Эксклюзив
Подберезкин Алексей Иванович
04 сентября 2019
207

Смена главного объекта военно-политического воздействия

Main 04092019 0

...Сеть может стать средством командно-ориентированных управленцев. Сеть может средством системы контроля…., усугубляющей централизацию управления[1]

М. Брюс, старший президент института
«Восток-Запад»

 

Переход к новому этапу промышленного развития и новейшим технологиям привел к созданию таких не военных средств и способов применения политики «силового принуждения», которые существенно расширили возможности силового давления США и их союзников на самые различные объекты политического влияния. В частности, речь идет о информационно-коммуникационных средствах, прежде всего сетевых СМИ и различных средств обработки и передачи информации, которые стало возможным использовать непосредственно против конкретных представителей правящей элиты и части общества. При этом важно учитывать, как минимум, два обстоятельства:

Во-первых, огромное преимущество в этой области у США и их союзников, прежде всего, в средствах связи и коммуникации, СМИ и интернете, которое многократно превосходило их преимущество в объёмах ВВП, ВВСТ и других областях над Россией и другими центрами силы в мире. Так, если говорить об экономическом соотношении сил между Россией и западной коалицией (измеряемой в постоянных ценах ВВП), то речь может идти о соотношении сил в 2018 году как 1:15 с США и 1:30 со всей военно-политической коалицией, в военной области — как соотношение 1:3-4, но в информационно-когнитивной — как соотношение 1: 50. В своё время Б.Обама подчёркивал, что американское превосходство в информационной области включает контроль над 95% мировыми СМИ, что требует более активного привлечения этих средств к противоборству.

Во-вторых, – что менее известно – возможность концентрации этих ресурсов в ограниченных центрах силы, способность их тотального использования и контроля в политических целях, что стало заметно в ходе «цветных революций», но особенно ярко было продемонстрировано в многочисленных антироссийских компаниях 2014-2018 годов, которые использовались по самым разным поводам, а иногда и без повода, но носили тщательно скоординированный и управляемый характер — от попыток дискредитировать Олимпийские в Сочи, «дела Скрипалей», «голландского Боинга» до шпионских скандалов и провокаций против России на Украине.

И первое, и второе обстоятельство позволили Западу переориентировать силовую политику по её приоритетам с одних целей на другие уже со второй половины первого десятилетия ХХI века, хотя первые признаки проявились еще в конце 90-х годов, когда в НАТО был создан специальный комитет по координации информационной политики в отношении Югославии, задачей которого была подготовка в течение 6 месяцев общественного мнения в Европе к необходимости бомбардировки Югославии.

Позже, в начале нового века процесс консолидации усилий по проведению единой информационно-когнитивной политики, внутри широкой западной коалиции активно развивался. Новый толчок придала кампания по борьбе с международным терроризмом, к которой активно присоединилась Россия (которая до этого уже активно участвовала в этой борьбе самостоятельно). Постепенно пропагандистско-информационная компания западной коалиции приобрела чётко структурированный и направленный характер силового давления, своего рода санкций, в отношении не только сил международного терроризма, но и других сил, которые (по их представлению) «не вписывались» в политику Запада. Наконец, в 2018 году эскалация информационных санкций получила дальнейшее, более опасное, качественно новое, а именно - политическое - развитие. Эти радикальные перемены можно назвать сменой парадигмы отношений Запада (как центра силы и военно-политической коалиции) с другими центрами силы – локальными цивилизациями и странами-лидерами, их представляющими, включая Россию[2].

Повторю, что признаки этой  смены (политические т информационно-когнитивные) наметилась еще с конца 90-х годов, когда целенаправленно стал организовываться прессинг и террор против зарубежных правящих элит и их лидеров, не разделяющих в полной мере ценности и нормы западной ЛЧЦ[3]. Такая смена политико-силовой парадигмы означала ни что иное как переход к открытой силовой политике Запада в отношении правящих элит других стран, которая предполагает реализацию самого широкого спектра мер по «силовому принуждению» правящих элит этих государств. Последовавшие «оранжевые революции» на Украине, в Грузии, странах Северной Африки и Ближнего Востока можно оценивать как демонстрацию возможностей силового и даже военного использования средств политики «силового принуждения» против представителей правящих элит государств.

В этой связи принципиально важно определить как основные политические объекты и цели такого силового принуждения, так и основные способы, меры и средства западной военно-силовой политики, характеризующие развитие современной стратегии государств западной военно-политической коалиции[4]. Их развитие в последние два десятилетия, которое претерпело очень существенное изменение, сохранив, однако, наиболее характерные общие черты политики «силового принуждения».

Для этого необходимо вернуться к основам анализа политического процесса, которые использовались прежде в настоящей работе. Так, известно, что в принципе политика того или иного субъекта по отношению к другим субъектам традиционно распределялась (в разной степени интенсивности и использования ресурсов) по следующим направлениям (на следующие цели):

– воздействие на политику (группа факторов «В») того или иного субъекта, которая, как правило, концентрировала на себе всё внимание и ресурсы противоборствующих сторон;

– воздействие на его систему национальных интересов и ценностей (группа факторов «А»)[5];

–  воздействие на правящую элиту этого субъекта (группа факторов «Д»);

– наконец, на воздействие на ресурсы и возможности субъекта (группа факторов «Г»).

Эти 4 основных политических направлений влияния предполагают, что в конечном счёте они достигают политических целей с помощью самых разных средств политики (включая не только военные, но и все остальные). Несколько примитивно, схематично, эти процессы можно изобразить в форме некого прямоугольника, в центре которого находится группа лиц (правящая элита), принимающая решения во всех областях.

Таким образом, традиционно внешнее политическое влияние тех или иных субъектов на других субъектов МО и ВПО, вплоть до недавнего времени (видимо, до второй половины ХХ века) характеризовалось[6]:

– подавляющим влиянием (использования 90% всех внешних ресурсов) на политику противника, т. е. вектор «Б» - «В». Собственно история международных отношений и дипломатии и сводилась к изучению отношений между государствами и иъх коалициями, а роль политико-дипломатических средств была исключительно важной;

– остаточным, незначительным, непосредственным влиянием (по 5%) на систему ценностей, т. е. вектор «Б» -»А», и отчасти на саму правящую элиту — вектор «Б» - «Д» -   того или иного государства. Естественно, что внешнее влияние на правящие элиты (вербовка, подкуп, запугивание и пр. действия) существовали и прежде. Более того, иногда такое влияние приобретало важное значение, особенно когда речь шла о государственных переворотах, смене монархов и правительств, но и в этих случаях внешнее влияние не носило системно-политический характер просто потому, что государства и их элиты были во многом замкнутыми системами.

Между тем, с конца прошлого столетия усилился процесс перераспределения внешнего политического влияния на другие части субъектов МО и ВПО, что выразилось в конечном счёте в относительном падении значения собственно политики и дипломатии, а также усиления значения прямого влияния на правящую элиту противоборствующих государств[7]. Пример антироссийских санкций 2014–2018 годов – достаточно типичен: задача внешнего давления на Россию заключалась не столько в корректировке её внешнеполитического курса (что оставалось и остаётся во многом декларацией, типа «укрепления демократии»), а в корректировке реального поведения правящей элиты и её системы ценностей в нужном для Запада направлении.

Кроме того, санкции 2017–2018 годов (в особенности те, которые принимаются в США сегодня) ориентированы уже прежде всего и на дестабилизацию внутриполитической ситуации в России как следствия ухудшения социально-экономического положения в стране (рост инфляции, сокращение доходов, ухудшение условий труда и т.д.) и смену правящей элиты, включая В.В. Путина и его окружения. Главными средствами такого силового принуждения выступают рост экономико-финансовой и информационно-когнититвной мощи западной коалиции, базирующейся на мощи США[8]. Так, только объявление о возможности новых санкций Госдепом в августе 2018 года привело к обвалу рубля и биржевых индексов уже на следующий день.

Схематично смену приоритетов в политике «силового принуждения Запада в последние десятилетия можно отобразить следующим образом, где жирные линии показывают ориентировочное перераспределение влияния политики на отдельные области объекта (другого государства).

Смена основных объектов силового влияния в XXI веке

На (очень условном) рисунке видно, что  произошло перераспределение «векторов» внешнего силового влияния западной военно-политической коалиции от традиционного вектора («Б» – «В») в пользу других основных векторов, а именно:

– в пользу усиления вектора в направлении «Б» → «А» (национальные интересы и системы ценностей), т. е. борьбы за смену системы ценностей и принятие норм поведения своего противника взамен существующих международных норм[9]. Это отчетливо проявилось при Д.Трампе, который попытался трансформировать всю систему международных институтов и договорённостей в удобную только для США форму.

– в пользу резкого усиления давления по вектору «Б» → «Д» (влияния на правящую элиту).

В итоге  традиционный, доминировавший прежде, политический вектор влияния «Б» – «В» (политика государств), как объект силового влияния, значительно потерял в своём значении, т.е. произошло перераспределение сил и средств внешнего влияния одного субъекта (группы субъектов) на другие объекты влияния. Это выразилось, в частности, в достаточно резком падении значения традиционных политико-дипломатических средств, передаче их функций непосредственно руководителям государств и СМИ («твиттер-дипломатия Д.Трампа).

Такое перераспределение приоритетов предполагает, как следствие,  неизбежное перераспределение средств и способов силового противодействия прежде всего в отношении правящих элит и прямого воздействия на их поведение, которого в окончательном виде — надо отметить -  пока что окончательно НЕ ПРОИЗОШЛО. Но процесс неуклонно развивается в этом направлении. Похоже, что заявленные в августе 2018 года санкции станут решающим этапом к такому переходу, когда политическая элита России (в виде её целого ряда представителей) открыто превращается в публичный объект не только политического, но и уголовного преследования. Насколько готово к такому повороту российское государство – вопрос остаётся открытым, но без мер защиты государство будет испытывать на себе «неустойчивость» в поведении представителей правящей элиты. (Так, например, не разработаны дополнительные средства и способы защиты представителей правящих элит и членов их, которые пока что ограничены традиционными мероприятиями ФСО: демонстративные примеры уничтожения Чаушеску, Хусейна, Милошевича, Каддафи и других лидеров и членов их семей должны заставлять задумываться)[10].

Кроме того, смена Западом акцентов в политических целях внешнего давления по вектору «Б» – «А» до сих пор до конца недооценивается, хотя ситуация выглядит много лучше, чем в 90-е годы, когда это направление западной политики вообще не учитывалось: на «откуп» были отданы не только наука и культура, но и образование. В результате в России оказалось совершенно запущенной ситуация с защитой системы национальных ценностей, которая стала медленно развиваться в положительном ключе только в самые последние годы. Попытка «приватизировать» православие на Украине — яркий пример того, как западные инструменты политического влияния через своих представителей работают на раскол общества.

Между тем, силовая и санкционная политика Запада очень тонко реагирует на все вопросы, связанные с продвижением своей системы ценностей, угрозу которым они рассматривают как прямую и «непосредственную угрозу». Так, контроль не только над выборами в США, но и во внутренней политике страны со стороны американской правящей элиты исключительно жёсткий, а попытки внешнего вмешательства немедленно и резко пресекаются. Причём это делается в публично-скандальной манере с тем, чтобы заранее предотвратить возможные рецидивы. Пример с Бутовой — очевиден.

Иными словами, разрыва между угрозами системам ценностей и военными угрозами на Западе фактически не существует (что игнорируется в российской политике). Это пространство успешно заполняют невоенные инструменты насилия – политико-дипломатические, финансовые и экономические[11]. Более того, теперь уже спектр эти инструментов распространяется и на национальные религиозные институты и институты культуры. Границы между военными и не военными инструментами политического насилия исчезают, происходит своего рода интеграция, когда специалисты пытаются каким-то образом обозначить эту границу, как границу между потенциальной опасностью и угрозой.

В этой связи авторитетные авторы работы «Концепция обоснования перспективного облика силовых компонентов военной организации Российской Федерации» 46 НИИ Минобороны совершенно справедливо утверждают, что «…военная опасность и военная угроза представляют собой не состояние военно-политической обстановки, а соответственно абстрактную или непосредственную возможность применения военной силы и являются важнейшим показателем содержания военно-политических отношений…»[12] (подч. – А.П.). Таким образом, «военная угроза – это непосредственная возможность применения военной силы против субъекта ВПО», – справедливо делают конечный вывод авторы работы, с которым необходимо согласиться[13].

Таким образом происходит условное деление, которое можно обозначить следующим образом:

- опасность;

- возможность угрозы;

- вероятность угрозы.

Превращение опасности в возможность, а возможности в вероятность зависит от многих причин, но, прежде всего, от соотношения сил и готовности добиваться достижения политических целей с помощью оружия. Определённую роль играет также политическое искусство и дипломатие, применение не военных инструментов насилия. Также вероятность становится выше в случае, когда нации и государства подчёркивают значение своих систем ценностей и норм для безопасности страны — именно это активно сегодня происходит в США, где национальные системы ценностей не только абсолютизируются, но и превращают в «универсальные», обязательные нормы для других государств, более того, заменяющие международные нормы[14].

При этом следует отметить, что существует и другая закономерность: вероятность использования военной силы находится в обратной зависимости от степени рисков. Иными словами, чем выше собственно военные риски, тем ниже вероятность применения оружия. Именно эта закономерность лежит в основе американской политики «стратегического сдерживания», которая направлена на минимизацию рисков глобальной войны при одновременном усилении значения использования военной силы в качестве инструмента реальной политики. Этим объясняется и бесконечная дискуссия в отношении российской Военной доктрины, когда эксперты США пытаются обозначить границу возможного применения военной силы против России.

Для того, чтобы преодолеть это противоречие в США и создана, собственно говоря, политика «силового принуждения», предполагающая эскалацию силового и даже военного давления без перехода некой «красной черты», за которой возрастают риски не контролируемой военной эскалации. В самом общем виде эту зависимость можно проиллюстрировать следующим образом.

Этот важный вывод, однако, требует дополнительных комментариев. Дело в том, что политические намерения и возможности могут быстро меняться, а военные и иные силовые средства изменяются значительно медленнее. Так, намерения у Великобритании относительно СССР в короткий период 1939–1940 годов менялись на прямо противоположные – от высадки корпуса десанта до подписания союзнических отношений[15]. Поэтому тщательное изучение такой категории как «возможность», в особенности если речь идёт о материальных возможностях, а также способах их использования, – должны быть приоритетным направлением в анализе и прогнозе вероятных опасностей и угроз. В этом смысле совершенно оправдано отчётливое разделение рисков и вызовов, способных привести к перерастанию опасностей в угрозы, а также тщательный анализ характера военной угрозы, предлагаемый авторами упомянутой работы НИИ МО №46, где политические цели справедливо занимают приоритетное положение[16].

Причём, необходимо отдельно напомнить, что сами по себе политические цели – результат того или иного (порой очень субъективного) представления правящей элиты о национальных интересах и ценностях[17]. Это означает, что субъективные трактовки могут (и бывают) самые разные, в том числе абсурдные и провокационные, что для Запада в нынешней ситуации не имеет ровно никакого значения – бесполезно полемизировать относительно аргументов в пользу тех или иных санкций. Эти «аргументы» изначально могут быть даже демонстративно абсурдными и необоснованными, как, например, в деле «вмешательства в выборы» или «отравления Скрипалей».

 

_______________________

[1] Брюс М. Сетевое общество и роль государства / Россия в глобальной политике 2016, апрель, с.134.

[2] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Стратегия «силового принуждения» в условиях сохранения стагнации в России // Журнал «Обозреватель», 2018. – № 4.

[3] Подберёзкин А.И. Национальный человеческий капитал.- М.: МГИМО-Университет, 2011, Т. III.

[4] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Взаимодействие официальной и публичной дипломатии в противодействии угрозам России / В кн.: Публичная дипломатия: Теория и практика: Научное издание / под ред. М.М.Лебедевой. – М.: Аспект Пресс, 2017. – С. 36–53.

[5] Долгосрочное прогнозирование развития отношений между локальными цивилизациями в Евразии: монография / А.И. Подберёзкин и др.- М.: Издательский дом «Международные отношения», 2017, СС.312-333.

[6] См., например: Подберёзкин А.И. Современная военная политика России. В 2-х томах: учебное пособие. - М.: МГИМО-Университет, 2017, Т.II.

[7] Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты / А.И. Подберёзкин, В.Г. Соколенко, С.Р. Цырендоржиев. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – 464 с.

[8] President Donald Trump, Executiv Order 13806, July 2017 / https://whitehouse.gov/presidential-actions/presidential-executive-orcer-assesing-strangthening-manufacturing-defens-industrial-base-supply-chane-resiliency-united-stаtes.

[9] Долгосрочное прогнозирование развития отношений между локальными цивилизациями в Евразии: монография / А.И. Подберёзкин и др.- М.: Издательский дом «Международные отношения», 2017, СС.312-333.

[10] Долгосрочное прогнозирование развития отношений между локальными цивилизациями в Евразии: монография / А.И. Подберёзкин и др.- М.: Издательский дом «Международные отношения», 2017, СС.312-333.

[11] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Взаимодействие официальной и публичной дипломатии в противодействии угрозам России / В кн.: Публичная дипломатия: Теория и практика: Научное издание / под ред. М.М.Лебедевой. – М.: Аспект Пресс, 2017. – С. 36–53.

[12] Концепция обоснования перспективного облика силовых компонентов военной организации Российской Федерации» / под общей редакцией С.Р. Цырендоржиева. – М.: «46 ЦНИИ» Минобороны России, 2018. – С. 31.

[13] Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные военно-политические перспективы развития России в ХХI веке / А.И. Подберёзкин; Моск. гос. ин-т междунар. отношений (ун-т) М-ва иностр. дел Рос. Федерации, Центр военно-политических исследований. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018. – 1596 с. – С. 25–59.

[14] Долгосрочное прогнозирование развития отношений между локальными цивилизациями в Евразии: монография / А.И. Подберёзкин и др.- М.: Издательский дом «Международные отношения», 2017, СС.312-333.

[15] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Современная военная политика России. – М.: МГИМО, 2017. – Т. 2.

[16] Концепция обоснования перспективного облика силовых компонентов военной организации Российской Федерации» / под общей редакцией С.Р. Цырендоржиева. – М.: «46 ЦНИИ» Минобороны России, 2018. – С. 37–38.

[17] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Раздел «Формирование целей на основе приоритетов интересов». В кн.: Формирование современной военно-политической обстановки. – LAP LAMBERT Academic Publishing, 2018. – P. 455–489.

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован