21 декабря 2001
131

СКАЗКА



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Клиффорд Саймак `Город`
Сliffоrd D. Simаk, `Сity`, 1952.

(~?~ - itаliс);(@?@ - bоld)









~Памяти Вихря
(он же Нэтэниель)~


ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Перед вами предания, которые рассказывают Псы, когда ярко
пылает огонь в очагах и дует северный ветер. Семьи собираются в кружок,
и щенки тихо сидят и слушают, а потом рассказчика засыпают вопросами.
- А что такое Человек? - спрашивают они.
Или же:
- Что такое город?
Или:
- Что такое война?
Ни на один из этих вопросов нельзя дать удовлетворительный
ответ. Есть предположения, гипотезы, есть много остроумных догадок, но
положительных ответов нет.
Сколько сказителей вынуждены были прибегнуть к избитому
объяснению: дескать, это все вымысел, на самом деле ни Человека, ни
города никогда не существовало. И кто же ищет истины в обыкновенной
сказке? Сказка должна быть увлекательной, и все тут.
Возможно, для щенков достаточно такого ответа, но мы не можем
им довольствоваться. Потому что и в обыкновенных сказках сокрыто зерно
истины.
Предлагаемый цикл из восьми преданий известен в устной
передаче уже много столетий. Соотнести его начало с какими-либо
исторически известными событиями не представляется возможным, и даже
самое тщательное исследование не позволяет выявить те или иные стадии в
его развитии. Не подлежит сомнению, что многократный пересказ должен
был повлечь за собой стилизацию, однако проследить направление этой
стилизации мы не можем.
О древности преданий и о том, что они, как утверждают некоторые
авторы, не обязательно складывались Псами, говорит обилие темных мест -
слов и выражений ли, (и, что хуже всего, идей), в которых нет, а возможно,
никогда и не было никакого смысла. От тысячекратного повторения эти
слова и выражения стали привычными, им даже приписывают некий смысл
в контексте. Но мы не располагаем средствами, чтобы определить,
приближаются ли эти предположительные трактовки хоть в какой-то мере к
подлинному значению толкуемых слов.
Настоящее издание цикла не следует понимать как попытку
включиться в многочисленные специальные дискуссии о том, существовал
ли Человек на самом деле, о загадочном понятии `город`, о различных
толкованиях слова `война` и обо всех прочих вопросах, которые неизбежно
будут сверлить мозг исследователя, вознамерившегося привязать предания
к каким-либо историческим явлениям или фундаментальным истинам.
Единственная цель этого издания - представить полный и
неискаженный текст преданий в их нынешнем виде. Комментарий к каждой
главе призван только познакомить с основными гипотетическими
положениями без попытки подвести читателя к тому или иному выводу.
Тем, кто хочет более основательно разобраться в преданиях или
высказанных по этому предмету точках зрения, мы рекомендуем
обратиться к развернутым исследованиям, вышедшим из-под пера куда
более компетентных Псов, чем составитель данного сборника.
Обнаруженные недавно фрагменты объемистого, судя по всему,
литературного произведения дали пищу для новых попыток приписать
авторство хотя бы части преданий не Псам, а мифическому Человеку.
Однако пока не доказан сам факт существования Человека, вряд ли есть
смысл связывать с ним упомянутую находку.
Особенно знаменательно - или странно, в зависимости от точки
зрения, - то, что название (?) найденного произведения совпадает с
названием одного из преданий представленного здесь цикла. Разумеется,
само это слово лишено какого-либо смысла.
Естественно, все упирается в вопрос: жило ли вообще на свете
такое существо - Человек? Поскольку на сегодняшний день нет
положительных данных, будет разумнее исходить из того, что такого
существа не было, что действующий в преданиях Человек - плод вымысла,
фольклорный персонаж. Вполне возможно, что на заре культуры Псов
возник образ Человека как родового божества, к которому Псы обращались
за помощью и утешением.
В противовес такому трезвому взгляду кое-кто склонен видеть в
Человеке настоящего бога, пришельца из некой таинственной страны или
из другого измерения, который явился в наш мир, чтобы помогать нам, а
затем вернулся туда, откуда пришел.
И, наконец, есть мнение, что Человек и Пес вместе вышли из
животного царства, сотрудничали и дополняли друг друга в становлении
единой культуры, но потом, в незапамятные времена, их пути разошлись.
Многое в преданиях вызывает недоумение, но больше всего озадачивает
благоговейное отношение к Человеку. Обыкновенному читателю трудно
поверить, чтобы речь шла всего лишь о сказительском приеме. Перед нами
нечто гораздо большее, нежели зыбкое почтение к родовому божеству;
чутье подсказывает, что это благоговение коренится в ныне забытом
веровании или ритуалах доисторической поры. Конечно, теперь трудно
рассчитывать на то, что удастся решить хоть один из множества связанных
с преданиями спорных вопросов. Итак, предания перед вами, можете
читать их для развлечения, или как исторические свидетельства, или в
поисках скрытого смысла. Но широкому читателю настоятельно советуем
не принимать их слишком всерьез, иначе вам грозит полное
замешательство, если не помешательство.



Комментарий к первому преданию.

Из всего цикла первое предание, несомненно, самое трудное для
неискушенного читателя. И не только из-за непривычной лексики: поначалу
и ход мыслей, и сами мысли представляются совершенно чуждыми.
Возможно, причина та, что ни в этом, ни в следующем предании Псы не
участвуют и даже не упоминаются.
С первой же страницы на голову читателя обрушивается
чрезвычайно странная проблема, и не менее странные персонажи
занимаются ее решением. Зато, когда одолеешь это предание, все
остальные покажутся куда проще. Через все предание проходит понятие
`город`. Что такое город и зачем он был нужен, до конца не выяснено,
однако преобладает взгляд, что речь шла о небольшом участке земли, на
котором обитало и кормилось значительное количество жителей. В тексте
можно найти некие доводы, призванные обосновать существование города,
однако Разгон, посвятивший всю жизнь изучению цикла, убежден, что мы
тут имеем дело просто-напросто с искусной импровизацией древнего
сказителя, попыткой сделать немыслимое правдоподобным. Большинство
исследователей согласно с Разгоном, что приводимые в тексте доводы не
сообразуются с логикой, а кое-кто, в частности Борзый, допускает, что
перед нами древняя сатира, смысла которой теперь уже не восстановишь.
Большинство авторитетов в области экономики и социологии полагает
организацию типа города немыслимой не только с экономической, но и с
социологической, и психологической точек зрения. Никакое существо с
высокоразвитой нервной системой, необходимой для создания культуры,
подчеркивают они, не могло бы выжить в столь тесных рамках.
По мнению упомянутых авторитетов, такой опыт привел бы к
массовым неврозам, которые в короткий срок погубили бы построившую
город цивилизацию. Борзый считает, что первое предание по сути является
самым настоящим мифом, следовательно, ни одну ситуацию, ни одно
утверждение нельзя понимать буквально, все предание насыщено
символикой, ключ к которой давно утрачен. Но тут озадачивает такой факт:
если перед нами и впрямь сугубо мифическая концепция, то почему же она
не выражена посредством характерных для мифа символических образов.
Обычному читателю трудно усмотреть в сюжете какие-либо признаки, по
которым мы узнаем именно миф.
Пожалуй, из всего цикла первое предание самое нескладное,
неуклюжее, несуразное, в нем нет и намека на утонченные чувства и
возвышенные идеалы, которые украшают изящными штрихами другие
части цикла. Весьма озадачивает язык предания. Обороты вроде
классического `пропади он пропадом` не одно столетие ставят в тупик
семантиков, и в толковании многих слов и оборотов мы по сей день не
продвинулись ни на шаг дальше тех исследователей, которые впервые
серьезно занялись публикуемым циклом. Правда, терминология, связанная
непосредственно с Человеком, в общих чертах расшифрована.
Множественное число от слова `Человек` - люди; собирательное
обозначение для всего этого мифического племени - род людской; она -
женщина, или жена (возможно, некогда эти термины различались по
смысловым оттенкам, но теперь их можно считать синонимическими); он -
мужчина, или муж; щенки - дети, девочки и мальчики.
Кроме понятия `город`, встречаются еще понятия, совершенно
несовместимые с нашим укладом, противные самой нашей сути, - мы
говорим о войне и убийстве. Убийство - процесс, обычно сопряженный с
насилием, путем которого одно живое существо пресекает жизнь другого
существа. Война, как явствует из контекста, представляла собой массовое
убийство в масштабах, превосходящих всякое воображение. Борзый в своем
труде о настоящем цикле утверждает, что вошедшие в него предания
намного древнее, чем принято считать. Он убежден, что такие понятия, как
война и убийство, никак не сообразуются с нашей нынешней культурой, что
они сопряжены с эпохой дикости, о которой нет письменных свидетельств.
Резон - один из немногих, кто полагает, что предания основаны на
подлинных исторических фактах и что род людской действительно
существовал, когда Псы еще находились на первобытной стадии, -
утверждает, будто первое предание повествует о крахе культуры Человека.
По его мнению, дошедший до нас вариант - всего лишь след более
обширного сказания, величественного эпоса, который по объему был равен
всему нынешнему циклу, а то и превосходил его. Трудно допустить, пишет
он, чтобы такое грандиозное событие, как гибель могущественной
машинной цивилизации, могло быть втиснуто сказителями той поры в
столь тесные рамки. На самом деле, говорит Резон, перед нами лишь одно
из многих преданий, посвященных этому предмету, и похоже, что до нас
дошло далеко не самое значительное.



I.

ГОРОД

Грэмп Стивенс сидел в шезлонге и смотрел на работающую
косилку, чувствуя, как ласковое солнце прогревает его кости. Косилка
дошла до края лужайки, поквохтала, словно довольная курица, аккуратно
развернулась и покатила в обратную сторону. Мешок для скошенной травы
заметно набух.
Внезапно косилка стала и возбужденно защелкала. Тотчас
откинулась крышка сбоку, и высунулась крановидная рука. Кривые
стальные пальцы пошарили в траве, торжествующе подняли камень,
бросили его в маленький ящик и вернулись под крышку. Косилка лязгнула,
потом тихо загудела и пошла дальше окашивать ряд.
Грэмп проводил ее недовольным ворчанием.
В один прекрасный день, сказал он себе, эта штуковина, пропади
она пропадом, возьмет да свихнется из-за какой-нибудь промашки.
Он откинулся на спину и перевел взгляд на выбеленное солнцем
небо. В далекой выси мчался куда-то вертолет. В эту минуту в доме ожило
радио, и над лужайкой раскатилась дикая какофония. Грэмп вздрогнул и
сжался в комок.
У юного Чарли, пропади он пропадом, очередной сеанс твича...
Косилка прогудела рядом с шезлонгом, и Грэмп метнул в нее
злобный взгляд.
- Автоматика, - сообщил он небу. - Кругом одна сплошная
автоматика. Скоро дойдет до того, что подзовешь машину, пошепчешь ей
на ухо, и она помчится выполнять приказание.
Сквозь какофонию из окна пробился нарочито звонкий голос его
дочери:
- Папа!
Грэмп поежился.
- Да, Бетти.
- Папа, ты уж, будь любезен, отодвинься, когда косилка дойдет до
тебя. Не пытайся ее переупрямить. Это ведь всего- навсего машина.
Прошлый раз ты сидел как вкопанный, она то с одной, то с другой стороны
заходила, а ты хоть бы пошевельнулся.
Он промолчал и несколько раз клюнул носом - пусть подумает, что
он задремал, и оставит его в покое.
- Папа, - повторил пронзительный голос. - Ты меня слышишь?
Не помогла уловка...
- Слышу, слышу. Я как раз хотел отодвинуться.
Грэмп медленно поднялся, тяжело опираясь на трость. Пусть видит,
какой он старый и дряхлый, может, совестно станет. Да только надо меру
соблюдать. Если она поймет, что он вполне может обходиться без трости,
ему сразу найдется работенка. Если же он переиграет, она опять напустит
на него этого дурацкого врача. Ворча себе под нос, он передвинул шезлонг
на выкошенный участок. Косилка поравнялась с ним и злорадно фыркнула.
- Ты у меня когда-нибудь дождешься, - сказал ей Грэмп. - Врежу
так, что все шестеренки полетят.
Косилка погудела в ответ и невозмутимо покатила дальше.
Только он хотел сесть, как в дальнем конце заросшей улицы что-то
заскрежетало и закряхтело. Грэмп поспешил выпрямиться и прислушался.
Опять... На этот раз более явственно - гулкое чихание норовистого мотора,
лязг разболтанных металлических частей.
- Автомобиль! - завопил Грэмп. - Автомобиль, чтоб мне было
пусто!
Он сорвался с места, но тут же вспомнил о своей немощности и
сбавил ход.
- Небось Уле Джонсон, говорил он себе, ковыляя к воротам. Только
у этого психа и остался еще автомобиль. Не желает с ним расставаться,
чертов упрямец.
Это был Уле.
Грэмп подоспел к воротам как раз в ту минуту, когда из-за угла,
подпрыгивая на ухабах, выехал древний, весь в ржавчине, разбитый
рыдван. Из перегревшегося радиатора со свистом вырывался пар, а
выхлопная труба, потерявшая глушитель лет пять или больше тому назад,
извергала клубы синего дыма. Уле важно восседал за рулем. Весь
внимание, он старался обойти самые глубокие выбоины. но не так-то
просто было высмотреть их сквозь завладевший улицей густой бурьян.
Грэмп помахал тростью.
- Привет, Уле!
Поравнявшись с ним, Уле дернул ручной тормоз, машина
поперхнулась, лязгнула всеми частями, кашлянула и замолкла, издав
напоследок сиплый вздох.
- Чем заправляешь? - спросил Грэмп.
- Всего помаленьку, - ответил Уле. - Керосин, спиртец, солярка -
нашел остатки в старой бочке.
Грэмп восхищенно смотрел на бренную конструкцию.
- Да...было время, сам держал машину, сто миль в час развивала.
- И эта бегает, - отозвался Уле. - Было бы только горючее да
запасные части. Года три-четыре назад я еще бензин доставал, теперь-то
его давно уже не видно. Кончили производить небось. Дескать, для чего
бензин, когда есть атомная энергия.
- Во-во, - подхватил Грэмп. - И ничего не возразишь. Да только
атомная, она ведь ничем не пахнет, а для меня нет на свете ничего слаще,
чем запах бензина. Со всеми этими вертолетами и прочими премудростями
путешествия совсем романтики лишились.
Он покосился на громоздящиеся на заднем сиденье корзины и
ящики.
- Овощишками нагрузился?
- Ага, - подтвердил Уле. - Молочная кукуруза, молодая
картошечка, три-четыре корзины помидоров. На продажу везу.
Грэмп покачал головой.
- Пустая затея, Уле. Никто не возьмет. Теперь все вбили себе в
голову, что для стола одна только гидропоника годится. Гигиенично, мол, и
вкус потоньше.
- А я так гроша ломаного не дал бы за ту дрянь, что они в своих
банках выращивают, - воинственно объявил Уле. - В рот взять противно! Я
Марте всегда так говорю: чтобы в еде настоящее свойство было, ее надо в
земле выращивать.
Он опустил руку и повернул ключ зажигания.
- Не знаю даже, стоит ли пытаться ехать в город, - продолжал он. -
Вон ведь как дороги запустили, то есть никакого глазу нет. Вспомни нашу
автостраду двадцать лет назад: гладкая, ровная, чуть что - новый бетон
клали, зимой непрестанно снег очищали. Ничего не жалели, большие
деньги тратили, чтобы только движение не прерывалось. А теперь начисто
о ней забыли. Бетон весь потрескался, местами и вовсе повыкрошился.
Куманика растет. Сегодня на пути сюда пришлось выходить из машины и
распиливать дерево, прямо поперек шоссе лежало.
- Да уж чего хорошего, - кивнул Грэмп.
Мотор вдруг ожил, прокашлялся, закряхтел, откуда-то снизу
вырвалось густое облако синего дыма, затем машина рывком стронулась с
места и запрыгала по ухабам.
Грэмп проковылял обратно к шезлонгу и обнаружил, что полотно
насквозь мокрое. Автоматическая косилка кончила подстригать газон и
теперь, размотав шланг, поливала лужайку. Бормоча ругательства, Грэмп
зашел за дом и опустился на скамейку около заднего крыльца. Он не любил
здесь сидеть, но ведь больше нигде нет спасения от этой механической
уродины... Взять хоть этот вид: сплошь пустые, заброшенные дома, все
палисадники бурьяном поросли. Правда, одно преимущество есть: можно
внушить себе, что ты туг на ухо, и забыть о каскадах твича, изрыгаемых
приемником. Из-за дома донесся чей-то голос:
- Билл! Билл, ты где?
Грэмп повернул голову:
- Здесь я, Марк, здесь. Прячусь от этой чертовой косилки.
Из-за угла появился Марк Бейли, он пыхтел сигаретой, которая
грозила подпалить его косматые баки.
- Что-то ты рано сегодня, - заметил Грэмп.
- Сегодня не придется нам сыграть, - ответил Марк.
Он доковылял до скамейки, сел рядом с Грэмпом и добавил:
- Уезжаем...
Грэмп стремительно обернулся.
- Уезжаете?
- Ага. Перебираемся за город. Люсинда наконец уломала Герба.
Всю голову ему продолбила, дескать, там такие чудесные участки, и все
переезжают, зачем же нам от людей отставать.
Грэмп судорожно глотнул.
- А в какое место?
- Не знаю точно, - ответил Марк. - Еще не бывал там. Где-то на
севере. На каком-то озере, что ли. Десять акров отмерили. Люсинда на
сотню замахнулась, но тут Герб уперся, мол, хватит и десяти. И то, столько
лет городским палисадником обходились.
- Бетти тоже на Джонни наседает, - сообщил Грэмп. - Но он стоит
насмерть. Не могу, говорит, и все тут. Дескать, на что это будет похоже,
если он, секретарь Торговой палаты, и вдруг бросит город.
- И что это на людей нашло, - продолжал Марк. - Прямо
помешательство какое-то.
- Уж это точно, - подтвердил Грэмп. - Помешались на деревне все
как один. Вон, посмотри...
Он взмахнул рукой, показывая на ряды заброшенных домов.
- Давно ли тут все цвело, что ни дом - загляденье. И какие славные
соседи были. Хозяйки бегали друг к другу за кулинарными рецептами. А
мужчины выйдут траву подстригать - глядишь, косилки уже забыты, а они
стоят все вместе, языки чешут. Дружно жили, чего там. А теперь - сам
видишь...
Марк заторопился.
- Ну, мне пора, Билл. Я ведь только для того и заглянул, чтобы
сказать тебе, что мы снимаемся. Люсинда велела мне вещи укладывать.
Заметит, что меня нет, сразу надуется.
Грэмп тяжело поднялся и протянул ему руку.
- Забежишь еще? Сыграем разок напоследок?
Марк покачал головой.
- Нет, Билл, боюсь, уже не смогу забежать.
Они неловко обменялись рукопожатием.
- Да-а, там уж я не поиграю, - уныло произнес Марк.
- А я? - сказал Грэмп. - Мне без тебя тоже не с кем...
- Ну всего, Билл.
- Всего, - отозвался Грэмп.
Марк, прихрамывая, скрылся за углом, и Грэмп, проводив друга
взглядом, почувствовал, как безжалостная рука одиночества коснулась его
ледяными пальцами. Страшное одиночество... Одиночество старости,
отжившей свой век. Да-да, так оно и есть - пора на свалку. Его место в
другой эпохе, он превысил свой срок, зажился на свете.
С туманом в глазах он нащупал прислоненную к скамейке трость и
поплелся к покосившейся калитке, за которой простиралась безлюдная
улица.


Годы текли слишком быстро. Годы, которые принесли с собой
семейные самолеты и вертолеты, предоставив забытым автомашинам
ржаветь, дорогам - приходить в негодность. Годы, которые с развитием
гидропоники положили конец земледелию. Годы, которые свели на нет
хозяйственное значение ферм и сделала землю дешевой. Годы, которые
изгнали горожан в сельскую местность, где добрая усадьба стоила меньше
жалкого городского участка. Годы, которые внесли переворот в
строительство, так что семьи преспокойно бросали старое жилье и
переходили в новые, по индивидуальным проектам дома стоимостью вдвое
меньше довоенных, а не понравилось что-нибудь или тесно показалось - за
небольшую плату переделают, перекроят по своему вкусу.
Грэмп фыркнул. Дома, которые можно перестраивать каждый год,
словно мебель переставил...Что это за жизнь?
Он медленно брел по пыльной тропинке. Всего несколько лет назад
тут была оживленная улица, а теперь? Улица призраков, сказал он себе,
маленьких неуловимых призраков, шелестящих в ночи. Призраки
резвящихся детей, призраки опрокинутых тележек и трехколесных
велосипедов. Призраки судачащих домохозяек. Призраки приветственных
возгласов. Призраки пылающих каминов и коптящих в зимнюю ночь
дымоходов...
Облачка пыли вились вокруг его башмаков и белили отвороты
брюк.
Вот и дом старины Адамса, на той стороне. Как Адамс им
гордился! Широченные окна, облицовка из серого дикого камня... Теперь
камень зеленый от ползучего мха, разбитые окна - словно ощеренные
пасти. Бурьян заполонил лужайку, забрался на крыльцо; высокий вяз уперся
ветвями во фронтон. Грэмп еще помнил тот день, когда Адамс посадил его.
Он остановился посреди заросшей улицы - ноги по щиколотку в
пыли, руки сжимают трость, глаза плотно закрыты...
Через дымку лет донеслись до него крики играющих детей,
тявканье ворчливой дворняжки с соседнего двора, где жили Конрады. А вот
и Адамс, голый по пояс, орудует лопатой - яму готовит, и рядом лежит на
траве деревце, корни мешковиной обернуты.
Май 1946 года. Сорок четыре года назад. Они с Адамсом только
что вернулись домой с войны...
Звук шагов, приглушенных пылью, заставил Грэмпа испуганно
открыть глаза.
Перед ним стоял молодой мужчина лет тридцати или около того.
- Доброе утро, - поздоровался Грэмп.
- Надеюсь, я вас не напугал? - сказал незнакомец.
- Вы видели, как я стою тут болван болваном, с закрытыми
глазами?
Молодой человек кивнул.
- Я вспоминал, - объяснил Грэмп.
- Вы тут живете?
- Да, на этой самой улице. Последний здешний обитатель, можно
сказать.
- Тогда вы, может быть, поможете мне.
- Постараюсь, - ответил Грэмп.
Молодой человек замялся.
- Понимаете... Дело в том... Ну, в общем, я совершаю, как бы это
сказать, что- то вроде сентиментального паломничества...
- Понятно, - сказал Грэмп. - Я тоже.
- Моя фамилия Адамс, - продолжал незнакомец. - Мой дед жил
где-то здесь. Может быть...
- Вот этот дом, - показал Грэмп.
Они постояли молча.
- Славный уголок был. - заговорил наконец Грэмп. - Вон то дерево
ваш дедушка посадил сразу после того, как с войны приехал. Мы с ним всю
войну вместе прошли и вместе вернулись. И погуляли же мы в тот день...
- Жаль, - произнес молодой Адамс. - Жаль...
Но Грэмп словно и не слышал его реплики.
- Так вы говорите, ваш дед! Я что-то потерял его из виду.
- Умер, - ответил молодой Адамс. - Уже много лет назад.
- Помнится, он влез в атомные дела, - сказал Грэмп.
- Совершенно верно, - с гордостью подтвердил Адамс. - Сразу
подключился, как только началось промышленное применение. После
Московского соглашения.
- Это когда они порешили, что воевать больше невозможно.
- Вот именно.
- В самом деле, - продолжал Грэмп. - как воевать, когда не во что
целиться.
- Вы подразумеваете города? - сказал Адамс.
- Ну да. И ведь как все чудно вышло... Сколько ни пугали
атомными бомбами - хоть бы что, все равно за город все держались. А
стоило предложить им дешевую землю и семейные вертолеты, так и
кинулись врассыпную, чисто кролики, чтоб им...


Джон Дж. Вебстер решительно поднимался по широким ступеням
ратуши, когда его догнал и остановил оборванец с ружьем под мышкой.
- Привет, мистер Вебстер.
Несколько секунд Вебстер озадаченно рассматривал ходячее
огородное пугало, потом лицо его расплылось в улыбке.
- А, это ты, Леви. Ну, как дела?
Леви Льюис осклабился, обнажив щербатые зубы.
- Ничего, так себе. Сады все гуще, молодые кролики нагуливают
вес.
- Ты случайно не причастен к этой заварухе с брошенными
домами? - спросил Вебстер.
- Никак нет, ваша честь, - отчеканил Леви. - Мы, скваттеры, ни в
чем дурном не замешаны. Мы все люди богобоязненные, законопослушные.
А дома эти занимаем только потому, что нам ведь больше негде жить. И
кому вред от того, что мы селимся там, где все равно никто не живет.
Полиция знает, что мы не можем за себя постоять, вот и валит на нас все
кражи и прочие безобразия. Делает из нас козлов отпущения.
- Ну, тогда ладно, - ответил Вебстер. - А то ведь начальник
полиции хочет сжечь заброшенные дома.
- Пусть попробует. - сказал Леви. - Только как бы сам не обжегся.
Развели огороды в банках, заставили нас фермы бросить, но уж дальше мы
ни на шаг не отступим.
Сплюнув на ступеньку, он продолжал:
- Случайно у вас нет при себе какой- нибудь мелочи? У меня
совсем патронов не осталось, а тут эти кролики...
Вебстер сунул два пальца в жилетный карман и выудил
полдоллара.
Леви ухмыльнулся.
- Вы сама щедрость, мистер Вебстер. Доживем до осени, я вас
белками завалю.
Скваттер козырнул на прощание и зашагал вниз по ступенькам;
ствол ружья поблескивал на солнце. Вебстер повернулся и вошел в здание.
Заседание муниципального совета было в полном разгаре.
Начальник полиции Джим Максвелл стоял около стола, мэр Пол
Картер говорил, обращаясь к нему:
- Тебе не кажется, Джим, что с твоей стороны несколько
опрометчиво настаивать на таких мерах?
- Нет, не кажется, - ответил начальник полиции. - Изо всех домов
только два или три десятка заняты законными владельцами, точнее
первоначальными хозяевами, ведь на самом деле дома эти давно уже
принадлежат муниципалитету. И никакого толку от них, одни только
неприятности. Хоть бы ценность какую-то представляли, не как жилье - как
утиль, но ведь и того нет. Строительный леса. Мы больше не употребляем
дерева, пластики лучше. Камень? Его заменила сталь. Короче говоря,
ничего такого, что можно было бы реализовать.
А между тем они становятся пристанищем мелких преступников и
нежелательных элементов. Да там теперь такие заросли образовались,
лучшего укрытия для всевозможных правонарушителей и не придумаешь.
Как что-нибудь натворил - прямым ходом туда, в заброшенные кварталы,
там преступнику ничего не грозит: я могу хоть тысячу человек послать, все
равно он от них ускользнет.
Сносить - слишком дорого обойдется. И оставлять нельзя: они как
бельмо на глазу. В общем, надо от них избавляться, и самый простой и
дешевый способ - огонь. Все необходимые меры предосторожности будут
приняты.
- А как с юридической стороной? - спросил мэр.
- Я выяснил: всякий человек вправе уничтожить свое имущество
удобным для него способом, если при этом не подвергается угрозе
имущество других лиц. Очевидно, это правило применимо и к имуществу
муниципалитета.
Олдермен Томас Гриффин вскочил на ноги.
- Вы только ожесточите людей! - воскликнул он. - Там ведь много
таких домов, которые переходили из рода в род, а люди еще не
освободились от сентиментальности...
- Если они так дорожат своими домами, - перебил его начальник
полиции, - почему не платили налог, почему не следили за ними? Почему
бежали за город, а дома бросили на произвол судьбы? Спросите-ка
Вебстера, он расскажет вам, как пытался пробудить в них любовь к отчему
дому и что из этого вышло.
- Вы говорите про этот фарс под названием `Неделя отчего дома`? -
спросил Гриффин. - Да, он провалился. И не мог не провалиться. Вебстер
так пересластил свою стряпню, что она людям поперек горла стала. А чего
еще ждать, когда за дело берется Торговая палата.
- При чем тут Торговая палата, Гриффин? - сердито вмешался
Олдермен Форрест Кинг. - Если вам в делах не везет, это еще не повод...
Но Гриффин его не слушал:
- Время нахального натиска прошло, джентльмены, прошло раз и
навсегда. Приемы ярмарочного зазывалы безнадежно устарели, их место на
кладбище. `Дни высокой кукурузы`, `Дни доллара`, всякие там липовые
праздники с пестрыми флажками на площадях и прочие трюки, назначение
которых собрать толпу и заставить ее раскошелиться, - все это быльем
поросло. И только вы, други мои, этого, похоже, не заметили.
Отчего такие фокусы удавались? Да оттого, что они спекулировали
на психологии толпы и гражданских чувствах. Но откуда взяться
гражданским чувствам, когда город на глазах умирает? И как
спекулировать на психологии толпы, когда толпы нет, у каждого, или почти
у каждого, свое царство величиной в сорок акров?
- Джентльмены, - взывал мэр, - джентльмены, прошу
придерживаться регламента!
Кинг рывком встал и грохнул кулаком по столу:
- Нет уж, давайте начистоту! Вот и Вебстер тут, может быть, он
поделится с нами своими мыслями?
Вебстер поежился.
- Боюсь, - ответил он, - мне нечего сказать.
- Ладно, хватит об этом, - резко подытожил Гриффин и сел.
Но Кинг продолжал стоять, лицо его налилось краской, губы
дрожали от ярости.
- Вебстер! - крикнул он.
Вебстер покачал головой.
- Вы пришли сюда по поводу вашей очередной великой идеи! - не
унимался Кинг. - Собирались представить ее на рассмотрение
муниципалитета. Так чего сидите? Давайте, выкладывайте?
Вебстер поднялся с хмурым видом.
- Не знаю, может, тупость помешает вам уразуметь, - обратился он
к Кингу, - почему меня возмущает ваша деятельность.
Кинг на секунду опешил, потом взорвался:
- Тупость? И это вы говорите мне! Мы работали вместе, я вам
помогал. Вы никогда не позволяли себе... никогда не...
- Да, я никогда не позволял себе говорить ничего подобного, -
бесстрастно произнес Вебстер. - Еще бы. Мне не хоте лось вылететь со
службы.
- Так вот, вы уже вылетели! - рявкнул Кинг. - Уволены! С этой
самой секунды!
- Заткнитесь, - сказал Вебстер.
Кинг ошалело уставился на него, словно получил пощечину.
- И сядьте. - Голос Вебстера кинжалом прорезал напряженную
тишину.
У Кинга подкосились ноги, и он шлепнулся на стул. Все молчали.
- Я хочу сказать вам кое-что, - продолжал Вебстер, - о том, что
давно уже пора сказать вслух. О том, что всем вам давно следовало бы
знать. Странно только, что именно мне приходится говорить вам об этом. А
может быть, ничего тут странного и нет, кому, как не мне, сказать правду,
все- таки почти пятнадцать лет служу интересам города.
Олдермен Гриффин сказал, что город умирает на глазах. Верно
сказал, с одной только небольшой поправкой: он выразился слишком мягко.
Город - этот город, любой город - уже умер.
Город стал анахронизмом. Он изжил себя. Гидропоника и
вертолеты предопределили его кончину. Первоначально город был
попросту пристанищем того или иного племени, которое собиралось вместе,
чтобы обороняться от врагов. Со временем его обнесли стеной, чтобы
усилить оборону. Потом стена исчезла, а город остался как центр торговли
и ремесла. И просуществовал до нашего времени, потому что люди были
привязаны к месту работы, которое находилось в городе.
Теперь условия изменились. В наше время, при семейном
вертолете, сто миль - меньше, чем пять миль в тридцатых годах. Утром
вылетел на работу, отмахал несколько сот миль, а вечером - домой. Теперь
нет больше необходимости жаться в городе.
Начало положил автомобиль, а семейный вертолет довершил дело.
Уже в первой четверти столетия люди потянулись за город, подальше от
духоты, от всяких налогов, - на свой, отдельный участочек в предместье.
Конечно, многие оставались: не был налажен загородный транспорт, денег
не хватало. Но теперь, когда все выращивают на искусственной среде и
цены на землю упали, большой загородный участок стоит меньше, чем
клочок земли в городе сорок лет назад. И транспорт перестал быть
проблемой, после того как самолеты перешли на атомную энергию.
Он остановился. Тишина. Мэр был явно потрясен. Кинг беззвучно
шевелил губами. Гриффин улыбался.
- К чему мы пришли в итоге? - спросил Вебстер. - Сейчас я скажу к
чему. Кварталы, целые улицы пустых, заброшенных домов. Люди взяли да
уехали. А зачем им оставаться? Что мог дать им город? Предыдущим
поколениям он что-то давал, а вот нынешнему - ничего, потому что
прогресс свел на нет все плюсы города. Конечно, что-то они потеряли, ведь
какие-то деньги были вложены в старое жилье. Но все это с лихвой
возмещалось, поскольку они могли купить дом, который был вдвое лучше и
вдвое дешевле; могли жить так, как им хотелось, обзавестись, так сказать,
фамильной усадьбой вроде тех, которые всего несколько десятилетий тому
назад были привилегией богачей.
Что же нам осталось? Несколько кварталов под конторами фирм и
компаний. Несколько актов под промышленными предприятиями.
Муниципалитет, назначение которого заботиться о миллионе горожан, да
только горожан-то больше нет. Бюджет с такими высокими налогами, что
скоро и фирмы из города уберутся, чтобы не платить столько.
Конфискованный жилой фонд, которому грош цена. Вот что нам осталось...
Только болван может думать, что ответ дадут торговые палаты,
шумные кампании да идиотские проекты. Потому что на все наши вопросы
есть один-единственный, простой ответ: город как таковой мертв, он может
кое-как протянуть еще несколько лет, но не больше.
- Мистер Вебстер... - начал мэр.
Но Вебстер даже ухом не повел.
- Если бы не сегодняшний случай, - говорил он, - я продолжал бы
вместе с вами играть в кукольные домики. Делать вид, будто город еще
действующее предприятие. Продолжал бы морочить голову себе и вам. Но
все дело в том, господа, что на свете есть нечто, именуемое человеческим
достоинством.
Ледяную тишину раздробило шуршание бумаг, чье-то озадаченное
покашливание.
Однако Вебстер еще не кончил.
- Город приказал долго жить. И слава богу! Чем сидеть здесь и
лить слезы над его останками, лучше встали бы и прокричали спасибо.
Ведь если бы этот город, как и все города на свете. не изжил себя, если бы
люди не бросили городов, они были бы разрушены. Разразилась бы война,
господа, атомная война. Вы забыли пятидесятые, шестидесятые годы?
Забыли, как просыпались ночью и слушали, не летит ли бомба, хотя знали,
что все равно не услышите, когда она прилетит, вообще больше ничего и
никогда не услышите?
Но люди покинули города. промышленность рассредоточилась, и
обошлось без войны.
Многие из вас, господа, живы сегодня только потому, что люди
ушли из вашего города. Да, живы потому. что город мертв!
Так пусть же, черт побери, он остается мертвым. Вам надо
радоваться, что он умер. Это самое счастливое событие во всей истории
человечества.
Джон Дж. Вебстер круто повернулся и вышел из зала.
На широкой наружной лестнице он остановился и посмотрел на
безоблачное небо. Над шпилями и башенками ратуши кружили голуби.
Джон Вебстер мысленно встряхнулся, словно пес, который
выскочил из пруда на берег.
Глупо он поступил, чего там. Теперь надо искать новое место, и
когда еще найдешь, ведь возраст уже не тот.
Но тут в душе его сама собой родилась какая-то песенка, потеснила
мрачные мысли, он сложил губы трубочкой и, беззвучно насвистывая,
бодро зашагал прочь от ратуши.
Не надо больше лицемерить. Не надо больше ночи напролет думать
над тем, как жить дальше, зная, что город мертв, что ты занимаешься
никчемным делом, презирая себя за то, что даром ешь хлеб, борясь с
тягостным чувством, преследующим труженика, который понимает, что
трудится вхолостую.
Он направлялся к стоянке, где ждал его вертолет.
Может быть, теперь и они уедут из города, исполнится желание
Бетти. И будет он вечерами бродить по собственной земле. Свой участок с
речушкой! Непременно с речушкой, чтобы можно было развести форель.
Кстати, надо будет сходить на чердак и проверить удочки.


Марта Джонсон стояла и ждала у въезда на скотный двор, когда
древняя колымага пропыхтела по дорожке, и Уле неуклюже выбрался из
кабины, посеревший от усталости.
- Ну как, что-нибудь продал? - спросила Марта.
Он покачал головой.
- Гиблое дело. Деревенского не берут. Еще и смеются. Показывают
мне кукурузу: початки вдвое больше моих, ровнехонькие и такие же
сладкие. На дынях кожуры почитай что и нет. И повкуснее наших будут,
коли не врут.
Он поддал ногой ком земли, так что пыль полетела.
- Да что там говорить, разорили нас эти искусственные среды.
- Может, нам лучше уж продать ферму? - сказала Марта.
Уле промолчал.
- Наймешься в гидропонное хозяйство. Вон Гарри поступил. И как
еще доволен.
Уле мотнул головой.
- Или в садовники наймись. У тебя очень даже хорошо получится.
Всем этим барам с большими усадьбами только садовника подавай, машин
не признают, не тот шик.
Уле снова мотнул головой.
- Душа не лежит с цветочками возиться, - объяснил он. - Как-никак
двадцать лет с лишком кукурузе отдал.
- А может, и нам вертолет завести, какой поменьше? - сказала
Марта. - И провести воду в дом. И ванну поставить, чем в старом корыте на
кухне мыться.
- Не справлюсь я с вертолетом, - возразил Уле.
- Еще как справишься. Невелика хитрость. Вон погляди на
андерсоновских ребятишек: от горшка два вершка, а уже летают почем зря.
Правда, один из них тут затеял дурачиться и вывалился из кабины, но...
- Ладно, я подумаю, - перебил Уле с отчаянием в голосе. -
Подумаю.
Он повернулся, перемахнул через ограду и зашагал в поле. Марта
стояла у машины и глядела ему вслед. По припорошенной пылью щеке
скатилась слеза.


- Мистер Тэйлор ждет вас, - сказала девушка.
Джон Дж. Вебстер опешил.
- Но ведь я у вас еще не бывал. И не договаривался с ним о встрече.
- Мистер Тэйлор ждет вас, - настойчиво повторила она и указала
кивком на дверь с надписью:

ОТДЕЛ ПЕРЕСТРОЙКИ

- Но я пришел сюда узнать насчет работы, - возразил Вебстер. - А
не затем, чтобы меня перестраивали. Здесь ведь бюро найма Всемирного
комитета, или я ошибся?
- Нет, не ошиблись, - ответила девушка. - Так доложить о вас
мистеру Тэйлору?
- Если вы так настаиваете...
Девушка нажала рычажок и сказала в микрофон:
- Мистер Вебстер здесь, сэр.
- Пусть войдет, - ответил мужской голос.
Вебстер вошел в кабинет, держа шляпу в руке.
Седой мужчина с молодым лицом жестом предложил ему сесть.
- Вы хотите устроиться на работу?
- Да, - подтвердил Вебстер, - но я...
- Да вы садитесь, - продолжал Тэйлор. - Если вас смутила надпись
на двери, забудьте о ней. Мы отнюдь не собираемся вас перестраивать.
- Я никак не могу найти себе место, - объяснил Вебстер. - Которую
неделю хожу, и всюду отказ. Вот и пришел сюда к вам.
- Не хотелось к нам обращаться?
- Откровенно говоря. не хотелось. Бюро найма...В этом есть что-
то... В общем, что-то неприятное.
Тэйлор улыбнулся.
- Возможно, название не совсем удачное. Вы думали, это нечто
вроде бывшей биржи труда, куда обращались отчаявшиеся люди.
Государственное учреждение, которое старается определить людей на
работу, чтобы они не были в тягость обществу...
- Ну что ж, я тоже отчаялся, - признался Вебстер. - Но гордость еще
сохранил, оттого и трудно было заставить себя прийти к вам. Но что
поделаешь, другого выхода нет. Понимаете, я оказался изменником...
- Другими словами, - перебил его Тэйлор, - вы предпочитали
говорить правду. Хотя бы это стоило вам места. Деловые круги, и не только
здесь, во всем мире, еще не доросли до вашей правды. Бизнесмен еще
цепляется за миф о городе, миф о коммерческой хватке. Придет время, и он
поймет, что можно обойтись без города, что честное служение обществу
даст ему куда больше, чем всякие коммерческие штучки. А скажите,
Вебстер, что вас все-таки заставило поступить так, как вы поступили?
- Мне стало тошно, - ответил Вебстер. - Тошно глядеть, как люди
тычутся туда-сюда с зажмуренными глазами. Тошно глядеть, как лелеют
старую традицию, которой давно место на свалке. Мне опротивел Кинг с
его пустопорожним энтузиазмом.
Тэйлор кивнул.
- А как вы думаете, не смогли бы вы помочь нам с перестройкой
людей?
Вебстер вытаращил глаза.
- Нет, я серьезно, - продолжал Тэйлор. - Всемирный комитет уже
который год этим занимается ненавязчиво, незаметно. Многие из тех, кто
прошел перестройку, даже сами об этом не подозревают.
С того времени, как на смену Объединенным нациям пришел
Всемирный комитет, на свете многое изменилось, и далеко не все сумели
приспособиться к этим изменениям. Когда начали широко применять
атомную энергию, сотни тысяч остались без места. Их надо было
переучивать и направлять на другую работу. Одних на атомные
предприятия, других куда-нибудь еще. Гидропоника ударила по фермерам.
Пожалуй, с ними нам пришлось особенно трудно, ведь они ничего не умели,
только выращивать хлеб и смотреть за скотом. И большинство из них вовсе
не стремилось ни к чему другому. Они возмущались, что их лишили
источника существования, унаследованного от предков. Индивидуалисты по

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован