20 декабря 2001
160

СЛУНЬСКИЕ ВОДОПАДЫ


ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Хаймито фон Додерер.
Слуньские водопады


-----------------------------------------------------------------------
Неimitо vоn Dоdеrеr. Diе wаssеrfаllе vоn Sluny (1963).
Пер. с нем. - Н.Ман.
В кн.: `Хаймито фон Додерер`. М., `Прогресс`, 1981.
ОСR & sреllсhесk by НаrryFаn, 4 Sерtеmbеr 2001
-----------------------------------------------------------------------



Место, где Роберт Клейтон - в то время двадцатисемилетний молодой
человек - впервые встретился со своей будущей женой, возвышалось (да и
сейчас еще возвышается) над всей округой. Дорога, достигнув вершины холма,
сворачивает вправо. Клейтон придержал лошадь и окинул взглядом
расстилавшийся внизу ландшафт - как то поневоле делает любой путник,
очутившись на столь высокой точке, и вот уже слева, там, где гряда холмов
становилась шире, появилась она, на своем легконогом жеребце рыжей масти,
галопом пересекавшем лужайку.
Этот уголок - одна из прелестнейших в юго-западной Англии. С вершины
холма, на которой Роберт Клейтон некогда придержал коня, виден только
покатый спуск к трижды изгибающейся речушке в долине, а чуть подальше
длинный пологий подъем к вершине, увенчанной лесом: таким рельефом
местности объясняется, что большой завод сельскохозяйственных машин,
построенный неподалеку отцом Роберта, отсюда не виден. Не будь здесь леса,
наверху торчали бы заводские трубы. А так все тонуло в зелени и в мерцании
воды.
Через несколько месяцев они уже готовились к свадьбе и свадебному
путешествию) в экзотические и не очень дальние края, следовательно, не в
Канаду, где жили родственники невесты. В конце концов они выбрали юг
Австро-Венгерской империи, а именно Хорватию. До Остенде, Нюрнберга,
Пассау и Линца экзотики не было и в помине. В Вене - в 1877 году там еще
не существовало филиала фирмы `Клейтон и Пауэрс` - они поспешили к окну
своей комнаты в отеле VIII округа, заслышав на улице странную и ласкающую
слух песню, которую пели две женщины, неторопливо шагавшие с маленькими
корзинками в руках. То были хорватки из Бургенланда, они торговали сушеной
лавандой, о чем и сообщала их песня.
Это уже само по себе показалось молодой чете чем-то экзотическим,
`итальянским`, как они выразились. Их пребывание в Вене длилось недолго,
тем более что отчаянная жара портила им настроение.
Они видели Верхний Бельведер, вплоть до маленьких угловых башен сплошь
залитый солнцем, но глаз из-за яркого света ничего в отдельности не
различал. А может быть, они были слишком захвачены взаимной близостью во
время этого свадебного путешествия и еще очень далеки от того мига
пресыщения, когда сама эта захваченность, пусть на краткий срок,
становится необъяснимой. На террасе перед дворцом их, однако, - пусть лишь
на мимолетное мгновенье - растрогал вид, очень схожий с тем, какие некогда
писал Каналетто [итальянский живописец ХVIII века, писал преимущественно
архитектурные ансамбли и памятники Венеции]. Молодая чета поехала в фиакре
по Главной аллее Пратера, там они велели кучеру остановиться, так как
хотели, уйдя с аллеи, погулять под зеленой сенью старых-престарых
деревьев. Но, увы, под деревьями отбою не было от комаров. Их взору
открылась большая лужа, вернее, небольшой пруд с плоскими песчаными
берегами, в котором босоногие мальчишки удили рыбу - непонятным было, как
они терпели эту комариную муку, - и то и дело сносили свой улов в большие,
до половины налитые водой стеклянные банки, которые стояли на берегу.
Клейтон нагнулся и заглянул в одну из банок. В ней плавали земноводные
и саламандры, полупрозрачные, а одна даже с огненно-рыжим брюшком.
Харриэт, стоявшая рядом с ним, не нагибалась, чтобы разглядеть этих
тварей. Клейтон вдруг почувствовал, что им овладевает печаль. В эти
последние дни он, словно через дыру в густо сплетенной паутине
предсвадебных месяцев, свалился на этот вязко песчаный берег.
Полуиссохший, пожелтелый от жары тростник, росший здесь, казалось,
вонзался в синее лакированное небо.
Они пошли обратно к экипажу, медленно двигавшемуся вперед, и сели.
На следующий день они уже продолжали свое путешествие в экзотические
края; оно началось в двухместном купе первого класса, хотя поезд еще и не
отошел от Южного вокзала. Багаж уже был размещен по сеткам. В духоте стоял
запах кожи и замши, в окно просачивался еще и легкий запах табака.
Клейтону подумалось, что Харриэт меньше страдает от жары, чем он. Правда,
он много двигался еще на перроне, поспешил навстречу носильщику и помог
ему разложить багаж по местам. Харриэт Клейтон молча сидела в уголке.
Роберт, длинноногий, с очень топкой талией, был широк в плечах. Харриэт из
своего уголка наблюдала за ним. Она не выглядела разгоряченной, даже на
носу не блестели капельки пота. Широкие ее брови почти срастались на
переносице. Она с удовольствием смотрела на мужа. Он нравился ей. Его
стройность и высокий рост (впоследствии унаследованный их сыном Дональдом)
были как раз в ее вкусе. Но сейчас она ничего не говорила и сидела не
двигаясь. Ее соломенная шляпа висела на одном из крючков в стене.
Темно-каштановые, пожалуй, даже слишком густые волосы оставались
неприкрытыми. Над ее верхней губой темнел легкий пушок. Когда скорый
поезд, мягко тронувшись с места, отошел от крытого перрона, им удалось
наконец глотнуть свежего воздуха, так как дверь купе стояла распахнутой, а
в коридоре напротив было окно. Когда поезд набрал скорость, шляпа Харриэт
стала раскачиваться. В купе теперь было прохладнее и приятнее. Клейтон
достал свою трубку и кисет.
- Какой домашний запах, - сказала Харриэт, когда он раскурил набитую
`кэпстеном` трубку.
В те времена скорый поезд из Вены шел до Земмеринга около двух часов по
пустынной местности. Называлась она Штайнфельд. Харриэт читала. Клейтону
удалось раздобыть у портье отеля, в котором они останавливались в Вене,
номер `Таймса` двухдневной давности. Этот портье, собственно, и наметил
маршрут путешествия для молодоженов. Звали его Андреас Милонич, он был
далматинец родом с острова Крк, сын хорватского моряка. Господин Андреас
был очень хорош собою - Харриэт уверяла, что школьницей она именно такими
представляла себе древних римлян, - и превосходно говорил по-английски.
Его отец, капитан, тоже свободно владевший этим языком, позаботился, чтобы
сын с детских лет изучал его. Милонич-младший на этом поприще значительно
превзошел своего отца, кроме итальянского, французского (и конечно же,
немецкого, как отец), он знал еще латынь и древнегреческий, ибо посещал
гимназию в Загребе и хорошо сдал экзамены на аттестат зрелости. Затем он
стал изучать гостиничное дело просто из любви к этой профессии. Весьма
перспективный портье! Отец его, дипломированный капитан дальнего плавания
и с самой юности один из лучших знатоков всех островков и утесов вдоль
побережья Далмации, всех каналов и проток, - итак, отец, тогда уже очень
пожилой человек, выйдя на пенсию, предпринял оригинальное путешествие.
Дела, связанные с наследством, привели его в Брегенн в Форарльберге. Там,
за табльдотом, разговорившись с каким-то незнакомым человеком, он вскользь
упомянул, откуда он родом и чем в свое время занимался. Последнее, видимо,
не только заинтересовало, но и взволновало его собеседника. Тот
отрекомендовался как человек, имеющий самое прямое отношение к пароходной
компании, грузовым перевозкам и верфям на Боденском озере, более того, он
оказался владельцем трех больших пассажирских пароходов - и тут же
принялся уговаривать Милонича, который, видимо, пришелся ему по душе,
перебраться в Брегенн. Очень, мол, трудно найти хороших капитанов на эти
пароходы, а они абсолютно необходимы для плавания в водах Боденского
озера, отнюдь не всегда безобидного. В результате старик Милонич плавал
теперь по Боденскому озеру и был доволен жизнью, как никогда.
Тем временем в Вене Милонич-младший, преуспевающий сын преуспевшего
отца, предложил мистеру и миссис Клейтон маршрут путешествия, какой мог
предложить только досконально знающий эти края человек. В его маршруте
назывались пункты, о которых даже многие австрийцы сроду не слыхивали.
Когда поезд, простояв минут десять на какой-то станции, снова тронулся
в путь, Роберт и Харриэт вскоре заметили, что он идет в гору. Местность
уже не была плоской. По другую сторону широкой долины показались заросшие
лесом горы. Пассажиры слышали, как паровоз, часто-часто пыхтя, спускает
пар. Поезд шел бойко и безостановочно. Справа, через раскрытую дверь купе
и окно в коридоре, виден был только крутой откос, поросший кустарником и
лесом. Клейтон слегка отклонился влево, окинул взором долину до самых гор,
потом глянул вперед и заметил, что поезд, повторяя мягкие изгибы
железнодорожного полотна, поднимается по этому откосу. Сейчас ему стала
видна и передняя часть машины. Большой, тяжелый локомотив работал изо всех
сил, воздух был свеж, несмотря на дым, а стук колес гулко отдавался в
горах. Повернувшись в другую сторону, Клейтон увидел в конце состава
второй огромный локомотив, он не тянул поезд, а толкал его. Из трубы с
грохотом выходил столб пара, белизну которого мутили темные клубы дыма.
Горы вдали вырастали с минуты на минуту. Опять станция. Вернее,
полустанок. Множество пассажиров вышли из вагона; Клейтону показалось, что
все это люди из высших слоев общества, господа и дамы, первые с небрежно
переброшенными через плечо дорожными сумками, вторые с элегантными
баулами; мимо его окна как раз проехала тележка, груженная желтыми
чемоданами и плоскими несессерами. Кое-кого из этих господ встречали:
радостные возгласы, рукопожатия, смех. Откуда ни возьмись на перроне
замелькали фуражки портье различных отелей.
Харриэт продолжала сидеть в своем уголке. Клейтон стоял у окна, здесь
на него повеяло чем-то родным, но почему, собственно? В Англии нет
железнодорожных станций в горах, разве что в Шотландии, но там он никогда
не бывал. Перрон опустел. Поезд мягко тронулся с места. Клейтон глянул
вперед и обнаружил, что железнодорожное полотно сворачивает влево. Едва он
увидел мост, к которому они приближались, как земля рядом с рельсами
куда-то исчезла: теперь они ехали по огромной арке на невероятной высоте,
а под ними простиралась почти необозримая равнина и дорога, прорезавшая
ее.
Когда они проехали по мосту, Роберт не вернулся на свое место рядом с
Харриэт.
Казалось, они поднимаются по винтовой лестнице на крышу какого-то
здания. В мгновения, когда поезд пролетал участки моста, огороженные
стеной, перед глазами всякий раз возникали новые картины, часто, впрочем,
проглатываемые или скрываемые темнотою туннеля. Клейтону казалось, что они
уже невесть на какой высоте, но поезд взбирался еще выше. Теперь взору
Клейтона открылся тот отрезок пути, который они только что проехали.
Пропасти рядом с железнодорожным полотном становились все отвеснее,
глубже, а когда они ехали по некоему подобию открытой галереи, ограждение
ее так и мелькало под шипение паровоза. На следующем изгибе он уже видел,
как оба локомотива, впереди и сзади, грохоча выбрасывали вверх столбы
пара.
Станции были довольно часты. Пассажиры, сходившие на них, напоминали
тех, что вышли на последней перед мостом. И на перроне происходило то же
самое. Представителей разных гостиниц было еще больше.
Во время поездки через Земмеринг Клейтон себе места не находил; то он
смотрел из окна коридора на крутой откос, то из окна купе в разверзающуюся
бездну. Поезд уже опять шел по высокому виадуку. Клейтон снова выскочил в
коридор, очень ему хотелось взглянуть на поросшую лесом долину. Но вот и
она скрылась из глаз. Теперь крутой откос, казалось, придвинулся к
железной дороге. Он опять поспешил в купе, извинился перед Харриэт за то,
что то ж дело входит и выходит, и снова стал смотреть в окно, на
открывшиеся дали, где солнце льнуло к зубцам скал, которые мягко светились
над лесами, далекими лесами, отсюда похожими на мох. Харриэт улыбнулась.
Этот вид Клейтон даже воспринял как избыточный. Она, конечно, заметила и
сразу отдала себе отчет в том, что его интерес к горной железной дороге не
чисто инженерный интерес. К тому же он не был строителем-железнодорожником
или инженером в том высшем смысле, каковой демонстрировался здесь, а
специалистом-машиностроителем на одном из заводов своего отца, начинающим
директором предприятия, старавшимся улучшить условия производства. Но все
равно он был техником и, вероятно, многое понимал из того, что она даже и
увидеть-то не умела. Вот какие мысли проносились за сросшимися бровями
Харриэт. Сейчас она вдруг ощутила затрудненность слуха, словно в ушах у
нее была вата, но не поняла, что это следствие перепада давления из-за
быстрой смены высоты. Клейтон отошел от окна. Взглянул на Харриэт, но та
не подняла глаз, иначе она бы заметила, что его лицо омрачилось. Снова
станция. Клейтон прочитал в своем карманном путеводителе, что эта станция
расположена на высоте около 900 метров над уровнем моря. Затем все
кончилось в долгой свистящей тьме туннеля. Лампа на потолке, которую
кондуктор зажег еще до начала подъема, неярко освещала комнатку с мягкими
сиденьями, что вместе с двумя своими обитателями мчалась сквозь тьму.
Клейтон закрыл окна. В туннеле Харриэт опять подумала о восторге, в
который его повергла эта дорога, и о том, как он выглядел в эти мгновения.
Мысль разделить с ним его восторг и сейчас не пришла ей на ум. Туннель
кончился. Поезд с грохотом и стуком мчался вниз, это они отчетливо
чувствовали. Наверху он частенько замедлял ход. Ландшафт успокоился,
лесистые вершины стали ниже. Харриэт опять хорошо слышала. Она сообщила об
этом мужу, и он объяснил, что с нею было.


В Загребе им иногда казалось, что они все еще в Вене, в большом кафе.
Лица кельнеров, да и многих посетителей тоже точь-в-точь как в Вене,
`Аustriаn fасеs` [приметы Австрии (англ, - сказала Харриэт. Роберт
нашел, что это даже приятно.
О поездке по Земмерингу он больше никогда не вспоминал. Ближайшей их
целью было теперь торговое село в Крайне, называвшееся Церкника или
Циркниц. Оно расположено невдалеке от озера, которое время от времени
вместе со всеми рыбами и прочими обитателями исчезает, вроде как
Нойзидлер-Зе в земле Бургенланд; странная эта его особенность была
известна еще Плинию.
Господин Милонич изготовил для четы Клейтонов нечто вроде
словаря-путеводителя, англо-словенского и англо-хорватского, содержавшего
необходимейшие слова, и вдобавок нарисовал на полях маленького рака, а
рядом с ним большой восклицательный знак. С помощью этого рисунка вечером
на их столике очутилась завернутая в многочисленные салфетки миска, в
которой, когда их сняли, обнаружилась целая гора этих докрасна сваренных
тварей. Солоноватый свежий вкус их свое дело сделал - это были гигантские
раки, - и рислинг как нельзя лучше подходил к ним.
Но Клейтон, с превеликим любопытством рассматривавший этих чудищ,
хотел, посильнее разогревшись, снова пуститься в путь по горной дороге -
причины на сей раз были уже отнюдь не технические; он потребовал, чтобы
его свели туда, где водятся эти раки, ему было интересно понаблюдать за
ними в их естественном окружении. (Все это можно было высказать с помощью
словаря Милонича и языка знаков, им изобретенного.)
- Ну, конечно же, - заметил хозяин, - до этого места каких-нибудь
двести шагов, не больше.
На следующий день двести шагов остались позади. Собственно, это было
еще не озеро, а так, проточное мелководье. Берег находился в тени, но
водное зеркало сверкало на свету. Клейтон лег на живот в траве и низко
склонился над водой. Здесь, у берега, заводь была совсем мелкая и
прозрачная. Вскоре он, к своему изумлению, увидел трех или четырех раков,
ползающих у самого берега и вылезавших из его впадин. Клейтон вскочил.
- Я вижу сразу нескольких! - крикнул он Харриэт, стоявшей на лужайке.
Он скинул пиджак, засучил рукава рубашки чуть ли не до плеч, снова лег на
живот и подполз к самой воде, так что удержался в равновесии только
благодаря своим длинным ногам. Затем медленно опустил правую руку, но рак,
на которого он нацелился, сильно ударяя хвостом и пятясь, нырнул вглубь и
был таков. Клейтона удивил и в то же время позабавил этот маневр (он еще
никогда не видел рака в вольной воде), он занес руку над другим; тот сидел
у норы, повернув голову и могучие клешни в сторону пруда. Клейтон хотел и
его принудить к забавному прыжку, но этот, величиной превосходивший всех
остальных, даже не заметил приближения его руки. Тогда Клейтон, собравшись
с духом, схватил его как положено, хотя ни малейшего опыта у него не было,
за переднюю часть, так называемую `шейку`, и вытащил. Хвост этой твари был
крепко прижат к брюху, он выгнулся назад, широко растопыренные клешни уже
готовы были схватить пальцы Клейтона, но ничего из этого не вышло. Клейтон
повернулся на левый бок и бросил рака в траву; разъяренный, тот немедленно
зашагал, угрожающе вытянув клешни. Клейтон засмеялся.
- Я его изловил, - крикнул он Харриэт, подошедшей ближе.
Она улыбнулась, глянув на мужа и его живую добычу. В тишине журчание
ручейка, неподалеку отсюда перекатывавшегося через камень, казалось шумом.
Клейтон, все еще лежа, пересадил рака, сразу направившегося к воде. Но
через минуту-другую снова осторожно взял его за шейку, в вытянутой руке
понес к заводи и пристроил на маленькой каменной плите, чуть-чуть
выступавшей из воды у самого берега. Это чудище в жесткой своей скорлупе,
вооруженное клешнями, несколько секунд поколебалось, потом все-таки
ступило в воду и скрылось в глубине: Клейтон, покуда можно было, следил за
ним, низко склонившись над водой.
- Успел со мной познакомиться, - сказал он жене, указывая, куда скрылся
рак.
- Не думаю, чтобы это его обрадовало, - ответила Харриэт.
На том естественнонаучная охота окончилась. Да и есть раков Харриэт уже
не хотелось, аппетит пропал, пояснила она, при виде этого буро-зеленого
чудища в траве, очень уж оно смахивало на громадного паука. Клейтон живо и
как бы обрадованно с ней согласился:
- Я тоже их больше в рот не возьму.


Отныне они ели рыбу, которой много было в озере, тем более что жарили
ее отлично. Молодая чета пробыла здесь дольше, чем предполагала, хотя ей и
пришлось поступиться некоторыми привычками. Так, например, в маленькой
гостинице не было ванной комнаты. Ежедневное купание - не в той заводи,
где Клейтон поймал рака, но в озере - было просто спортивной забавой,
прежде всего для Харриэт, отлично плававшей и нырявшей, а не только
желанием освежиться. Несмотря на синее по-летнему небо, от жары они
нисколько не страдали. Казалось, что даже почва здесь прохладна, настолько
она была пропитана водой и зеленью. Они с удивлением вспоминали свое
пребывание в Вене, они словно прожили несколько дней в парной бане, хотя
случайный взгляд на градусник за окном свидетельствовал, что температура
здесь ничуть не ниже. Обилие листвы куда ни глянь, плеск притоков
Циркница, изгиб освещенной солнцем дороги, устремляющейся в тень под
пышные кроны деревьев, водяная пыль, пронизанная одним-единственным
солнечным лучом, пробившимся сквозь густые ветви, - все это отбрасывало
синеватые тени даже в полдневной светлоте и брало верх над жарой.


В комнате преобладал зеленый цвет. Слева за окном виднелась верхушка -
правда, не вся - большого дерева. Через неделю это была уже как бы
собственная их комната. Так сильно она изменилась. Они это ощущали, но об
этом не говорили. Воспоминание о том, как Харриэт стояла на лугу (еще
раньше она стояла около пруда в венском Пратере), причиняло боль Клейтону.
Теперь он знал, что женился на ней, с самого начала предчувствуя, что так
будет. Случалось, небо бывало затянуто облаками, свет, точно серая пыль,
лежал в уголках окна. Большая комната была тогда вся заполнена слабым
светом. В ней стоял письменный стол. Харриэт вечно писала письма. Все у
нее было для этого приспособлено, включая надежно закрывавшуюся дорожную
чернильницу. Закрытая она имела форму жокейского кепи и была расчерчена
соответствующими полосками. Клейтон был не в силах писать письма, Харриэт
же могла писать даже поздно вечером после ужина. Мужу ее иногда казалось,
что она устроила здесь самую настоящую канцелярию. Писала она быстро. За
час четыре, а то и пять писем. В Англию, в Канаду и еще по разным адресам.
Почерк у нее был крупный и прямой, перо явственно скрипело, двигаясь по
сиреневой бумаге. Клейтон лежал на огромном гнутом диване. Они однажды
написали открытку и Милоничу в Вену.


Лишь через десять дней супруги двинулись дальше. Хозяин-словенец жалел,
что уезжают гости, которых он всячески обхаживал, так что комфортом, пусть
несколько старомодным, они здесь наслаждались больше, чем в каком-нибудь
роскошном отеле. После поездки, не слишком долгой, они очутились в
совершенно другой долине, образовавшейся вследствие несколько втиснутой в
узкое русло реки. Когда после тряской дороги от Цетине до реки Кораны
супруги впервые пошли вдоль ее берега, им уяснилось, что неумолчный и все
нарастающий грохот, наполнявший воздух, не мог исходить от суженного ложа
реки рядом с ними.
Слева, за излучиной, река разливалась шире. Но устье ее оказалось
перегороженным белой вертикальной стеною невероятной высоты, грохотавшей
теперь уже вблизи от них.
На мгновение у Клейтона перехватило дыхание, вернее, ему стало вдруг
нечем дышать. Вряд ли ему тогда или позднее довелось простейшим образом
объяснить себе всю мощь впечатления, которое он сейчас испытывал, а именно
что огромные массы воды, которые он доселе видел лишь горизонтальными -
например, во время морских путешествий, - вдруг вздыбятся и стеной встанут
перед ним (во всяком случае, в первые мгновения эта стена показалась ему
не только вертикальной, но и монолитной).
Харриэт молчала. Значит, и ей был ведом страх.
Наверху у бело-пенного края - нижняя часть водопада была вся в дымке -
вдруг стали заметны какие-то непонятные детали: крыши, мостики, решетки
или что-то в этом роде, из старого побуревшего дерева. Эти штуки там,
наверху, были самым устрашающим в водопаде, но никто не сумел бы сказать,
почему, собственно.
Они пошли дальше. Сейчас грохотало слева, потом за их спиной, но
водопад был уже невидим.


Водопады Слуни - почти что посреди местечка Слунь -
достопримечательность, вернее, венец здешних краев. Нынче они уже не те,
говорят даже, что несколько лет как они почти вовсе исчезли. Но в 1877
году развалюхи еще торчали из пенистых вод по всему верхнему краю
водопада, видны были и дорожки, связывавшие их с крохотными участками,
хижинами и мостиками, не внушавшими особого доверия. Все эти строения над
водопадом были мельницами, принадлежавшими разным хозяевам.
Роберт и Харриэт перешли через глубоко зарывшееся в землю русло Кораны,
потом уж заприметили мостик и словно бы очутились совсем в другой
местности. Слуньчица текла издалека по своего рода каменистой равнине; и
только здесь они увидели настоящие воды, широко разлившиеся, бурлящие,
беспокойные, сколько глаз хватал. У самой воды и подальше первые строения
рынка в Слуни. Ряд мельниц, венчающих водопад, Харриэт и Роберт теперь
видели с другой стороны на расстоянии шагов эдак двухсот; дальше взор их
упирался в пустое пространство. Они, видимо, только сейчас поняли, что,
собственно, представляют собой хижины у кромки водопада. Под острым углом
оттуда шла другая улица, чуть ли не к самой воде. Там стояли телеги,
груженные мешками; какие-то мужчины снимали эти мешки и через мостик несли
их вдоль водопада. Одни шли по пенной воде недалеко, до третьей или
четвертой хижины. Другие были еле видны на дальних тропинках.


Трудно сказать, что из увиденного так глубоко, в данный момент почти
уничтожающе подействовало на Роберта и Харриэт. Водопад не такое уж редкое
явление. Мельницы по его краю, конечно, курьез, но молодые супруги не
сумели воспринять их как таковой, а значит, не сумели и защититься от
неприятного впечатления. Уже идя домой, они оглянулись на водопады и снова
увидели строения над ними теперь уже совсем маленькими.
Как обычно, от всего этого вместе их потянуло друг к другу, и до
экипажа, их поджидавшего, они шли рука об руку вдоль реки и были счастливы
за ужином в гостинице и счастливы у себя в спальне.


По возвращении с юга они узнали немаловажные новости. Сообщил их
молодой чете очень старый Клейтон - хотя в то время ему было всего
шестьдесят два года. Он еще жил тогда, отец Роберта; и жил даже весьма
энергично.
Разговор, из которого они узнали эти новости, состоялся на следующий
день после их приезда в Бриндли-Холл - действительно в холле. После обеда
они решили посидеть у обязательного и веселящего душу камина. Папаша
Клейтон неожиданно сообщил, что недавно побывал в Вене, где вел
предварительные переговоры. Строительство завода сельскохозяйственных
машин для пего уже дело решенное. Колоссальные возможности сбыта в
некоторых слабо развитых областях юго-востока несомненны. Импорт из
Англии, причем проблемы транспорта и пошлин тут отнюдь не первенствуют, по
рентабельности никогда не сравнится с производством всего оборудования и
необходимых для приведения его в действие локомобилей на месте, то есть в
самой Австрии. Под конец совсем старый Клейтон объявил, что уже приобрел
земельные участки и намерен незамедлительно приступить к переоборудованию
наличествующих агрегатов и постройке новых. На первом месте сейчас для
него технология: типы машин должны быть точнейшим образом приспособлены к
спросу, главное, к спросу в альпийских странах. И наконец, сын должен
изучить немецкий, по мере возможности еще и хорватский или какие-нибудь
другие языки этого района и поселиться с Харриэт в Вене. Технология прежде
всего. Он захватил с собой всю необходимую информацию, так, чтобы сразу
можно было приступить к развитию производства. В Вене надо тотчас открыть
контору, которая будет руководить всеми делами. К сожалению, пока что не
удалось найти подходящего человека для управления канцелярией. С
объявлениями и посредническими бюро он дела иметь не желает.
- Надо написать Милоничу, - сказала мужу Харриэт.
Сын объяснил отцу, кто такой Милонич.
- Очень хорошо, - отвечал старик.


На основании сказанного легко представить себе, что в ближайшее время
многое изменилось, а по истечении полутора лет изменилось и того больше.
Завод `Клейтон и Пауэрс` в Вене уже стоял, более того, работал на полную
мощность. Старик Клейтон не ошибся. В конторе хозяйничал господин Хвостик.
Деловитый Милонич - разумеется, щедро вознагражденный за свои старания -
раздобыл еще нескольких полезных людей. Боб Клейтон сносно говорил
по-немецки и брал уроки хорватского у того же неутомимого Милонича.
Харриэт меж тем ровно через девять месяцев после их приезда в Слунь родила
сына, которого они назвали Дональдом.
Когда подошло время расставаться с Англией - об этом расставании
всерьез никто почему-то не думал, - оказалось, что это дело нешуточное, и
в какой-то день оно стало подступать к сердцу, к сердцу Харриэт тоже. Ее
тогдашнее положение все еще позволяло ей ездить верхом, итак, Роберт и
она, Харриэт, на своем жеребце рыжей масти, много раз побывали там, где
гряда холмов становилась шире, и конь ее скакал по тому же лугу, как и в
первый день, когда она увидела Роберта Клейтона.
Погода стояла не слишком ясная, воздух был теплый, затянутый молочным
туманом, так что колокольня на другой стороне реки казалась всего лишь
тонкой черточкой.


Дональд Клейтон появился на свет в Вене 10 мая 1878 года, но, едва он
достиг школьного возраста, его отвезли в Англию, где он и воспитывался.
Довольно жестоко по отношению к Харриэт, но старику Клейтону эта
жестокость далась без труда. Посещая начальную школу, мальчик жил у деда.
Закончив ее, он поступил в рubliс sсhооl (реальное училище). Однако высшее
техническое заведение он закончил в Вене - немецкий он знал с детства, за
это время изучил еще и другие языки и весной 1902 года, следовательно,
двадцати четырех лет от роду получил диплом инженера-машиностроителя.
С этого дня Дональд работал на их венском заводе, хорошо ему знакомом
по производственной практике во время каникул.
Теперь отец и сын Клейтоны все более и более походили друг на друга;
чем старше они делались, тем сильнее напоминали две стороны одной монеты,
таков уж был этот чекан. У Дональда на тридцатом году поседели виски,
тогда как у отца, хотя ему было уже далеко за пятьдесят, волосы не
изменили цвета. В Англии их звали `Сlаytоn brоs.`, что означало `братья
Клейтоны`. Единственное резкое и явное различие между отцом и сыном мало
бросалось в глаза. Дональд унаследовал от матери прямой и плоский затылок
(впрочем, у нее под модной тогда прической он был почти незаметен). У
Роберта затылок был очень выпуклый.
Харриэт хотя и оставалась по-прежнему стройной, но рано постарела.
Первое время она ежедневно ездила верхом в Пратере по Главной аллее мимо
того пруда, вернее, лужи меж старых деревьев, к которой они с мужем
подошли было поздним летом 1877 года, но быстро оттуда ретировались, не
выдержав буйства комаров. Лошадь она там никогда не останавливала. Жеребец
рыжей масти остался в Англии.
Бр.Клейтоны старались по очереди бывать на венском заводе (в
особенности пока старик был еще жив и вел все дела в Англии), встречались
они разве что на длинной улице, на которой стоял завод, да и то не всегда,
ибо, как сказано, ходили на завод по очереди: один в утренние часы, другой
в послеобеденные, как складывалось. Чаще по утрам ходил отец, так как
почту под вечер просматривал сын. Случалось, конечно, что они бывали там
одновременно.
Отчетливо родственный чекан не могли не замечать по утрам без четверти
восемь и днем в четверть второго и гимназисты, которые в вышеуказанное
время совершали свой ежедневный путь в гимназию или из гимназии домой. Они
тоже считали за братьев этих двух мужчин, знакомых им только по виду, и
так их и называли. Однако твердый этот чекан неколебимой ценности примерно
в 1910 году воздействовал на четырнадцатилетних юнцов, изрядно изменяя,
можно сказать, революционизируя их сознание.
Один, сын высокопоставленного чиновника, по фамилии Кламтач, начал
первым. `Братья`, которых многие гимназисты уже называли `англичанами` -
как ни странно, но это они знали, ничего, собственно, о них не зная! - вид
имели самоуверенный и открыли этим юнцам глаза не более и не менее как на
новый образ жизни, прямой и целеустремленный, до сих пор из-за их вечных
драк и потасовок отнюдь не выглядевший солидным и достойным. Итак, юный
господин Кламтач теперь изо дня в день ходил в гимназию другой дорогой,
правда несколько более длинной. Но, чтобы идти по ней, надо было вовремя
встать, а после уроков без промедления, без досужих разговоров с
приятелями отправиться домой - в доме Кламтачей обедали всегда в одно и то
же время, и опозданий к этому торжественному часу папаша Кламтач не
терпел. Зденко Кламтач (так звали нашего гимназиста) хотел получать
удовольствие от следования своим окольным путем, то есть неторопливо
шагать (как `англичане`), для чего кое-что было нужно, и не так уж мало:
не только время, но еще и не наспех совершенный утренний туалет, далее,
чтобы осуществить замыслы, - хорошо приготовленные домашние задания,
теперь-то уж ему не подобало что-то наспех прочитывать перед началом
первого урока или когда учитель уже подымался на кафедру. С каждым днем он
тщательнее и заботливее обдумывал все с вечера; зато по утрам дорога в
гимназию была уже не такой спешной и не такой прямой: это был окольный
путь.
Воздействие, оказываемое, правда, двумя эпохами на гимназиста Кламтача,
вскоре стало расходиться широкими кругами.
Конечно, окольные пути юного господина фон Кламтача были намечены так,
что в конце концов он не мог не встречаться с бр.Клейтонами, и притом едва
ли не каждый день; поскольку теперь он держался нового маршрута - с
упорством, какое юность проявляет по пустякам и какое, собственно,
предвосхищает позднейшие и более трудные решения (словно жизнь хочет
пораньше приучить нас к ним), - то мало-помалу кое-кто к нему
присоединился, возможно, впрочем, что от его все более и более меняющегося
настроения исходила известная сила. Среди тех, что таким окольным путем
выбрались из трясины своей юности на твердую землю с ее соблазнами, куда
более опасными, ибо они были переняты от других, вернее, получены из
вторых рук, стояли теперь гимназисты Хериберт фон Васмут и Фриц Хофмок.
Отец первого был начальником департамента в министерстве двора и внешних
сношений, а старик Хофмок - более иди менее видным чиновником в
министерстве финансов.
Итак, эти три главных действующих лица по своему рождению хорошо
подходили друг к другу.
Постепенно стали выявляться и их притязания.
Здесь, разумеется, не так важно, что школьные успехи этих троих в
течение полугода стали весьма значительны. Вскоре они уже оказались
лучшими в классе. Но то был лишь кожный покров на обновленном теле.
Важнее то, что Хериберт, Фриц и Зденко стали в известной мере ближе и
приятнее своим родителям. Бунтарство молодых людей, от которого страдают
все те, кто считает недопустимым обогащать человечество бунтарями,
приутихло и наконец как будто и вовсе исчезло. Только Зденко тяжело, почти
что болезненно пережил разлуку с прежним своим душевным состоянием.
Однажды ночью - чего с ним никогда не бывало - он проснулся и прямо перед
собою увидел долгое полугодие, словно гладкую стену, побеленную до самого
угла; за этим углом он и пребывал когда-то - там было его место. Но сейчас
он не в силах был выйти оттуда и словно бы притаился в нише. В этот миг
страх охватил его, и он быстро сел на кровати.
Никогда эти юноши не говорили о бр.Клейтонах, никогда даже не упоминали
о них, те так и оставались молчаливым явлением на их ежедневном пути и
одновременно тщательно оберегаемой тайной каждого из троих, более того,
удочкой - хотя никто и не упоминал о ней, - на которой раскачивалось и
болталось их существование. `Англичане` были строжайшим табу.


Хвостик не жаждал перемен. Он не менял даже того, что, по мнению его
ровесника и друга Андреаса Милонича, неотложно требовало перемен, в
особенности с тех пор, как Йозеф Хвостик был на пути к тому, чтобы
сделаться в фирме `Клейтон и Пауэрс` чем-то вроде начальника канцелярии.
Ибо в этом пункте Хвостик все же решился на перемену и после долгих
настояний и уговоров Милонича ушел со своего прежнего места.
Место было, конечно, неплохое, но не перспективное. В фирме Дебресси
`Производство церковной утвари` Хвостик не мог сделаться чем-то большим,
чем он был в свои неполные тридцать лет, то есть, по существу,
коммерческим директором. Техническая сторона дела его не касалась. Хотя
эта фирма была здесь одной из самых старых и самых крупных по производству
церковной утвари и сувениров - более 365 эстампов с изображениями святых,
среди них многие пользовавшиеся весьма небольшим спросом, как, например,
святой Трифон (10 ноября) или православный святой Смарагд (8 августа) и
некоторые другие, - тем не менее помещалась она в тесной лавчонке и имела
довольно провинциальный характер (чему соответствовала обстановка, равно
как и образ действий служащих), в особенности по сравнению с фирмой
`Клейтон и Пауэрс`.
Тем не менее Хвостик был весьма уместен в фирме Дебресси. Было в нем
что-то если не от священника, то от пономаря или ризничего, пусть еле
уловимое, в противоположность большинству служащих фирмы - у них это
выражалось даже в мелких деталях одежды, в широких галстуках из черного
атласа, в простых темных сюртуках или в шляпах, до ужаса похожих на чепец
служащей старой девы. Помещения фирмы, расположенные в первом этаже, и
днем-то не были очень светлыми. К тому же в них всегда пахло едой: ее
приносили с собою служащие и разогревали на спиртовке. В конце концов в
помещение был проведен газ.
Итак, Хвостик никакими особенностями в одежде не отличался. Всегда один
и тот же малиновый галстук-самовяз, захватанный и тусклый. То же самое
можно было сказать о полях его жесткой черной шляпы. Резинки на его
башмаках давно растянулись и вокруг голеностопного сустава торчали, как
горшки. В такой одежде вид у Хвостика был жалкий. Англичанам - Роберту
Клейтону и нескольким инженерам, которые занимались техническим
переоборудованием, - это было совершенно безразлично. Все равно они его
ценили. Он так быстро выучил английский, что это производило даже
странноватое впечатление (словно поначалу только прикидывался, что ничего
не понимает!), а так как благодаря матери он знал чешский, то быстро
усвоил и сербскохорватский. Его способность к языкам была поистине
удивительна. Хвостик не закончил никакого учебного заведения, кроме
коммерческой школы, правда хорошей и солидной. А теперь у `Клейтона и
Пауэрса`, постоянно пребывая в рабочем рвении, всегда второпях, Хвостик
так и не выбирал времени подумать о своей поношенной и убогой одежде.
Милонич надеялся, что и в этом отношении он сумеет заставить своего
друга призадуматься. Однако, как сказано, тот считал другие перемены более
важными и неотложными.
Даже улица, на которой жил Хвостик, вызывала недовольство Мило (так
называл его Хвостик, которого последний в свою очередь величал Пепи). Как
только наступала темнота, в слабо освещенном Адамовом переулке (кто знает,
было это название зловещим или нет?!) на тротуаре появлялись отдельные
пятна, фигуры совсем неподвижные или чуть-чуть двигавшиеся взад и вперед
вдоль ворот своего дома, а не то стоявшие под ними или возле них в тусклом
свете газового фонаря. Прохожими этих женщин, конечно, нельзя было
назвать, да им и не нужно было такое название. Однако кое с кем из
прохожих они заговаривали. Каждая из них имела свою комнату в одном из
этих домов, где иной раз кое-что происходило (в таких случаях консьержка
получала от уходящего гостя `на чай`, так же, впрочем, как и от входящего,
иными словами, двойную порцию чаевых, что было, конечно, много больше, чем
давал один `солидный посетитель`). Дело, однако, в том - и лишь это
обстоятельство и может пробудить в нас интерес, - что эти дома служили не
только вышеупомянутым целям (да в переулке никогда и не бывало больше
четырех-пяти топчущихся почти на одном месте женщин), в них также обитали
со своими семьями пенсионеры, рабочие, служащие и киоскеры, как и во всех
прочих домах этого скромного района. Эти жильцы от себя сдавали комнаты
женщинам не для жительства, а для добывания средств к жизни. Люди в
больших городах в то время были очень бедны. Если такая комната не имела
изолированного входа - кстати, обычно это бывала лучшая комната в
квартире, - то его устраивали, часто очень сложным способом. Так возникали
целые коридоры, вернее, узкие проходы между старыми коврами, покрывалами

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован