Силовое противоборство, вооруженное (военное) противоборство и управление

Расчленение России лежит в основе польской политики на Востоке... Поэтому наша возможная позиция будет сводиться к следующей формуле: кто бы не принимал участие в разделе, Польша не должна оставаться пассивной в этот замечательный исторический момент. Задача состоит в том, чтобы заблаговременно хорошо подготовиться физически и духовно... Главная цель – ослабление и разгром России[1]

 

Война – одно из самых сложных и переменчивых явлений, которое в наши дни претерпело коренное изменение сразу в нескольких ипостасях. Для современного представления об изменениях в ВПО принципиально важно понять приоритетность не военных средств управления, прежде всего, связанных с функциями «управления», увеличения собственных возможностей.

Надо признать, что военная сила всегда имела две основные формы своей реализации:

– прямой, военной («со стрельбой»);

– и косвенной, политико-психологической («без стрельбы»), которая, в свою очередь, делится на два вида:

– прямого политико-психологического давления – «эксплицитного» (шантажа);

– косвенного политико-психологического давления – «имплицитного» (скрытой угрозы).

Разница особенно важна между этими двумя видами: именно второй вид – наиболее распространенный и применяемый в современной силовой политике США и их союзников.

Забегая вперед, сразу же скажу: убеждён, что современная война это не «простая» вооруженная борьба или боестолкновение, а масштабное, как правило, длительное, военно-силовое противоборство, в котором использование силы – принципиально, а её части – военной силы – только функционально, по мере необходимости. В этом смысле Россия в настоящее время находится в состоянии войны с западной коалицией, которая использует военную силу осторожно, опасаясь возрастающих рисков эскалации.

Иногда военно-политическое противоборство между государствами и, как следствие, развитие ВПО, рассматривается как простое (физическое) вооруженное противостояние, требующее равенства сил и периодически заканчивающееся военными конфликтами и войнами. В реальной политике такой подход – явное упрощение, которое искажает реальность не только потому, что игнорирует классическую формулу К. Клаузевица о том, что «война – есть расширенное единоборство»[2] (Более того, К. Клаузевиц даже приводит пример двух борцов, использующих разные приёмы), но и не соответствует действительности. Ни в истории человечества – потому, что сплошь и рядом придумывали самые разные силовые средства в политике, а не только вооруженные, например, подкупы или убийства (в т.ч. отравления), – ни, тем более в новейшей истории, когда появились и изобретаются ежедневно сотни силовых (но не военных) способов политики. Иными словами, война и военное противоборство это не всегда и совсем не обязательно вооруженная борьба[3], а сама вооруженная борьба – не единственный, а всего лишь один из видов силового противоборства.

Другая сторона подобной же примивитизации военно-силового противоборства фактическое отрицание войны и вооружённой борьбы на глобальном уровне между Россией и западной военно-политической коалиции. Логика сторонников этого подхода простая: ядерное оружие делает бессмысленным любые стратегии его применения потому, что их последствия делают бессмысленными любые расчёта на политические и иные результаты.

Парадоксально, но этой логики придерживаются и многие военные, прежде всего, принадлежащие нередко к роду РВСН в ВС РФ, не замечая, что подобные рассуждения делают бессмысленным само понятие «военная стратегия», в целом военное искусство и военное планирование. Эта логика, – справедливо считает Дмитрий Верхотуров, – своего рода мощная «таблетка от страха», несколько успокаивая нервы, тем не менее, имеет мощные негативные последствия.

Но, что хуже всего, подобная логика заранее закладывает допустимость ошибок при военном планировании и в военном искусстве – «раз, уж, всё решат «стратеги», то нам-то чего беспокоиться». В результате делаются огромные ошибки в военном строительстве. Такие, например, как недооценка перспектив и последствий развития БПЛА, в том числе ударных, которая привела к отставанию России и потере ею преимуществ не только в 2008 году в войне с Грузии, но и в сирийском военном конфликте[4].

Во-первых, ставка на «ответку» создает вообще нежелание изучать вероятного противника, его боевые и военно-экономические возможности, и сравнивать их с собственными. Внутренняя логика верующих в ядерный удар примерно такова: что бы там вероятный противник ни создал, все равно ведь будет уничтожен, и потому незачем тратить силы на это занятие. Некоторое время назад определенное беспокойство вызывала американская программа ПРО и создание ее передовых морских рубежей на основе системы Aegis, но потом поработало отрицание, которое «доказало», что все это, мол, неэффективно, ракеты не собьют и так далее.

Во-вторых, это отношение блокирует столь немаловажное занятие, как поиск слабых мест собственной армии и флота. Посмотреть на себя глазами противника, найти слабые места и недостатки, которыми он может воспользоваться, и потом усилить их какими-либо способами, – это важный вклад в обороноспособность. Внутренняя логика верующих в «ответку» отметает и это: зачем этим заниматься, когда в случае чего ядерно ударим? Это, кстати, было хорошо видно на примере обсуждения боевых возможностей Балтийского флота.

И тем более отбрасывается и отрицается необходимость выработки новых вариантов военной стратегии, стратегических и оперативно-тактических решений, разработки нового комплекса вооружений и техники, который будет применяться в войне, а не на парадах и выставках. А зачем? Есть же «ответка»!

В-третьих, в военном планировании все же нужно постоянно чувствовать уровень угрозы и динамику ее изменения, постоянно отслеживая, насколько противник близок к переходу к боевым действиям. Но если пребывать под воздействием мощной «таблетки от страха», то можно пропустить момент, когда нужно было действовать в ответ на возросшую степень угрозы. Это дает противнику немаловажные преимущества и возможность получше изготовиться к удару. У нас же уже был период, когда считалось, что враг будет разгромлен на вражеской земле малой кровью. Хорошо известно, чем все это закончилось и какой колоссальный ущерб принесло это самоуспокоение. Это психологические стороны веры в «ответку».

Современное силовое противоборство вполне обоснованно предоставляет осознанный и гибкий выбор правящим кругам, который, как правило, является результатом осмысления в критериях «стоимость-эффективности»: либо прямое вооруженное противостояние, сопряженное неизбежно с высокими экономическим издержками и рисками, либо поиск управленческих, как правило, более эффективных решений, исключающих, например, в ряде случаев даже ответ на агрессию таким же силовым образом (более того, сознательно провоцирующим вооруженную агрессию).

Таким образом в современной политической реальности эта формула «расширенного противоборства» приобретает огромное практическое значение потому, что эффективность государственного (в т.ч. военного) управления непосредственно зависит от того, какую формы и средства ответного действия или противодействия (или даже бездействия, или действия на опережение) выбирает его правящая элита – ассиметричных ответов, либо традиционного (механистического) поведения в силовом противоборстве, когда на одну силу отвечают такой же силой, на один вызов – другим, либо игнорирование вообще какого-то действия и т. д.[5]

В одном случае результат, как правило, зависит от простого соотношения сил, включая духовных и волевых[6], а также отчасти от уровня военного искусства противников. В другом, – результат (ответные действия) является продуктом более тщательного анализа и управленческого решения, предполагающего многовариантность ответных действий, включающих, например, разработку новых средств воздействия (как, например, МИГ-35[7] в дополнение к СУ-35[8] в ответ на создание Ф-35), или возможность даже «поощрения», провоцирования, агрессии (если она оказывается почему-либо выгодной).

Можно сказать, что в стратегии противоборства субъектов ВПО в последние десятилетия произошли радикальные изменения, вызванные не только быстрым расширением всего спектра средств силового давления, но и изобретением многочисленных новых способов их применения. Поэтому в ХХI веке государства всё чаще выбирают не прямое («механистическое», вооруженное) силовое противоборство, а политическое влияние, которое превращается в управление противником, когда рассматривается очень широкий набор силовых средств и мер, среди которых тщательно отбираются наименее затратные и рискованные и наиболее эффективные[9]. В этом случае побеждает уже не грубая сила, а знания, опыт и технологии – политические и военные – противоборства, в форме эффективного управления противником.

Вооруженная борьба в любой из своих форм становится всего лишь одним из многих системных политических средств, используемых во внешней политике управления (принуждения), которое получило название «силовое принуждение» («the power to coerce»)[10]. Так, если говорить собственно о выборе наиболее эффективных форм вооруженной борьбы, то можно привести следующий пример, о котором перед своей казнью рассказал один из наиболее талантливых и влиятельных генштабистов гитлеровской Германии В. Кейтель: «Независимо от спасения армии Паулюса или от её потери, для предотвращения надвигающегося проигрыша всего Восточного похода имелся лишь один выход – стратегическое отступление на самую кратчайшую линию фронта Т. е. от Чёрного моря до Карпат и Чудского озера»[11]. Другими словами, это означало, что ещё до окружения 6-ой армии Германия должна была взять на себя инициативу и обеспечить отход на тысячи километров (!) с тем, чтобы избежать стратегического поражения. Инициатива в данном случае означала бы с точки зрения политики важнейшее (стратегическое) управленческое решение, которое формально означало бы способ уйти от вооруженного противоборства, как минимум, на какое-то время, отдав противнику занятые уже территории и огромные ресурсы.

На выбор стратегии действий – управленческой или симметрично-силовой – влияют особенности формирования современной ВПО, которые зависят уже не только от политики главных субъектов (сильнейших государств), но и других факторов. Более того, важно помнить, что сам процесс формирования современной ВПО происходит параллельно с развитием всех его субъектов, тенденций и факторов, иногда развивающихся с разной скоростью и даже разнонаправлено[12]. Эта картина развития мировых процессов предоставляет управленческим решениям широчайший выбор ответных действий от набора средств и способов применения «мягкой силы» до набора использования прямого физического насилия. Так, если противостояние США и КНДР в 2019 году нарастало, то в то же время (и по другим причинам) нарастало и противостояние США и Ирана, рост противоречий между ЕС и США. В данном случае «смыкание» последних двух процессов для Ирана имело большое значение, ибо позволило ему апеллировать не только к Китаю и России, но и странам Западной Европы.

Причем зависимости эти взаимные и могут быть выражены следующим образом: военно-политическое и экономическое усиление того или иного субъекта ВПО не всегда пропорционально усиливает его влияние в мире, которое во многом зависит от политической стратегии страны в данное время и в данном месте (хотя, как правило, эти процессы развиваются параллельно и прямо пропорционально). Это очень хорошо видно на примере Китая и Индии, чьё демографическое, экономическое и технологическое усиление в последние годы привело к резкой активизации внешней и военной политики (КНР и Индия за последние годы в несколько раз увеличили закупки и производство ВВСТ, а также военные расходы, которые стали крупнейшими после США в мире – 215 и 65 млрд долл. соответственно), однако прямо пропорционально не отразилось на способности этих стран влиять на формирование ВПО в мире[13]. И Китай, и Индия очень осторожно проецируют свою возросшую мощь во влияние в регионах, которые не прилегают непосредственно к их границам.

Таким образом, мировой опыт показывает, что существует множество силовых, но не военных средств (политико-дипломатических, информационных и пр.) силового принуждения, которые объединены под общим понятием «управления», где собственно военное управление является не главным и не самым эффективным средством силовой политики[14].

И, наоборот, использование военных средств в целях вооружённой борьбы, как правило, ведёт к резкому сокращению национальных ресурсов, а иногда и полной катастрофе, а, в конечном счёте и влияния на формирование МО и ВПО. В ходе зимней кампании в России в 1941–1942 годах, например, Германия теряла ежемесячно по 100–150 тысяч солдат. Как писал В. Кейтель, «борьба за людей тогда только началась и уже никогда не прекращалась…, а все меры не могли восполнить потери, так что дивизии пришлось сократить с 9 батальонов до 7, одновременно пополнив их за счёт нестроевых частей»[15]. В результате этой войны Германия на несколько десятилетий была фактически выброшена из числа ведущих государств, определяющих МО и ВПО, не восстановив до конца свои возможности и суверенитет до сегодняшнего дня. Этот пример достаточно показателен и иллюстрирует, что не военными средствами Германия до сентября 1939 года сумела добиться значительно больше, чем военными в 1939–1945 годах.

Очень похожая ситуация в современной ВПО сегодня формируется под влиянием силовой политики США, которые открыто демонстрируют готовность компенсировать относительное падение своего экономического и политического влияния в мире с помощью военной силы, игнорируя откровенно даже нормы собственного законодательства (не говоря уже о международных нормах). В настоящее время США используют вооруженные силы как минимум в семи конфликтах: в Афганистане, Ираке, Сирии, Йемене, Сомали, Ливии и Нигере. Конституционность или попросту законность действий военного ведомства США не выдерживает никакой критики. Ещё в начале XIX века Конгресс принял закон, позволяющий вести военные действия на основе так называемых «Разрешений на использование вооруженных сил». Они не требуют декларации войны и не ограничивают американское правительство в ведении войн только против враждебных стран, начавших их первыми.

После окончания Второй мировой войны все последующие вооруженные конфликты США осуществлялись на основе нигде не упомянутых в Конституции и вряд ли вообще ей соответствующих «разрешений». Корея, Вьетнам, затем Ирак, Югославия, Афганистан и снова Ирак, не считая бесчисленных мелких конфликтов, – в каждом из этих случаев Конгресс по просьбе президента подписывал мало что значащую бумагу, которая при этом давала исполнительной власти почти безграничные полномочия для ведения военных действий.

Но и такая максимально комфортная ситуация со временем стала тяготить президентов США и их военных советников. В период длительной вьетнамской войны Белый дом просто-напросто не спрашивал мнение Конгресса, наращивая военные действия без одобрения со стороны законодателей. В итоге это вынудило конгрессменов в 1973 году принять Резолюцию о разделении военных полномочий. Согласно новому законопроекту, американский президент имеет право в единоличном порядке вести военные действия в течение лишь 48 часов. Конгресс может разрешить их продление на срок не более 60 дней. Либо законодатели должны принять отдельное «разрешение», в случае чего конфликт может продолжаться неопределенно долго. В ином случае вооруженное противостояние необходимо остановить. Примечательно, что даже такие символические ограничения для действий исполнительной власти на практике не работают. Так, противники войны в Йемене в Конгрессе США запретили участие США, но и этот прямой запрет исполнительная власть игнорирует.

Таким образом применение военной силы США в качестве инструмента политики «силового принуждения» не ограничено ни политическими установками стратегии безопасности, ни правовыми нормами, более того, прямо ими стимулируется. Военно-политические соображения («война») занимают доминирующее положение в отношении «политики». Не военные средства оказываются предпочтительнее военных в двух случаях: во-первых, когда критерий «стоимость-эффективность» оказывается в их пользу, а, во-вторых, когда риски применения военной силы перевешивают соображения национальной безопасности. Но даже в обеих случаях военная сила рассматривается в США в качестве обязательной части силовой политики.

 

_________________________________

[1] Военная доктрина Генерального штаба Польши от 1938 года:

[2] Клаузевиц, Карл фон…, с. 27.

[3] Вооруженная борьба – зд.: основной вид противоборства в войнах, военных конфликтах, вооруженных восстаниях, мятежах, путчах и т. д. с применением сил и средств ведения военных действий в различных масштабах.

[4] Фомичёв О. Ударные дроны: РФ отстает даже от Ирана // ВПК, 2020, №15 (828) от 21–27 апреля, сс. 6–7.

[5] Подберёзкин А.И., Александров М.И., Родионов О.Е. и др. Мир в ХХI веке: прогноз развития международной обстановки по странам и регионам: монография. М.: МГИМО-Университет, 2018. 768 с.

[6] Подберёзкин А.И. Военно-политические перспективы развития России в ХХI веке. М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018. 1599 с.

[7] МИГ-35 – высокоманёвренный многофункциональный истребитель-бомбардировщик поколения 4++ (по кодификации НАТО: «Fulcrum-F» – «точка опоры»), характеристики которого максимально приближены к пятому поколению, Предназначен для завоевания господства в воздухе и нанесения эффективных ударов высокоточным оружием по наземным и надводным целям из-за пределов зоны противовоздушной обороны (ПВО) противника.

[8] Су-35 – (по кодификации НАТО: Flanker-Е+-«Фланкёр») – российский многоцелевой сверхманёвренный истребитель-бамбардировщик поколения 4++. Производится с 2008 года. К 2019 году поступило в ВКС 100 единиц.

[9] В принципе это же имел ввиду ещё К. Клаузевиц, говоря о «расширенном противоборстве». См.: К. Клаузевиц цитируется по работе: Клаузевиц, карл фон. «О войне». М.: АСТ, 2019, с. 27.

[10] L. Gompert, Hans Binnendijk. The Power to Coerce. Countering Adversaries Without Going to War. Cal., RAND, 2016. P. 1–40.

[11] Кейтель В. Размышления перед казнью. М.: Вече, 2017, с. 333.

[12] Усложнение структуры МО подробнее описано в работе: Стратегическое сдерживание: новый тренд и выбор российской политики: монография / А.И. Подберёзкин, М.В. Александров, К.П. Боришполец и др. М.: МГИМО-Университет, 2019. 659 с.

[13] Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные перспективы развития России в ХХI веке. М.: Издательский дом «Международные отношения», с. 119–141.

[14] Стратегическое сдерживание: новый тренд и выбор российской политики: монография / А.И. Подберёзкин, М.В. Александров, К.П. Боришполец и др. М.: МГИМО-Университет, 2019. 656 с.

[15] Кейтель В. Размышления перед казнью. М.: Вече, 2017, с. 311.

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован