мундт засек его?
- Заткнитесь, - сказал Лимас, глядя в окно.
Один из полицейских вышел из домика и направился к заграждению из мешков
с песком в полуметре от белой демаркационной линии, разделявшей трассу,
словно теннисную площадку. Другой подождал, пока напарник склонился к
подзорной трубе, установленной за мешками, а затем опустил бинокль, снял с
крючка возле двери черную каску и аккуратно водрузил ее на голову. Где-то
наверху, над КПП, ожили прожекторы, заливая участок дороги театральными
лучами света.
Полицейский начал докладывать. Лимас знал наперед, что тот скажет.
- Машина остановлена на первом контроле. Только один пассажир. Женщина.
Препровождена к КПП для проверки документов.
- Что он сказал? - спросил американец.
Лимас молчал. Схватив запасной бинокль, он напряженно глядел в сторону
восточногерманского КПП.
- Мистер Лимас, это ваш человек? - снова затеребил его американец. - Я
должен позвонить в агентство.
- Погодите.
- А где сейчас машина? Что там происходит?
- Таможенный досмотр. Рутина, - отмахнулся Лимас.
Он не отрывал глаз от машины. Двое полицейских стояли у дверцы водителя.
Один проводил опрос, другой вроде бы просто дожидался. Третий возился с
машиной. Он поднял капот, затем вернулся к водителю. Ему нужен был ключ. Он
открыл багажник, заглянул внутрь, закрыл, вернул ключ и двинулся вперед,
туда, где метрах в тридцати от машины между двумя глядящими друг на друга
КПП стоял одинокий часовой - почти квадратная фигура в мешковатых брюках и
сапогах. Они о чем-то заговорили, исполненные уверенности, в ослепительном
свете прожекторов.
Затем небрежно махнули машине. Машина подъехала к ним и остановилась
посреди дороги. Они обошли ее кругом, опять о чем-то потолковали. Наконец с
явной неохотой позволили ей пересечь границу с Западным сектором.
- Мистер Лимас, это ваш человек? - снова спросил американец.
- Да, это он.
Подняв воротник куртки, Лимас вышел на улицу. Дул ледяной октябрьский
ветер. И тут он увидел толпу. В домике забываешь о них - недоумевающих,
озадаченных лицах. Так выглядят беспомощные свидетели дорожной катастрофы:
никто не знает, что произошло, никто не знает, можно ли прикасаться к телу.
Между лучами прожекторов пробивался то ли дым, то ли пыль - вибрирующая
пелена в рамке света.
Лимас подошел к машине и спросил:
- Где он?
- За ним пришли, и он скрылся. Он взял велосипед. Про меня они ничего не
знали.
- Куда он отправился?
- У нас была квартирка в районе Бранденбургских ворот. Над рестораном. Он
держал там кое-что - деньги, бумаги. Думаю, он поехал туда. А потом будет
переходить.
- Сегодня ночью?
- Он сказал, что сегодня. Остальных всех взяли - Пауля, Фирека, Лендзера,
Заломона. У него мало времени.
Лимас молча уставился на нее. Потом спросил:
- И Лендзера тоже?
- Прошлой ночью.
К Лимасу подошел полицейский.
- Вам придется отъехать отсюда, - сказал он. - Запрещено загораживать
дорогу.
- Пошел-ка ты... - бросил через плечо Лимас.
Немец заметно напрягся, и женщина сказала:
- Садитесь в машину. Давайте доедем до угла.
Он сел рядом с ней, и они медленно поехали к ближайшей развилке.
- Не знал, что у вас есть машина.
- Машина мужнина, - равнодушно объяснила она. - Карл, конечно, не говорил
вам, что я замужем? - Лимас молчал. - Мы с мужем работаем на оптическом
заводе. Они позволяют нам заниматься бизнесом. Карл назвал вам мою девичью
фамилию. Он не хотел, чтобы я... чтобы я связывалась с вами.
Лимас достал из кармана ключ.
- Вам надо где-то остановиться, - сухо сказал он. - Вот ключ от квартиры
на Альбрехт-Дюрер-штрассе, рядом с музеем. Номер 28-а. Там есть все, что вам
может понадобиться. Я позвоню, как только он появится.
- Я подожду его вместе с вами.
- Я тут не останусь. Поезжайте на квартиру. Я вам позвоню. Не имеет
смысла ждать его здесь.
- Но он будет переходить здесь.
Лимас удивленно поглядел на нее.
- Он так сказал?
- Да. Тут у него есть знакомый полицейский. Сын его бывшего помещика. Это
может пригодиться Поэтому Карл выбрал именно это место.
- И сказал об этом вам?
- Он мне доверяет. Он все рассказывает мне.
- О Боже!
Он отдал ей ключ, а сам снова отправился на КПП. Когда он вошел,
полицейские зашушукались, а один, самый высокий, демонстративно отвернулся.
- Извините, ребята, - сказал Лимас. - Простите, что нахамил вам.
Он открыл обшарпанный портфель и пошарил в нем. Наконец нашел то, что
искал, - полбутылки виски. Кивнув ему, старший полицейский взял бутылку,
разлил виски в кофейные чашки и разбавил черным кофе.
- А куда подевался американец? - спросил Лимас.
- Кто?
- Тот парень из ЦРУ. Что был со мной.
- Пошел баиньки, - сказал старший, и все расхохотались.
Лимас поставил чашку на стол и спросил:
- У вас есть разрешение стрелять, чтобы прикрыть перебежчика? Если его
преследуют.
- Нам разрешается открывать огонь только тогда, когда они обстреливают
наш сектор.
- Значит, вы не можете стрелять, пока он не пересечет черту?
- Не имеем права, мистер...
- Томас, - представился Лимас. - Мистер Томас.
Они обменялись рукопожатиями, и полицейские тоже назвали свои имена.
- Не имеем права открывать огонь. Вот в чем штука. Нам говорят, что иначе
начнется война.
- Чушь собачья, - вмешался тот, что помоложе. - Не будь тут союзников,
Стены давно бы не было.
- И Берлина тоже, - буркнул старший.
- Сегодня ночью у меня перебежчик, - сказал Лимас.
- Здесь? На нашем КПП?
- Его нужно спасти во что бы то ни стало. За ним охотятся люди Мундта.
- Ну, через Стену можно кое-где перелезть, - заметил молодой полицейский.
- Нет, это не по нему. Он попытается перехитрить их. У него есть
документы, если только их не засветили. И велосипед.
В будке была лишь одна настольная лампа с зеленым абажуром, но свет
прожекторов, словно свет искусственной луны, заливал все помещение. За окном
становилось все темнее и все тише. Они говорили так тихо, точно боялись, что
их могут подслушать. Лимас встал у окна, глядя на дорогу и Стену прямо перед
собой - грязное уродливое сооружение из кирпича, цемента и колючей
проволоки, похожее на декорацию концлагеря. По обе стороны Стены тянулись
невосстановленные кварталы Берлина - целое царство развалин, нарисованное в
двух измерениях. Утесы минувшей войны.
Проклятая баба, думал Лимас, и этот идиот Карл, совравший ему про нее.
Солгавший намеренно, как лгут они все - агенты во всех странах мира. Ты
учишь их обманывать, заметать следы, а они заодно начинают обманывать и тебя
самого. Карл показал ее только один раз - -в прошлом году после ужина на
Шюрц-штрассе. Он сыграл тогда свою козырную карту, и Контролер захотел
поглядеть на него. Контролер любит удачливых агентов. Они ужинали втроем -
Лимас, Контролер и Карл. Карлу такое нравилось. Он был похож на пай-мальчика
из воскресной школы, начищенного, сияющего и почтительно снимающего шляпу.
Контролер минут пять тряс ему руку, говоря: `Карл, мы вами очень
довольны. Помните, что мы чертовски довольны вами`. Лимас глядел на них,
понимая, что теперь Карлу прибавят еще пару сотен в год.
После ужина Контролер снова с воодушевлением пожал им руки,
многозначительно кивнул и, намекнув, что ему сегодня предстоит рискнуть
своей жизнью еще в одном месте, уселся на заднее сиденье служебной машины. И
тут Карл рассмеялся, а глядя на него, расхохотался и Лимас. Они допили
шампанское, продолжая со смехом вспоминать Контролера. А потом поехали на
Альтер Фасе - на этом настоял сам Карл, - где их ждала Эльвира, властная
сорокалетняя блондинка.
- Это, Алек, моя самая большая тайна, - сказал Карл.
Лимас рассвирепел. Оставшись одни, они бешено разругались.
- Что ей известно? Кто она такая? Как вы познакомились?
Карл надулся и отказался отвечать. После этого дела пошли скверно. Лимас
попробовал было словчить: изменил места встреч и пароли, но Карлу это не
понравилось. Он догадался, что за этим кроется, и разобиделся.
- Доверяете вы ей или нет, все равно уже поздно, - заявил он.
Лимас понял намек и предпочел заткнуться. Правда, теперь он был начеку:
сообщал Карлу куда меньше, чем раньше, и значительно чаще прибегал к
всевозможным уловкам, именуемым техникой шпионажа. И вот она здесь -
вылезает себе из машины, зная абсолютно все: агентов, явочные квартиры, вс╗.
И Лимас - увы, далеко не впервые - поклялся не доверять впредь ни одному
агенту.
Он подошел к телефону и набрал номер своей квартиры. Трубку взяла фрау
Марта.
- У нас сегодня будут гости, - сказал он. - Мужчина и женщина.
- Супруги? - спросила фрау Марта.
- Вроде того, - ответил он, и она засмеялась своим жутковатым смехом.
Как только он положил трубку, его окликнул один из полицейских:
- Мистер Томас, скорее!
Лимас шагнул к наблюдательному окошку.
- Мужчина, мистер Томас, - зашептал молодой полицейский, - на велосипеде.
Лимас поднес к глазам бинокль.
Это был Карл, даже на таком расстоянии ошибиться было невозможно. Одетый
в старый плащ армейского образца, он вовсю жал на педали. `Прорвался-таки`,
- подумал Лимас. Карл уже прошел проверку документов, оставалась только
таможня. Лимас видел, как Карл ставит велосипед у перил и с деланным
равнодушием подходит к будке. `Не переигрывай, парень`, - подумал он.
Наконец Карл вышел из будки, дружески помахал человеку за барьером, и огни,
белый и красный, лениво поехали вперед. Он прорвался, он ехал к ним - все
удалось. Только часовой посреди дороги, а затем черта и полная безопасность.
И в это мгновенье Карл, похоже, услышал какой-то звук, почуял какую-то
опасность. Оглянувшись через плечо, он низко склонился к рулю и принялся
бешено жать на педали. Перед ним по-прежнему был лишь часовой на мосту, он
обернулся и смотрел на Карла. И вдруг зажглись прожектора, белые и слепящие.
Они взяли Карла на мушку, поймали в своих лучах, как ловят кролика
автомобильные фары. Послышался океанский рев сирены, звук выкрикиваемых
команд. Неподалеку от Лимаса двое полицейских опустились на колени, глядя в
щели между мешками и быстро заряжая автоматические винтовки.
Восточногерманский часовой выстрелил в собственном секторе, очень
аккуратно. Первый выстрел, казалось, подтолкнул Карла вперед, второй -
отшвырнул назад. Но он все еще продолжал ехать мимо часового, а часовой
продолжал стрелять в него. Потом он поник, рухнул наземь, и они довольно
явственно услышали грохот упавшего велосипеда. Лимас молил Бога, чтобы они
не взяли Карла живым.

2. Цирк
Лимас наблюдал, как остается внизу взлетная полоса аэропорта Темпельхоф.
Он не был склонен к раздумьям или философствованию. Лимас знал, что он -
человек конченый, и с этим обстоятельством ему впредь предстояло считаться,
как человек считается с тем, что у него рак, или с тем, что его ждет
длительное тюремное заключение. Он понимал, что нет никакого способа навести
мост над пропастью между вчера и сегодня. Он принял свое поражение так, как
когда-нибудь примет и смерть, - с циничной горечью и отвагой одиночки. Он
продержался дольше, чем многие другие, теперь его победили. Говорят, что
беззубая собака на свете не жилица; образно выражаясь, Лимасу выбили все
зубы. И выбил их Мундт.
Десять лет назад, возможно, ему еще что-нибудь светило: есть и
канцелярская работа в том безымянном правительственном учреждении на
Кембриджской площади, которой Лимас мог бы заняться и проторчать на этой
службе еще Бог знает сколько лет. Правда, такое было не по нему. С тем же
успехом можно предложить жокею вести делопроизводство в конюшне. Лимас не
смог бы променять оперативный простор на теоретические построения и интриги
в кулуарах Уайтхолла. Он оставался в Берлине, прекрасно понимая, что в конце
каждого года в отделе кадров с пристрастием просматривают его личное дело, -
упрямый, своевольный, он плевать хотел на инструкции, руководства, убеждая
себя, что все как-нибудь образуется. В работе разведки существует
один-един-ственный нравственный закон: цель оправдывает средства. С этим
законом поневоле считались даже мудрецы из Уайтхолла, а Лимас умел
добиваться цели, пока не появился Мундт.
Поразительно все-таки, как быстро Лимас сообразил, что именно Мундт
начертал на стене его Валтасаровы письмена.
Ганс Дитер Мундт, сорока двух лет, место рождения Лейпциг. Лимас видел
его досье, видел фотографию на внутренней стороне папки: жесткое,
непроницаемое лицо, соломенного цвета волосы; знал назубок историю подъема
Мундта на второй по значению пост восточногерманской разведки - на должность
начальника оперативного отдела. Лимас знал это по рассказам перебежчиков и
от Римека, который, как член Президиума СЕПГ, встречался с Мундтом на
заседаниях Комитета безопасности и боялся его. Боялся Римек не зря - именно
Мундт его и убил.
До 1959 года Мундт подвизался в разведке на третьих ролях, обитая в
Лондоне под крышей Восточногерманской сталелитейной компании. Ему пришлось
спешно удирать в Восточную Германию, убив перед этим двух своих агентов,
чтобы спасти собственную шкуру. Потом о нем не было слышно больше года. А
затем он внезапно выплыл в главном управлении разведки в Лейпциге главой
бюджетного отдела, то есть стал заведовать финансами, оснащением и людьми,
предназначенными для сугубо специальных заданий. В конце того же года в
восточногерманской разведке разыгралась нешуточная битва за власть. Резко
сократили количество советских инструкторов, соответственно упало и их
влияние. Несколько работников из старой гвардии были уволены по
идеологическим причинам, а три человека выплыли на самый верх: Фидлер в
качестве главы контрразведки, Ян, которому достался прежний пост Мундта, и
сам Мундт, получивший самый жирный кус - должность начальника оперативного
отдела, - и это в возрасте сорока одного года. Работа пошла в новом стиле.
Первым агентом, которого потерял Лимас, была молодая девушка. Она не играла
в сети значительной роли, выполняя лишь функции связного. Ее пристрелили
прямо на улице, когда она выходила из кинотеатра в Западном Берлине.
Полиция, разумеется, не нашла убийцу. Да и сам Лимас поначалу вовсе не был
склонен связывать ее смерть с работой своей шпионской сети. Но месяц спустя
дрезденский вокзальный носильщик, бывший агент из сети Петера Гийома, был
найден убитым и обезображенным возле путей. И Лимас понял, что это не
случайное совпадение. Вскоре были арестованы и приговорены к смертной казни
два агента из сети Лимаса. Так все и пошло - устрашающе и безжалостно.
И вот настал черед Карла Римека, и Лимас покидал Берлин с тем, с чем
когда-то сюда явился - без единого мало-мальски стоящего агента. Мундт
победил.
Лимас был коренастым мужчиной с коротко остриженными серо-седыми волосами
и фигурой пловца. Физически он был очень силен. Эту силу можно было угадать
по его спине и плечам, по шее и жилистым рукам с короткими пальцами.
К одежде он подходил весьма утилитарно, как, впрочем, и ко всему
остальному. Даже очки, которые он порой надевал, были в дешевой стальной
оправе. Костюмы носил в основном из синтетики, и ни один из них не был
тройкой. Ему нравились американские рубашки с пуговками на воротнике и
башмаки на резиновом ходу.
У него было приятное лицо - мускулистое и с волевой складкой у рта,
маленькие карие глаза. Такие называют ирландскими. Распознать, кто он, было
совсем не просто. Если ему случалось заглянуть в какой-нибудь из лондонских
клубов, портье никогда не путал его с постоянными членами, а в берлинских
ночных ресторанах ему без разговоров давали лучший столик. Он выглядел
человеком, с которым шутки плохи, который знает счет деньгам и своего не
упустит, даже если придется действовать не совсем по-джентльменски.
Стюардесса нашла его интересным мужчиной. Она предположила, что он с
севера Англии (и это, в общем, соответствовало действительности) и что он
богат (а это действительности не соответствовало), что ему лет пятьдесят (и
это было близко к истине) и что он одинок (а это было верно лишь наполовину:
когда-то он разошелся с женой, где-то росли его дети, теперь уже подростки,
и алименты на них перечислялись через один не совсем обычный банк в Сити).
- Если хотите еще виски, - сказала стюардесса, - вам следует
поторопиться. Через двадцать минут мы приземлимся в Лондоне.
- Мне хватит.
Он даже не взглянул на нее. Он смотрел в окно на серо-зеленые поля Кента.
Фаули встретил его в аэропорту и повез в город.
- Контролер просто взбесился из-за Карла, - сказал он, искоса поглядывая
на Лимаса.
Тот кивнул.
- Как это произошло?
- Его застрелили. Мундт достал его.
- Насмерть?
- Во всяком случае, сейчас он уже мертв. Хотелось бы надеяться. Все
сорвалось в последний момент. Ему не следовало так жать на педали. Они ведь
ничего не могли знать наверняка. Разведка прибыла на КПП, когда он уже
прошел его. Они включили сирену, и часовой пристрелил его метрах в двадцати
от линии. Упав, он еще шевелился, а потом затих.
- Разнесчастный сукин сын.
- Вот именно, - сказал Лимас.
Фаули не любил Лимаса. Впрочем, узнай Лимас об этом, ему было бы
наплевать. Фаули был из тех, кто состоит в клубах, носит дорогие галстуки,
дорожит реноме спортсмена и делает карьеру в разведке, ведя служебную
переписку.
- Где вы сейчас служите? - спросил Лимас.
- В отделе кадров.
- И вам нравится?
- Чрезвычайно.
- А что теперь будет со мной? На свалку?
- Об этом лучше услышать от самого Контролера.
- Но вы в курсе дела?
- Разумеется.
- Тогда какого черта вы не скажете?
- Извините, старина, - важно проговорил Фаули, и Лимас почувствовал, что
вот-вот сорвется. Но потом решил, что Фаули просто делает вид, будто что-то
знает.
- Ладно, скажите мне только одну вещь, если вы не против: стоит ли мне
подыскивать себе жилье в Лондоне?
Фаули почесал за ухом.
- Не думаю, дружище, не думаю.
- Нет? Ну и слава Богу.
Они припарковались на стоянке возле Кембриджской площади и вместе вошли в
вестибюль.
- У вас, конечно, нет пропуска? Заполните-ка вот этот листок.
- С каких это пор у нас тут пропуска? Маккол знает меня как облупленного.
- Просто новые порядки. Вы же знаете, Цирк разрастается.
Ничего не ответив, Лимас кивнул Макколу и прошел в лифт без всякого
пропуска.
Контролер пожал ему руку со всей осторожностью, точно врач, ощупывающий
кость.
- Вы, должно быть, чудовищно устали, - извиняясь, сказал он. - Садитесь,
пожалуйста.
Все тот же меланхолический голос, занудный и противный. Лимас уселся в
кресло, лицом к оливково-зеленому электрокамину, на котором с трудом
удерживался котелок с водой.
- Холодно, не правда ли? - спросил Контролер.
Он склонился над камином, потирая руки. Из-под черной куртки виднелся
поношенный коричневый джемпер. Лимасу вспомнилась жена Контролера -
маленькая глупая женщина, которая, по-видимому, полагала, что муж занимается
черной работой. Джемпер она, наверное, связала ему сама.
- Холодно и сухо - вот что скверно, - продолжал Контролер. Он подошел к
столу, нажал какую-то кнопку. - Посмотрим, не дадут ли нам кофе. У Джинни
сейчас отпуск, вот что скверно. Они прислали мне какую-то новенькую. И это
просто ужасно.
Он казался меньше ростом, чем помнилось Лимасу, а в остальном ни капли не
изменился. Все та же нарочитая отрешенность, все те же старомодные
выражения, та же боязнь сквозняков; плюс учтивость, соответствующая догмату,
выработанному за тысячи миль от всего, чем жил Лимас. Та же молочно-белая
улыбка, та же деланная скромность, та же конфузливая приверженность стилю
поведения, который сам он якобы находил смешным. И та же банальность во
всем.
Он достал из стола пачку сигарет, предложил Лимасу закурить.
- Довольно дорогие сигареты, - произнес он.
Лимас покорно кивнул, после чего Контролер положил пачку в карман. Они
помолчали. Наконец Лимас сказал:
- Римек мертв.
- В самом деле, - отозвался Контролер таким тоном, словно Лимас удачно
пошутил. - Нам очень не повезло. Чрезвычайно... Наверное, его заложила эта
девица. Как ее... Эльвира? Должно быть, она.
Лимас не стал спрашивать, откуда Контролеру известно про Эльвиру.
- И Мундт пристрелил его, - добавил Контролер.
- Да.
Контролер поднялся и походил по кабинету в поисках пепельницы. Наконец
нашел какую-то, поставил ее на пол между креслами.
- И что вы ощущали? Я имею в виду, когда на ваших глазах застрелили
Римека. Вы ведь все видели, правда?
Лимас пожал плечами.
- Это было чертовски мерзко.
Контролер склонил голову к плечу, полузакрыв глаза.
- Наверное, вы почувствовали еще что-то? Наверняка вы были взбешены. Это
был бы более естественно.
- Да, я был взбешен. А кто на моем месте не взбесился бы?
- Вам нравился Римек? Я имею в виду - как человек?
- Пожалуй что так, - мрачно сказал Лимас. - Думаю, сейчас нет смысла
обсуждать это.
- Как вы провели ночь, вернее, конец ночи после того, как Римека
застрелили?
- Послушайте, в чем дело? - вспыхнул Лимас. - К чему вы клоните?
- Римек был последним, - ответил Контролер, - самым последним из целой
серии жертв. Если мне не изменяет память, все началось с девушки, которую
застрелили у кинотеатра в Вединге. Потом тот человек из Дрездена и аресты в
Йене. Словно десять негритят. А теперь Пауль, Фирек и Лензер - все мертвы.
И, наконец, Римек, - он зловеще улыбнулся. - Довольно существенные потери,
не так ли? Я бы не удивился, узнав, что вы сыты по горло.
- Что это значит - сыт по горло?
- Я подумал, не устали ли вы. Не выдохлись ли?
Наступила долгая пауза.
- Это уж вам решать, - произнес наконец Лимас.
- Мы привыкли не выказывать сочувствия, верно? Да и как иначе? Мы
заражаем друг друга этим бесчувствием, этой безжалостностью, но на самом-то
деле мы не такие. Я имею в виду, что... невозможно быть в действии
бесконечно. Рано или поздно наступает пора, так сказать, уйти с холода... Вы
можете взглянуть на это дело трезво?
Лимас мог. Он взглянул и увидел долгую дорогу за окраиной Роттердама,
долгую прямую дорогу в дюнах и поток беженцев на ней, увидел крошечный
самолет вдалеке за много миль, увидел, как шествие замерло и все уставились
в небо, увидел, как самолет приблизился, четко вырисовываясь над дюнами,
увидел хаос и разверзшуюся бездну ада, когда на толпу обрушились бомбы...
- Контролер, такие разговоры не по мне, - сказал наконец Лимас. - Чего вы
от меня хотите?
- Я хочу, чтобы вы еще некоторое время не уходили с холода.
Лимас ничего не ответил, и Контролер продолжал:
- Этический принцип нашей деятельности, как я его понимаю, базируется на
одной главной предпосылке. А именно на том, что мы никогда не выступаем
агрессорами. Вы находите это справедливым?
Лимас кивнул: все что угодно, лишь бы не отвечать.
- И хотя порой мы делаем недостойные дела, мы всего лишь обороняемся.
Это, я полагаю, тоже справедливо. Мы делаем недостойные дела, чтобы простые
люди здесь и где угодно могли спать спокойно. Или это звучит слишком
романтично? Разумеется, мы иногда делаем крайне недостойные дела. Просто
грязные. - Он по-мальчишески ухмыльнулся. - А в рассуждениях о морали мы
сплошь и рядом прибегаем к некорректным сравнениям: нельзя же, в конце
концов, сравнивать идеалы одной стороны с практическими методами другой.
Лимас растерялся. Ему не раз приходилось слышать, как этот человек нес
всякий вздор, прежде чем засадить кому-нибудь нож под ребро, но ничего
похожего на сегодняшнее еще не бывало.
- Я полагаю, что методы надлежит сравнивать с методами, а идеалы с
идеалами. Я бы сказал, что со времен войны методы - наши и наших противников
- стали практически одинаковыми. Я имею в виду то, что мы не можем
действовать менее безжалостно, чем противололожная сторона, на том лишь
основании, что политика нашего правительства более миролюбива. - Он негромко
посмеялся собственным словам. - Такого просто не может быть.
`О Господи, - подумал Лимас, - как будто я работаю на попов. Но к чему он
все-таки ведет?`
- Вот почему, - продолжал Контролер, - мне кажется, что мы должны
попытаться избавиться от Мун-дта... Да, кстати, - спохватился он,
оборачиваясь к двери, - где же этот чертов кофе?
Он подошел к двери, открыл ее и что-то сказал девице в соседнем
помещении. Вернувшись, он продолжал:
- Мы просто обязаны избавиться от него, если, конечно, это нам удастся.
- Но зачем? У нас больше ничего не осталось в Восточной Германии,
буквально ничего. Вы же сами сказали - Римек был последним. Нам больше
некого там защищать.
Контролер снов.аселв кресло и опустил глаза.
- Это не совсем так, - произнес он наконец. - Но не думаю, что стоит
обременять вас деталями.
Лимас пожал плечами.
- Скажите-ка, - спросил Контролер, - вам не надоела разведка? Простите,
если я повторяюсь. Просто здесь мы, знаете ли, порой с таким сталкиваемся...
Вроде как в авиастроении усталость металла, так, кажется, звучит этот
термин. Ответьте же начистоту.
Лимас подумал о своем утреннем возвращении на самолете и удивился.
- Если вы устали, - добавил Контролер, - нам придется разобраться с
Мундтом как-нибудь иначе. То, что я мог бы вам предложить, прозвучит
несколько необычно.
Девица внесла кофе, поставила поднос на стол и разлила кофе по чашкам.
Контролер подождал, пока она вышла.
- Такая дуреха, - сказал он, обращаясь как бы к самому себе. - Просто
поразительно, что в последнее время они не в состоянии подобрать подходящую.
Скверно, что Джинни выбирает для отпуска такие дни, как нынче.
Он рассеянно помешал сахар.
- Нам нужно дискредитировать Мундта, - сказал Контролер. - Скажите, вы
крепко выпиваете? Виски и всякое такое?
Лимас считал, что хорошо знает Контролера.
- Пью прилично. Больше, чем многие другие, как мне сдается.
Контролер понимающе кивнул.
- А что вам известно о Мундте?
- Он убийца. Год или два назад он был здесь в качестве представителя
Восточногерманской сталелитейной компании. Тогда у нас был тут свой человек
- Мастон.
- Верно.
- Мундт завербовал агента - жену одного из служащих МИДа. И убил ее. Он
пытался убить и Джорджа Смайли. И, разумеется, убил мужа завербованной.
Отвратительный субъект. Юность в гитлерюгенде и прочее. Отнюдь не
коммунист-интеллектуал. Практик. Боец `холодной войны`.
- Вроде нас, - сухо заметил Лимас.
Контролер не улыбнулся.
- Джордж Смайли полностью в курсе дела. Он больше у нас не служит, но,
думаю, вам будет полезно порасспросить его. Сейчас он занимается немецкой
литературой семнадцатого века. Живет в Челси, сразу за Слоан-сквер, на
Байуотер-стрит. Да вы, наверное, знаете?
- Знаю.
- Гийом тоже занимался этим вопросом. Он в отделе Сателлиты-Четыре, на
втором этаже. Боюсь, что с ваших времен здесь все сильно переменилось.
- Пожалуй.
- Проведите с ними денек-другой. Им известно, что я намерен предпринять.
И еще мне хотелось бы пригласить вас к себе на уик-энд. Супруги, к
сожалению, не будет, - добавил он поспешно. - Она ухаживает за больной
матерью. Мы с вами будем вдвоем.
- Спасибо. С удовольствием.
- Там мы сможем хорошенько все обсудить. Славно скоротаем время. Думаю,
это дело принесет вам хорошие деньги. Собственно говоря, любые.
- Благодарю вас.
- Это, разумеется, в том случае, если вы абсолютно уверены, что...
никакой усталости и тому подобное...
- Если дело идет к тому, чтобы убить Мундта, я в игре.
- Вы уверены? - вежливо уточнил Контролер. И затем, задумчиво глядя на
Лимаса, произнес: - Да, судя по всему, вы уверены. Но мне не хотелось бы,
чтобы вы считали себя обязанным делать это. Понимаете, в том мире, в котором
мы существуем, мы слишком быстро выходим за пределы регистров ненависти и
любви. Вроде того как собаки не воспринимают некоторые звуки. И в итоге у
нас остается лишь чувство тошноты, и не хочется больше никому и никогда
причинять страдания. Простите, но разве не это вы почувствовали, когда на
ваших глазах застрелили Карла Римека? Не ненависть к Мундту, не жалость ; к
Римеку, а лишь отупляющую боль, точно от тяжелого удара по телу? Мне
докладывали, что вы потом бродили всю ночь - просто бродили по улицам. Это
верно?
- Да, я гулял.
- Всю ночь?
- Да.
- А что сталось с Эльвирой?
- А Бог ее знает... Но я хотел бы хорошенько врезать Мундту.
- Вот и хорошо... вот и славно. Кстати, если вам случится в ближайшие дни
встретить кого-нибудь из старых друзей, не стоит, я полагаю, обсуждать с
ними то, о чем мы беседовали. На вашем месте, - добавил Контролер, - я бы с
ними и вовсе не стал говорить. Дайте им понять, что мы списали вас со счета.
В каждом деле главное правильно начать, верно?

3. Падение
Мало кого удивило, что Лимаса списали в архив. Как бы то ни было,
рассуждали все вокруг, уже несколько лет в Берлине один провал следовал за
другим, и кто-то должен был за это ответить. Кроме того, он стал староват
для оперативной работы, требующей остроты реакции профессионального
теннисиста. Ли-мас неплохо потрудился во время войны, и никто не забывал об
этом. В Норвегии и Голландии он избежал гибели разве что чудом. По окончании
войны его наградили медалью и отпустили на все четыре стороны. Потом,
понятно, он снова вернулся. Вот только с пенсией ему решительно не повезло.
Бухгалтерия, а именно Элси, допустила в этом отношении утечку информации.
Элси рассказала в буфете, что бедному Алеку Лимасу причитается всего
четыреста фунтов в год, поскольку в его стаже был перерыв. `Такие порядки, -
добавила Элси, - давно пора менять, в конце концов, мистер Лимас отслужил
полный срок, не так ли? Но с них теперь глаз не спускает казначейство, не то
что в былые годы, и они ничего не могли поделать. Даже в те дурные времена,
при Мастоне, дела и то шли лучше`.
Лимас, говорили новички, типичный представитель старой школы: характер,
выдержка, любовь к крикету и французский язык на уровне колледжа. Тут они
заблуждались: по-английски и по-немецки он говорил одинаково свободно,
по-голландски весьма прилично и к тому же терпеть не мог крикет. Правда,
высшего образования у него и впрямь не было.
Контракт Лимаса истекал лишь через несколько месяцев, и его перевели в
расчетный отдел. Расчетный отдел - это не бухгалтерия: там ведутся дела пофи
нансированию операций на континенте, по выплату вознаграждения агентам и
тому подобное. Большую часть здешней работы мог бы выполнять обычные
служащий, если бы не высокая степень секретности, и поэтому расчетный отдел
был одним из подразделений Цирка, слывущих последним пристанищем для
сотрудников, уже практически списанных со счетов.
Лимас катился по наклонной плоскости.
В большинстве случаев этот процесс бывает довольно длительным, но с
Лимасом дело обстояло иначе На глазах у сослуживцев и коллег он стремительнс
превращался из человека, вполне достойно отстраненного от оперативной
работы, в разобиженного жалкого пьянчужку. Произошло это буквально за пару
месяцев. Пьяницам свойственна своеобразная, граничащая с глупостью простота
- особенно когда им случается быть трезвыми, - некая отрешенность от мира,
которую сторонний наблюдатель может принять за робость или неуверенность, и
Лимас достиг этого состояния со сверхъестественной скоростью. Он стал врать
по мелочам, одалживал мелкие суммы у секретарш и не возвращал, опаздывал на
службу или норовил смыться пораньше под каким-нибудь нелепым предлогом.
Сперва сослуживцы терпели его выходки: возможно, его падение пугало их, как,
например, любого из нас пугает вид калек, нищих и инвалидов, потому что мы
боимся, не дай Бог, и сами стать такими. Но в конце концов его нерадивость,
грубая и беспричинная злость отвратили от него всех.
К всеобщему изумлению, Лимас, казалось, вовсе не был огорчен отстранением
от оперативной работы. Его воля словно бы вдруг полностью угасла.
Дебютирующие в разведке сотрудники, твердо убежденные в том, что такая
служба не для простых смертных, с тревогой наблюдали за тем, как он все
более утрачивал человеческий облик. Он все меньше внимания уделял своей
внешности и реакции на него окружающих: завтракал в буфете, что подобало
лишь младшему персоналу, все откровеннее прикладывался к бутылке. От него
веяло одиночеством, трагическим одиночеством деятельных людей, которых
преждевременно отстраняют от деятельности: пловца, вынужденного проститься с
дорожкой, или актера, изгнанного со сцены.
Кое-кто утверждал, что он жестоко просчитался в Берлине, и его агентурную
сеть свернули именно поэтому, но никто ничего не знал наверняка. Все были
единодушны в том, что с ним обошлись с беспримерной жестокостью, даже если
учесть, что отдел кадров и в остальном мало походил на благотворительное
общество. На него показывали пальцем, как указывают на сошедшего со
спортивной арены атлета, и говорили: `Это вон Лимас. Он вляпался в Берлине.
Жутко видеть, как он себя доканывает`.
И вдруг однажды он исчез. Ни с кем не попрощался, даже, судя по всему, с
самим Контролером. Это, собственно говоря, не было особенно удивительным.
Природа тайной службы такова, что прощание с нею, как правило, протекает
отнюдь не в торжественной обстановке и без публичного вручения золотых
часов, но даже по здешним меркам Лимас исчез слишком странно. Произошло это
за несколько дней до истечения его контракта. Элси из бухгалтерии подкинула
еще чуток информации: Лимас затребовал вперед наличными все, что ему
причиталось, а это, по мнению всезнающей Элси, могло означать только одно: у
него были финансовые затруднения. Выходное пособие - а оно не составляло
даже четырехзначной цифры - Лимасу предстояло получить в конце месяца. Его
карточку государственной страховки уже отослали. `Конечно, в отделе кадров
знают, где он живет, но уж они-то никому этого не скажут, на то они и
кадры`, - заключила, фыркнув, Элси.
Затем пошли разговоры о недостаче. Откуда-то (как всегда, неизвестно,
откуда именно) просочилось, что внезапное исчезновение Лимаса было связано с
нехваткой какой-то суммы в расчетном отделе. И довольно приличной (не
трехзначной, стало быть, а четырехзначной, согласно утверждению дамы с
подсиненными волосами, работавшей телефонисткой), и эти деньги вернули почти
полностью, задержав ему выплату пенсии. Многие отказывались поверить в это:
если бы Алек вздумал сорвать куш, говорили они, он изобрел бы что-нибудь
получше, чем махинации с бухгалтерскими счетами. Но те, кто не столь свято
верил в выдающиеся криминальные способности Лимаса, указывали на его
пристрастие к бутылке, на финансовые затруднения из-за ведения холостяцкого
хозяйства и выплаты алиментов, на роковую и непривычную для него разницу
между тем, что ему платили за границей и дома, а главное, на искушение,
которое одолевает человека, имеющего доступ к большим деньгам и знающего,
что его дни в Цирке сочтены. И все сошлись на том, что, если Алек в самом
деле решил погреть руки и попался, с ним покончено раз и навсегда: бюро по
трудоустройству перестанет замечать его, а отдел кадров не выдаст
характеристики или выдаст такую ледяную, что любого потенциального
нанимателя бросит от нее в дрожь. Стоит только допустить промашку, отдел
кадров никогда не позволит тебе забыть о ней и сам тоже не забудет. Если
Алек и впрямь грабанул кассу, гнев отдела кадров будет преследовать его до
могилы, причем они не возьмут на себя даже похоронные расходы.
Недели две после исчезновения Лимаса кое-кто еще задумывался над тем, что
с ним стало. Правда, его прежние друзья давно уже в душе расстались с ним.
Он сделался довольно надоедливым брюзгой, вечно обрушивающим все новые
обвинения на службу и ее руководство и особенно придиравшимся к
`кавалеристам`, которые, как он утверждал, превратили разведку в
разновидность офицерского собрания. И никогда не упускал случая поиздеваться
над американцами и их разведывательной службой. Казалось, он ненавидел их
куда сильнее, чем восточногерманскую разведку, которую упоминал крайне
редко. Лимас неоднократно намекал на то, что именно американцы виноваты в
провале его агентуры, брань по их адресу стала его коньком, и худо
приходилось тому, кто пытался его образумить. И вот даже те, кто давно знал
и любил его, постепенно от него отвернулись. Исчезновение Лимаса вызвало
лишь легкую рябь на воде, а когда подул другой ветер, о нем уже никто не
помнил.
Квартирка у него была крошечная и убогая. Коричневые стены с дешевыми
фотографиями. Вид из нее открывался на серую заднюю стену трехэтажного
магазина, окна которого из соображений эстетики были выкрашены креозотом.
Над магазином проживало итальянское семейство, скандалившее по вечерам и
выбивавшее ковры по утрам. У Лимаса не было вещей, которые могли бы хоть
немного оживить его жилище. Он купил только абажуры на лампочки два
комплекта постельного белья вместо грубой мешковины, предложенной хозяином.
На все остальное он решил не обращать внимания: на цветные занавески, мятые
и не подрубленные, вытертые коричневые дорожки, громоздкую темную мебель
вроде той, что держат в портовых гостиницах. Желтая и дребезжащая газовая
колонка за дополнительный шиллинг снабжала его горячей водой.
Пора было устраиваться на работу. Денег у него не было, буквально ни
гроша. Так что слухи об ограблении кассы, возможно, не лишены были какой-то
подоплеки. Предложения по трудоустройству, сделанные ему Цирком, он счел
отвратительными и совершенно неподходящими. Сперва он решил попытать счастья
в коммерции. Фирма, занимающаяся промышленными поставками клейких веществ,

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован