19 декабря 2001
153

СЛУГА



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Богомил Райнов.
Тайфуны с ласковыми именами.


Глава первая

Вид поистине грандиозный: с четырех сторон долины крутыми диагоналями
устремляются в небо снежные вершины, а между ними медленно течет и стелется
серая мгла, словно неторопливые смутные мысли горного исполина. В самом
низу, в этом хаосе скалистых круч, приютился город.
И будь у нас желание сделать тот единственный шаг, что отделяет великое
от смешного, нам бы следовало добавить, что в центре этого небольшого
города, на совсем маленькой улочке, в маленьком кафе приютился за маленьким
столиком близ витрины некий человечек средних лет, пылинка средь
необъятности этого альпийского пейзажа, - ваш покорный слуга Эмиль Боев.
Впрочем, в данный момент по соображениям гигиены я лучше буду именовать
себя Пьером Лораном. Всего час назад под этим именем я перешел границу у
Симплона. Под этим именем я намерен следовать дальше по этой живописной
стране, которая не знает войн, зато отлично знает секреты международного
туризма и издавна славится обилием горных цепей, часовых заводов и шпионов
всевозможных национальностей.
Я заканчиваю обед, распределяя внимание между пирогом с абрикосами и
стоящим у противоположного тротуара черным `вольво`. В новом, весьма
стандартном `вольво`, которое, отметим для ясности, принадлежит мне, нет
ничего примечательного. Тем не менее, лениво поглощая десерт, я то и дело
поглядываю на него, потому что теоретически вовсе не исключено, что
какой-нибудь прохожий, нагнувшись якобы для того, чтобы завязать шнурок
ботинка, уже сейчас присобачит к днищу миниатюрное подслушивающее
устройство, просто так, чтобы посмотреть, что получится. Сомнений быть не
может: в ближайшие дни или недели это неизбежно, но нельзя же допустить,
чтоб оно сопровождало меня с самого начала. К тому же сегодня мне предстоит
серьезный разговор.
К моему столику приближается хозяйка заведения, уже немолодая дама,
которая, судя по всему, неустанно заботится о своей внешности.
- Вам нравится обед?
После того как я оставил позади две тысячи километров и выкурил двести
сигарет, мне трудно оценить здешнюю кухню, однако я говорю:
- Благодарю вас, все прекрасно.
Дама удаляется с довольным видом, а я дивлюсь этой аномалии - добрым
старым, традициям, которые все еще бытуют в этой стране. Здесь пока не
следуют новаторскому примеру Парижа, где никого не интересует, что тебе
нравится, а что - нет, куда бы ни пришел, ты прождешь битых полчаса, пока
закажешь бифштекс, и еще столько же, чтобы заплатить за него.
Неторопливо допив кофе, я отвожу глаза от `вольво`, чтобы взглянуть на
часы. Затем достаю из кармана географическую карту, и какое-то время меня в
одинаковой мере занимает и сеть швейцарских шоссейных дорог, и стоящий на
улице автомобиль. В сущности, моя зоркость - чисто профессиональный
педантизм. В этот послеобеденный час и в эту сырую ветреную погоду улочка
почти пуста.
Большая и малая стрелки часов образовали между цифрами двенадцать и три
прямой угол, когда я наконец расплачиваюсь и встаю. Сев за руль `вольво`,
трогаюсь не спеша и, выехав на окраину города, сворачиваю на Сион.
Два-три плавных изгиба дороги, и позади остается Бриг. По одну сторону
асфальта перемещаются громады пепельно-серых скал, а по другую зияет бездна
широкого ущелья, на дне которого уже затаилась послеполуденная мгла. Машин
на дороге немного: туристский сезон закончился. Всем, кто торопится, я
охотно уступаю дорогу, так как мне самому торопиться нет нужды. Для меня
сейчас главное - внимательно посматривать в зеркало заднего вида. Судя по
всему, я пока что передвигаюсь без сопровождения.
Три часа пятьдесят минут. Вдали, справа от дороги, появляется большой
бело-голубой указатель:
СИОН
5 км.
В нескольких шагах от указателя остановился серый `опель`. Но человек,
протирающий заднее стекло машины, курит сигарету. А Белев некурящий.
Оставляю в стороне курящего некурильщика, не увеличивая и не сбавляя
скорости, и, въехав в Сион, останавливаюсь возле первого попавшегося
придорожного заведения. Пока я, лениво разглядывая улицу. утоляю
несуществующую жажду стаканом `синалко`, мимо кафе проносится на пределе
дозволенной скорости серый `опель`. Однако Белев, чтобы щегольнуть передо
мной своей роскошной спортивной рубашкой в клетку, снял пиджак, А в такой
прохладный день - уже конец октября - это по меньшей мере странно.
Задержавшись еще на четверть часа, я тоже еду дальше. Стали спускаться
сумерки, когда справа обозначился указатель:
МОНТРЕ
5 км.
Под указателем стоит серый `опель`. На сей раз Белев поднял капот и
копается в двигателе - значит, без аварии не обошлось. Хотя мотор, возможно,
тут ни при чем. Еду дальше, не меняя скорости, и вот я в Монтре. Ставлю
машину перед бистро на главной улице, а сам устраиваюсь за столиком возле
витрины. В этот час ярко освещенная люминесцентом улица весьма оживленна.
Возвращаясь с работы, люди торопятся прикупить чего-нибудь, чтобы вовремя
поспеть домой, поужинать и усесться перед телевизором, прежде чем начнется
очередная часть многосерийного телефильма `Черное досье`. Пока мы тут то
съезжаемся бессмысленно, то разъезжаемся, люди следуют привычному ритму
жизни.
Серый `опель` появляется в поле зрения и исчезает. Белеву, как видно,
опять стало жарко. Опять он в яркой клетчатой рубашке.
Я оставляю на столике монеты соответственно выпитому кофе и немного
спустя снова сажусь за руль. Особенно не нажимая на газ, еду по шоссе,
освещенному фонарями, - их нездоровый желтый свет навевает чувство мировой
скорби. Устало гляжу на убегающую ленту асфальта и уже без всяких иллюзий
жду появление указателя:
ЛОЗАННА.
Но, прежде чем появиться указателю, передо мной возникает нечто совсем
другое: за одним из поворотов неожиданно образовался затор, а впереди
стоящих машин под яркими лучами фар снуют люди, словно ночные насекомые.
Выскочив из `вольво`, я тоже отправляюсь туда в роли невинного зеваки.
Какой-то старый `ситроен`, обгоняя `опель`, хотел прижать его к бровке. Но
`опель`, видимо, не принял правил игры, и `ситроен`, вместо того чтобы
отстраниться, с ходу врезался в него. Как раз в тот момент, когда я подхожу
к месту происшествия, санитары уносят к машине `скорой помощи` лежащего на
носилках человека. Человека в яркой клетчатой рубашке с залитым кровью
лицом.
- Вы не видели водителя `ситроена`? - недоверчиво спрашивает полицейский,
увенчанный белой каской мотоциклиста.
- Что вы, как я мог его видеть? - отвечает молодой человек с темными
косматыми бакенбардами - по всей вероятности, непосредственный свидетель
несчастного случая. - Когда я подъехал, в `ситроене` никого не было
- Так нахально врезаться... - восклицает какая-то пожилая женщина. - Ведь
это же преднамеренное убийство!
- Убийство или самоубийство, не твое дело! - одергивает ее супруг и
торопливо уводит к выстроившимся на дороге машинам - Для этого существует
полиция
Полиция в самом деле налицо, так что все идет своим чередом Место
происшествия огораживается, поток скопившихся машин направлен в объезд, и я,
уже сидя за рулем `вольво`, проезжаю мимо разбившихся в лепешку автомашин и
устремляюсь к Лозанне.
Сделав остановку перед вокзалом, я захожу в бар отеля `Терминюс`.
Совершенно машинально заказываю бифштекс, даже не соображая, что сейчас вряд
ли смогу есть. В эту минуту Белев, наверно, корчится в агонии, если агония
не осталась для него позади. И здесь замысел, с такой тщательностью
выношенный, полностью и окончательно провалился.
Строго говоря, сейчас все мое внимание должно быть сосредоточено именно
на этом. Но в отличие от моего приятеля Любо я так до сих пор и не привык
смотреть на вещи сугубо профессионально. И как я ни стараюсь начать с
главного и закончить тем, что в данный момент является для меня главным, моя
мысль то и дело ускользает к человеку в клетчатой рубашке, распростертому на
носилках, с залитым кровью лицом.
Плачу по счету. Бифштекс остается на столе почти нетронутым.
- Вам не понравился бифштекс? - сочувственно спрашивает кельнер. -
Наверное, вы любите не такой кровавый?
- Наоборот, мне по вкусу еще более кровавый, - говорю в ответ. - Но у
меня дьявольски болит зуб.
Еще более кровавый... Пересекаю улицу и вхожу в здание вокзала. Юркнув в
одну из телефонных кабин, начинаю листать справочник. Пострадавший, должно
быть, в городской больнице. Набираю номер, спрашиваю.
- Да, верно... Доставлен час назад, - сообщает после короткой паузы
дежурный.
- Могу ли я его видеть?
- В такой поздний час? Это исключено, - слышится ответ, которого и
следовало ожидать.
- Но вы хоть скажите, в каком он состоянии!
- Минуточку...
`Минуточка` длится так долго, что я уже начинаю сомневаться, стоит ли
держать трубку. Наконец слышится голос дежурного:
- Можете не волноваться, его жизнь вне опасности.
- А нельзя ли более конкретно...
Однако в этот момент на другом конце провода трубка, очевидно, переходит
к другому человеку, потому что меняется тембр голоса, а интонация слегка
напоминает речь полицейского.
- Кто у телефона?
- Это его знакомый, мосье Робер. Скажите ему, что мосье Робер и Дора
хотят его видеть. И кладу трубку.
Часом позже я в Женеве. Останавливаюсь в отеле `Де ла пе`. Под окном
моего номера тянется ярко освещенная набережная с длинной шеренгой голых
деревьев: их так безбожно обкорнали, что теперь они больше похожи на мертвые
пни, не внушающие ни малейшей надежды на весеннее пробуждение. А за
деревьями - черные воды озера. Воды, которые не видишь, а только угадываешь,
ограждены вдали отражениями электрических огней противоположного берега.
Глядя на пустую полосу асфальта, по которой лишь изредка с легким шуршанием
проносятся машины, я внезапно сознаю, что вся эта картина мне хорошо знакома
и даже привычна. И только теперь я вспоминаю, что всего несколько лет назад
мне довелось жить в этом самом месте или совсем рядом - в соседнем отеле
`Регина`. И видится что-то абсурдное в том, что я только сейчас вспоминаю
подробности той истории (свою первую встречу с Эдит в двух шагах отсюда, как
мы впервые с нею обедали в ресторане `Регина`), в том, что прошлое ожило
перед моими глазами лишь сейчас, после того как я побывал внизу, в
регистратуре, поселился в этом номере, надел пижаму, после того как столько
времени глазел в окно. Забыть незабываемое! Разве это не абсурд? Абсурд,
конечно, но, быть может, это на пользу здоровью, потому что, если бы
пережитое не сглаживалось в памяти, не исчезало хотя бы на время, голова
наверняка давно бы уже треснула от избытка мыслей.
Эдит. И скверная погода. Эдит, ее давно уже нет, зато ненастье все еще
налицо, что верно, то верно, и никаких признаков потепления. Сейчас не Эдит
должна меня занимать, а Дора. Только Дора на нашем условном языке, моем и
Белева, не Дора, а Центр. И мое послание, переданное по телефону, означает:
`Смывайся при первой возможности - и домой`.
- Ну так как же, по-вашему, могли бы мы распутать эту историю? -
спрашивает генерал после того, как мы с Бориславом устраиваемся в
темно-зеленых креслах под темно-зеленым фикусом.
- Пускай ее распутывает тот, кто запутал, - бормочет Борислав, поглядывая
на пачку сигарет, неизвестно как оказавшуюся у меня в руке.
- Ты так считаешь? - поднимает брови генерал, но в его голубых глазах,
просто-таки неприлично голубых для генерала, таится не раздражение, а
сдерживаемый смех. - А я хотел было послать тебя, чтоб распутывал ты. Тебя и
Боева.
В это время он замечает пачку сигарет в моей руке, а затем и голодный
взгляд Борислава.
- Курите, курите. И пока будете курить, поделитесь своими мыслями, как бы
вы поступили, если бы мы действительно поставили перед вами эту задачу.
В сущности, эта история началась с того, с чего начиналось немало других
подобных историй. На первый взгляд каждая из них не стоит выеденного яйца,
однако если присмотреться поближе, то подчас даже самая пустяковая деталь
заставляет серьезно призадуматься.
Гражданина Караджова, инженера одного из промышленных предприятий,
посылают в командировку в Мюнхен. Это не первая его командировка, но, так
как прежние поездки вызвали некоторые неприятные сигналы, за Караджовым в
целях предосторожности было установлено наблюдение. Так вот, в Мюнхене
спутник инженера слышит его телефонный разговор с неким Горановым - они
договариваются о встрече. Чтобы не привлечь к себе внимания, спутник
вынужден следить за Караджовым с солидного расстояния, и когда он достигает
места встречи (кафе, названия которого не помню, стоящего на площади, а на
какой - тоже затрудняюсь сказать), то оказывается, что там уже никого нет.
Зато потом спутник без всякого труда устанавливает, что после упомянутой
встречи Караджов позволяет себе совершить ряд покупок, общая стоимость
которых далеко превосходит скромные возможности человека, находящегося в
командировке.
Неудивительно, что по возвращении Караджова на родину его вызывают для
объяснений. Объяснения в общих чертах сводятся к следующему:
- Кто такой Горанов?
- Известный софийский коммерсант, промышлявший до Девятого сентября.
- Кем он вам приходится?
- Старый друг моего отца.
- Получали ли вы от Горанова деньги?
- Получил ничтожную сумму.
- За что?
- Просто так, он мне их дал по старой дружбе.
Однако проверка ставит под сомнение некоторые его утверждения, особенно
одно из них. Если даже оставить в стороне модные тряпки, предназначенные для
подарков, одни лишь золотые часы, купленные Караджовым, драгоценные
украшения для его супруги и `лейка` для сына составляют по рыночным ценам
около десяти тысяч марок. Сумма, конечно, не фантастическая, но и не такая
уж пустяковая, чтобы Горанов мог выбросить ее на ветер только из любви к
покойным родителям инженера.
Так что Караджов снова попадает под беглый огонь перекрестных допросов и,
убедившись, что сухим из воды ему не выбраться, приходит ко второй фазе
своих признаний. Вот некоторые из них:
- Сколько раз вы встречались с Горановым?
- Три.
- Где?
- Два раза в Мюнхене и один в Кельне.
- Какие сведения требовал от вас Горанов?
- Самые разные. Главным образом экономического характера.
- Точнее?
- О мощности отдельных промышленных предприятий... о том, насколько они
связаны с программами СЭВ... о некоторых экономических трудностях.
- Ставил ли он перед вами конкретные задачи?
- Да.
- Какие суммы он вам выплачивал?
- Всего я получил от него тридцать пять тысяч марок
- Как вы устанавливали связь с Горановым?
- Приехав в определенный город, я посылал ему письмо.
- По какому адресу?
- По адресу фирмы `Липс и Кё`, Лозанна, до востребования.
- Как вы собирали нужные вам сведения?
- Тут меня выручали связи.
- Какие связи?
- Какие... Разве в наше время у человека мало знакомых?
И прочее, и прочее.
Разумеется, среди множества других вопросов особую важность приобретает
то, с кем именно из наших граждан поддерживал подобные контакты Горанов, Но
на это Караджов, естественно, не мог ответить. Ответ предстоит искать нам.
Однако для этого нам нужно добраться до самого Горанова.
Караджову было предложено написать очередное письмо в адрес `Липс и Кё`,
в письме рекомендовать Горанову своего коллегу Цанева как вполне надежного и
заслуживающего внимания человека, а также предложить место и время их
встречи и назвать пароль. Цанев (который был, разумеется, коллегой не
Караджова, а нашим) должен был поехать в Мюнхен, послать оттуда письмо и
дожидаться встречи.
Встреча состоялась, не помню, в каком кафе, находящемся на площади -
опять-таки затрудняюсь сказать, на какой именно, - но в ходе ее возникло два
новых момента, которые в сильной мере усложняли ситуацию.
Прежде всего оказалось, что лицо человека, явившегося от имени `Липс и
Кё`, не имеет ничего общего с фотографией Горанова, которой мы располагали и
с которой был ознакомлен Цанев. Верно, снимок был более чем тридцатилетней
давности, а за тридцать с чем-то лет человек основательно меняется.
Основательно, но не как угодно. Он может, к примеру, сделаться чуть более
приземистым - но не может стать выше ростом; волосы его могут заметно
поредеть - но пышной шевелюре на его плешивой голове уж никак не вырасти;
наконец, у него может притупиться зрение - однако цвет глаз остается
прежним. А тут вместо низкорослого, полного, кареглазого, изрядно
оплешивевшего Горанова на встречу явился худой, высокий, сероглазый мужчина
с довольно пышными, хотя и изрядно поседевшими волосами. И этот мужчина
выдал себя за Андрея Горанова, некогда известного на всю Софию богача. А у
Цанева не было ни подходящих причин, ни инструкции, чтобы подняться со
своего места и решительно заявить: `Ступайте-ка лучше ко всем чертям,
никакой вы не Горанов`.
Другой новый момент выразился в том, что, хотя Горанов терпеливо выслушал
нашего человека и до конца держался вежливо, он все же проявил недоверие к
коллеге Караджова, не стал задавать ему никаких вопросов, не предложил
никаких услуг и всем своим поведением как бы говорил: `Ну, что же тебе от
меня нужно?`
Так что, хотя встреча и состоялась, прошла она с нулевым результатом,
если не со счетом один - ноль в пользу противника. Однако, желая сравнять
счет, Цанев с решительностью человека, которому больше терять нечего,
пустился выслеживать Горанова и, несмотря на все его предосторожности,
добрался у него на хвосте до самого Берна и даже до его дома, на двери
которого, к своему удивлению, обнаружил табличку:
АНДРЕ ГОРАНОФ.
После чего сел в Цюрихе на самолет и явился к генералу с докладом.
Известно, ловкость необходима во всяком деле. Даже для того, чтобы
расколоть орех. Если, желая расколоть, ты его раздавил, тебе приходится
извлекать ядро крошку за крошкой. Так вышло и в нашем случае. Кто-то шибанул
с размаху, и теперь приходится извлекать содержимое этой истории по крошке,
чтобы восстановить все, как оно есть. Только когда выбираешь крошки
расколотого ореха, хорошо знаешь, как выглядело ядрышко, а вот как выглядела
определенная история, прежде чем ее `раздавили`, никто заранее не может
знать, и восстанавливать ее - дело нелегкое и весьма кропотливое. Тем более
что некоторые ее элементы могли быть раз и навсегда утеряны.
Одним из таких элементов мог быть и Андрей Горанов: по крайней мере в
данный момент мы ничего не знали о нем. Разумеется, в целях проверки был
проделан необходимый эксперимент с Караджовым. Цанев сумел, хотя и не совсем
удачно, сфотографировать человека, с которым встречался в Мюнхене. Была
переснята и фотография Горанова, которой мы располагали. Смешав эти снимки
со множеством других, мы привели Караджова и предложили ему показать своего
знакомого по загранкомандировкам.
- Вот он. - Караджов не колеблясь ткнул пальцем в снимок, сделанный
Цаневым.
- А это кто? - спросил следователь, указывая на холеную физиономию
настоящего Горанова.
- Понятия не имею.
- И этот самый человек знаком тебе с молодых лет как Андрей Горанов, друг
твоего отца? - настаивал следователь, держа в руке снимок, сделанный
Цаневым.
- Он самый, конечно, - подтвердил Караджов. - Хотя он заметно состарился.
Показание прозвучало достаточно искренне. Но гораздо важнее было другое:
инженер увяз в этом деле по уши, и не имело особого значения, Горанову давал
он шпионские сведения или кому-нибудь другому. Разве что...
Да, разве что... Впрочем, тут начинается область самых смутных догадок,
которые практически в данной ситуации ничего изменить не могут.
Караджов не смог дать вразумительного ответа и на другой вопрос - почему
Горанов отнесся к Цаневу с такой осторожностью. Он уверял, что письмо было
написано в совершенно определенном стиле, и это, вероятно, была правда,
иначе представитель `Липс и Кё` едва ли явился бы на свидание. Видимо, была
допущена какая-то промашка в ходе встречи: может, Цанев допустил ошибку, сам
того не подозревая? Может, следовало произнести пароль или сделать условный
знак при появлении незнакомца? Однако в этом вопросе Караджов был предельно
категоричен: ни в одном случае пароль предусмотрен не был.
Так или иначе, результат был налицо. Один - ноль в пользу противника или
ноль - ноль черту на потеху. Вместо того чтобы раскрыть историю, ее
`раздавили`, и теперь приходится все начинать сначала. Эх, в том-то и дело,
что не сначала. Куда труднее вытащить репу, у которой по неловкости оторвали
ботву.
Примерно в таком смысле повел свои рассуждения Борислав, раскуривая в
тени экзотического фикуса ароматную сигарету. Что же касается генерала, то
ему сейчас не до общих рассуждений.
- Оставь это! Скажи лучше, где, по-твоему, коренится ошибка и как нам
быть дальше.
- Ошибок могло быть десяток... - роняет Борислав.
- Ошибка была одна-единственная, - обрываю я его. - Письмо.
- Что значит `письмо`? - поднимает брови генерал.
- Затея с письмом - чистейшая авантюра. Будь оно действительным, провоз
его через границу также был бы авантюрой. Хитрая лиса - вроде этого так
называемого Горанова - ни за что бы не поверила, что Караджов поставит на
карту собственную судьбу, отдав подобное письмо в чужие руки. Потому что
прежние письма он писал за границей, на месте, без малейшего риска.
- Возможно, ты прав, - тихо замечает шеф. - Хотя в письме не было ничего
такого, что дало бы сейчас повод сотрясать воздух громкими словами вроде
`судьба`, `авантюра`. Ты прекрасно знаешь: в этом отношении были предельно
внимательно взвешены все `за` и `против`. Помимо всего прочего, это была
единственная возможность.
Верно, конечно. Ведь прежде, чем созрело решение послать Цанева, другой
наш сотрудник был направлен в Лозанну - изучить характер `Липс и Кё`. Этот
человек убил целых шесть месяцев на поистине жалкое открытие: что фирмы под
названием `Липс и Кё` нет вообще, но под таким названием существует почтовое
отделение, где должны вручаться письма до востребования, только никто и
никогда им не пользуется.
Может, Караджов был для Горанова единственным (хоть и весьма ненадежным)
связующим звеном, и у него Горанов черпал при случае кое-какие сведения,
чтобы потом передавать кому-то другому? Будь это так, вся эта история
подлежала бы отправке туда, где ей место, - в архив. Но так ли оно на самом
деле? Поскольку невозможно было иным способом выяснить этот вопрос, созрело
решение послать в Мюнхен Цанева.
- Была все-таки другая возможность, - отозвался Борислав с присущим ему
упорством. - Ждать. Вы сами говорили, что в иных случаях предпочтительней
всего - ждать.
- Ждать у моря погоды? - возражает шеф. - Ведь ожидание должно чем-то
оправдываться! Что это за агент, который полгода не пользуется услугами
своего почтового отделения? И разве это не дает оснований заподозрить, что у
настоящего, действующего агента, пользующегося услугами различных
информаторов, не один-единственный пункт связи? И что `Липс и Кё` больше
никогда не будет использовано, раз Караджов в наших руках.
Какое-то время мы продолжаем спорить о характере ошибки, поскольку
Борислав не может не возражать, а генерал любит, когда разгорается спор: он
вообще убежден, что только в споре рождаются светлые идеи.
- Ну, братцы, вы совсем задымили комнату, - замечает шеф. - Разреши вам
курить - и вы не остановитесь, пока не опустеет вся пачка.
Затем, слегка прищурив голубые глаза, словно бы изучая нас задумчивым
взглядом, с хитринкой спрашивает:
- Ну, так кого мне послать из вас двоих? Тебя или Борислава?
Никто из нас не клюет на эту приманку. Мы-то знаем: это у генерала
любимая фраза. За ней последуют и другие, произносимые обычно одним и тем же
тоном:
`Нет, исключается. Вам еще предстоит подлечиться за канцелярскими
столами. Что я могу поделать, коль вы меченые`.
И вот мы `лечимся`. От такого лечения волком завоешь. И если случается,
что шеф спросит: `Кого из вас послать?` - мы делаем вид, что лично нас этот
вопрос не касается. Пускай себе шутит человек.
Только сегодня он как будто утратил вкус к юмору, потому что я вдруг
слышу:
- Предлагаю ехать Боеву.
Борислав с улыбкой посматривает на меня - с улыбкой несколько
меланхоличной. Не только оттого, что он остается, но еще и потому, что
остается один.
- Нечего шмыгать носом, - бросает ему шеф. - Боев первым возвратился,
значит, и уезжать ему положено первым.
Первому уезжать и первому терпеть провал, думаю про себя следующим утром,
пока струи холодного душа постепенно возвращают меня из царства сна,
младшего брата смерти, в сияние нового дня. Очередное скромное воскресение -
как редко мы в состоянии его оценить!
Во время завтрака в ресторане отеля я снова мысленно возвращаюсь к
Белеву. Комбинацию с его участием сочли самой простой и удобной. Опытный в
таком деле, он должен был следить за Горановым с близкого расстояния и
информировать меня, тогда как мне по соображениям дальнего прицела следовало
оставаться в тени. Таким образом, в первых эпизодах пьесы действие было
связано в основном с риском для Белева. Что бы ни случилось с Белевым, я
должен уцелеть, взять на себя риск последующих эпизодов и дойти до финала.
Только Белев сгорел раньше, чем я включился в игру, и не успел передать мне
эстафету.
В общем, невезение, с которого началась эта история, продолжается и, судя
по всем признакам, будет продолжаться и дальше. Впрочем, разве это
невезение? Это нечто более неприятное - коварство. Коварство Горанова или
кого-то другого, стоящего за ним.
Эти размышления, не имеющие особого практического смысла, не мешают мне
заниматься чисто практическими делами, которые человек в силу привычки
делает машинально: выбираю ложечкой белок яйца и наблюдаю за обстановкой. В
этот ранний час ресторан почти пуст, если не считать немцев - супружеской
четы, быть может, пожелавшей отпраздновать здесь, среди осенней сырости
Лемана, свою серебряную свадьбу, - да рыжеволосого англичанина, который,
подобно мне, ест яйцо всмятку и, вероятно, из-за близорукости, так низко
наклонился над столом, словно намеревается опорожнить яичную скорлупу не
ложечкой, а крючковатым носом, торчащим у него на лице, словно птичий клюв.
В холле отеля, куда я попадаю несколько минут спустя, кроме дежурного
администратора в окошке и женщины, оглашающей помещение сдавленным воем
пылесоса, никого нет. На тротуаре безлюдно. Стоящие поблизости машины
пустуют. Окинув беглым взглядом свою, прохожу со щемящей тоской мимо и
направляюсь по набережной к рю Монблан. Мне навстречу дует ледяной ветер,
насыщенный мелкими капельками дождя, однако бывают моменты, когда человеку
приходится пренебрегать удобствами во имя гигиены, духовной и физической.
Пренебрежительно оставляю в стороне два моста и сворачиваю лишь на третий
- Пон де ля машин, имеющий то преимущество, что предназначен исключительно
для пешеходов и достаточно Длинный, так что совсем нетрудно заметить,
тащится ли за тобой хвост или ты пока свободен от этого бремени. Хвоста нет,
но, может, мне только так кажется, может, за мною следят издали. Поэтому,
ступив на рю де Рон, решаю посвятить несколько минут витринам - сворачиваю
сперва в один пассаж, затем в другой, попадаю на небольшую площадь, ныряю в
узенькую улочку и наконец выхожу на Гранд-рю, которая тоже довольно узка,
несмотря на свое внушительное название. Тесная и крутая, этакий мрачный
желоб, ведущий в верхнюю часть старого города.
Знакомый мне дом. Я посетил его несколько лет назад, тоже после провала.
Того провала, который стоил жизни моему учителю и другу Любо. Поднимаюсь по
темной лестнице на второй этаж, с трудом различаю в полумраке табличку на
дверях: `Георг Росс` - и трижды нажимаю на кнопку звонка, один длинный и два
коротких.
Внутри слышится топот, наконец дверь открывается, и на пороге замирает
пожилой человек в халате, с большой головой, покоящейся на тонкой птичьей
шее. Хозяин окидывает меня взглядом, и я убеждаюсь, что он меня узнал.
Однако это не мешает ему спросить:
- Что вам угодно?
- Господин Георг Росс?
Старик кивает.
- Мне хотелось узнать, сюда ли переехала фирма `Вулкан`.
- Да. Уже два месяца... Заходите.
Пароль нынче другой, но человек тот же. Он словно законсервировался с
годами и останется таким до конца дней своих. Я прохожу по знакомой прихожей
и оказываюсь в столь же знакомой гостиной со старинной мебелью - стиль ее
так и остался для меня загадкой - и с огромным зеркалом над камином,
сделавшимся от времени зеленым, как застоявшаяся вода.
- Мы можем выпить по чашке кофе, - любезно предлагает хозяин. - Моя
прислуга приходит только к десяти.
- Надеюсь, все та же?
- Да, все та же, жива и здорова. Чему тут удивляться, если даже я еще
жив.
- Так и должно быть.
- Верно, так и должно быть. Когда жизнь человека теряет всякий смысл, он
обычно живет до глубокой старости.
- Зря вы на себя клевещете, - пробую я возразить. - Разве беспокойство,
причиняемое мной, не говорит о некой осмысленности?..
- А, пустяки.
Он небрежно машет рукой и уходит варить кофе, но я останавливаю его:
- Я хотел у вас спросить, не оставил ли господин Чезаре для меня...
- Оставил, - бормочет хозяин. - Только я оставил кофейник на плитке.
На душе у меня становится легче, и даже кажется, что мрачная гостиная
делается какой-то светлой, словно в ее окно внезапно заглянуло осеннее
солнце.
Кофе принесен, разлит в хрупкие фарфоровые чашки и выпит. Старик снова
уходит. Продолжительное время передвигается какая-то мебель, хлопают дверки,
и наконец письмо несуществующего Чезаре у меня в руках. Я распечатываю
конверт, внимательно читаю послание, затем на всякий случай перечитываю его
заново, после чего, чиркнув спичкой, поджигаю листок перед камином, чтобы
превратить бумагу в пепел.
Из письма Белева я узнаю следующее:
`Лицо, проживающее под именем Андрея Горанова, то же самое, с каким Цанев
встречался в Мюнхене. Я пока не успел установить, кто он в действительности.
Но нет никаких следов самого Горанова. В том же доме живет эмигрант по имени
Лазарь Пенев, подвизавшийся некоторое время на радиостанции `Свободная
Европа`.
Человек, который выдает себя за Горанова, ни с кем не общается - по
крайней мере с тех пор, как я за ним наблюдаю. Крайне осторожен, весьма
подозрителен, почти не выходит из дому. Если поддерживает с кем-либо связь,
то, вероятно, через Пенева, который часто бывает в городе.
Не исключено, что Пенев меня заметил, когда я в прошлый раз был в
Мюнхене. Поэтому я все время старался следить за ним издали. Вчера, когда я
шел за ним следом, он меня видел, но узнал, нет ли - сказать трудно. На
всякий случай я пока прекращаю за ним наблюдение и оставляю для сведения эту
справку`.
Пока послание Белева постепенно превращается в пепел, я слышу голос
хозяина:
- Могу ли я еще чем-нибудь вам помочь?
- Да. Дайте мне, пожалуйста, листок бумаги и конверт.
Мое письмо еще короче:
`Попытка ликвидировать Б. Он находится в городской больнице в Лозанне.
Предлагаю перейти к варианту `Дельта``.
Запечатав конверт, передаю его господину Россу.
- Буду вам очень обязан, если вы сумеете еще до обеда связаться с братом
Чезаре.
- Никак не сумею, - сокрушенно разводит руками старик. - Сегодня не тот
день. Только завтра.
Хорошо, что `тот день` - завтра, а не через неделю. Но ничего не
поделаешь. Хозяин не радист, а всего лишь скромный почтовый ящик. Скромный и
слишком старый почтовый ящик. но все еще приносящий пользу вопреки
утверждению, что его жизнь уже лишена всякого смысла.
- Надеюсь, ваши дела складываются не так скверно? - сочувственно
спрашивает хозяин.
Он понятия не имеет о том, что собой представляют `наши дела`, не
проявляет ни малейшего любопытства, и все же в его взгляде нетрудно уловить
тень беспокойства. Беспокойства не за себя, а за этого неизвестного
человека, за незваного гостя, который забрел в этот тихий дом, чтобы
обменяться какими-то загадочными письмами.
- Ничего страшного, - говорю в ответ. - Наши дела редко идут как часы.
Даже в этой стране часов.
Наконец я подаю ему руку и спешу избавить его от своего присутствия.
Я снова в этом узком желобе, именуемом Гранд-рю, но, к счастью, теперь я
спускаюсь под гору, и пронзительный ветер дует в спину.
Итак, кое-что проясняется - по крайней мере то, что касается вчерашней
катастрофы. У тебя не было уверенности, узнал ли он тебя... Теперь ты в этом
убедился, хотя и слишком дорогой ценой. Дорогой для тебя, а для дела и
подавно.
Двумя годами раньше Белев занимался в Мюнхене изучением некоторых людей,
связанных со `Свободной Европой`. Его, разумеется, занимала не столько
`Свободная Европа`, сколько обратная сторона медали - ЦРУ. Очевидно,
тогда-то он и сталкивался с Пеневым. И, очевидно, Пенев его видел и
запомнил.
Выслеживать кого-то, думая, что тебя никто не знает, и вдруг столкнуться
с типом, которому ты хорошо известен, - конечно же, чистая случайность, и
Белев здесь ни в чем не виноват. Вина его в том, что не держался от Пенева
на почтительном расстоянии. Слишком полагался на свой профессиональный опыт
и пошел за ним следом. И вот в пути натолкнулся еще на одну случайность, уже
трагическую, и Пенев его заметил.
Ну заметил, так что из этого? Пенев, надо полагать, тоже не лыком шит, и
было бы вполне логично, если бы он сделал вид, что его никто не интересует,
если бы прикинулся дураком и попытался разобраться, кто именно и с какой
целью за ним следит. А вместо этого он двумя днями позже совершает покушение
на своего преследователя.
Нелепость какая-то. Но может быть, Пенев сам был под наблюдением? Может
быть, как раз те, которые держали его под наблюдением, решили по
собственному усмотрению убрать неизвестного прилипалу? И как только он
попался им на глаза, они тотчас же осуществили свое намерение. Что совсем
нетрудно в небольшом городе вроде Берна, особенно когда речь идет о
человеке, которого так и тянет в опасную зону, точнее, к вилле Горанова.
Последняя версия мне представляется крайне неприятной и, к счастью,
маловероятной. Во всяком случае, инцидент на шоссе не в ее пользу. Окажись
там опытные люди, исполненные решимости убрать Белева, его бы уже не было в
живых. Несколько выстрелов или удар французским ключом по темени, и дело с
концом Мизансцена несчастного случая близ Лозанны подсказывает иную
ситуацию. Человек в старом `ситроене`, вероятно, весь день тащился за
Белевым в надежде застукать его в удобном месте. Однако, увидев, что уже
стемнело и надеяться больше не на что, незнакомец решил прижать моего друга
к бровке и вынудить его к признанию. С этой целью он стал его подсекать.
Только Белев не был склонен останавливаться. Словом, завязалась игра, в
процессе которой каждый из партнеров полагает, что другой струхнет и
обязательно уступит. Но так как ни тот, ни другой не стал уступать,
столкновение оказалось неизбежным. И, вероятно, выскочившая из-за поворота
машина обладателя косматых бакенбардов нагнала страху на Пенева, потому что
он - или кто бы там ни был - предпочел покинуть `ситроен` и исчезнуть во
мраке; чтобы не давать показания в участке.
Разумеется, я не могу знать, что именно произошло, и вовсе не воображаю,
что мне удалось нащупать истину, прежде чем я попал на рю де Рон. У меня
достаточно времени для того, чтобы анализировать случившееся и строить
догадки - пока не вступит в действие вариант `Дельта`. Одно могу с
уверенностью сказать: мы все же напали на логово зверя. В самом деле, если
бы господин Лжегоранов или господин Пенев проводили время исключительно за
раскладыванием пасьянса, Белев едва ли стал бы жертвой дорожного
происшествия. К крайним мерам даже в мире шпионов прибегают лишь в крайнем
случае.
Свернув с рю де Рон, я ныряю в первую попавшуюся телефонную кабину.
Набираю номер городской больницы Лозанны. Голос на другом конце провода мне
незнаком. Называю имя пациента, о здоровье которого я беспокоюсь, после чего
слышу:
- Момент...
И через несколько секунд:
- Кто говорит?
Только это уже другой голос, знакомый мне своим полицейским колоритом.
- Это его друг, мосье Робер.
- Вы хотели его видеть? Пожалуйста.
- Благодарю вас. Только сейчас мне сложно. Поэтому...
- Если сейчас вам сложно, то боюсь, что потом вам вообще не удастся его
повидать. Он очень плох...
Покинув кабину, я устремляюсь к Пон де ля машин, на ходу пытаясь
разгадать, что это - грубая уловка или мне действительно сообщили печальную
весть. С профессиональной точки зрения, сказал бы Любо, это тебя совершенно
не касается. С профессиональной точки зрения сейчас тебе, браток, полагается
быть подальше от Лозанны и от городской больницы.
Оставив позади мост, иду по набережной, на этот раз в обратном
направлении, подталкиваемый ветром. Нечего меня подталкивать, говорю я ему,
без тебя обойдемся. Оплатив гостиницу, сажусь за руль `вольво` и трогаюсь в
путь.
Часом позже останавливаюсь на небольшой улочке Лозанны, покупаю в киоске
план города и совершаю до нему соответствующий поиск. Затем пускаюсь в путь
пешком по улицам, которые в большинстве своем напоминают женевскую Гранд-рю
- если не теснотой. те но крайней мере крутыми подъемами и спусками.
С видом скучающего туриста, томящегося от безделья, прохожу перед зданием
городской больницы по противоположному тротуару. Мой взгляд лениво
знакомится с двумя рядами окон. Ничего.
Если на эту затею взглянуть с профессиональной точки зрения, то ты,
браток, делаешь глупости, размышляю я. Затем решаю повторить уже содеянную
глупость, только на этот раз с тыльной стороны здания. На улице пусто, если
не принимать в расчет возвращающихся из школы детей. Больничный двор обнесен
железной решеткой и живой изгородью. Мой взгляд без труда преодолевает эти
препятствия и устремляется к окнам. Но вот на втором этаже, в третьем окне
слева, мое внимание привлекает забинтованная голова - бинты скрывают почти
все лицо, видны только крупный нос и часто мигающие глаза под густыми
бровями. Но и этого мне достаточно, чтобы узнать человека.
Бедняга торчит в этом окне бог знает с каких пор, чтобы дать знать, что
он жив, на тот случай, если кто-либо испытывает необходимость увидеть его.
Он непроизвольно вскидывает руку, давая понять, что тоже узнал меня, но тут
же опускает ее. Я тоже вовремя спохватываюсь и шарю в кармане, будто ищу
сигареты.
Наконец, опять же с видом скучающего туриста, иду дальше.
Глава вторая
Если вам выпала судьба жить в Берне и если вы хотели бы успокоить свои
нервы или же расстроить их еще больше, лучшего места, чем район по ту
сторону Остринга, вам не сыскать.
Вдоль асфальтовых аллей здесь тянутся виллы, очень разные по своим
размерам и внешнему виду, что зависит от материального положения их
владельцев и от их вкуса: одноэтажные или двухэтажные, ультра-модерные или в
стиле доброго старого времени, с обширными верандами или скромными

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован