20 декабря 2001
108

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Станислав Лем.
Насморк

-----------------------------------------------------------------------
Stаnislаw Lеm. Каtаr (1976). Пер. с польск. - С.Ларин, В.Чепайтис.
`Собрание сочинений`, т.10. М., `Текст`, 1995.
ОСR & sреllсhесk by НаrryFаn, 11 Арril 2001
-----------------------------------------------------------------------


Посвящается доктору Анджею Мадейскому



НЕАПОЛЬ - РИМ

Мне казалось, что этот последний день никогда не кончится. Не из
чувства страха; я не боялся. Да и чего бояться? Я был один в разноязыкой
толпе. Никто не обращал на меня внимания. Опекуны не показывались на
глаза; в сущности, я даже не знал их в лицо. Я не верил, что, ложась в
постель в пижаме Адамса, бреясь его бритвой и прогуливаясь его маршрутами
вдоль залива, навлекаю на себя проклятие, и все же чувствовал облегчение
от того, что завтра сброшу чужую личину. В дороге тоже нечего опасаться
засады. Ведь на автостраде ни один волос не упал с его головы. А
единственную ночь в Риме мне предстояло провести под усиленной опекой. Я
говорил себе, что это - всего лишь желание поскорее свернуть операцию,
которая не дала результата. Я говорил себе немало других разумных вещей,
но все равно то и дело выбивался из расписания.
После купания надо было вернуться в `Везувий` ровно в три, но уже в
двадцать минут третьего я оказался поблизости от гостиницы, словно что-то
гнало меня туда. В номере со мной ничего не могло случиться, и я принялся
бродить по улице. Эту улицу я уже знал наизусть. На углу - парикмахерская,
дальше - табачная лавка, бюро путешествий, за которым, в бреши между
домами, помещалась гостиничная автостоянка. Дальше, за гостиницей, - лавка
галантерейщика, у которого Адамс починил оторванную ручку чемодана, и
небольшой кинотеатр, где безостановочно крутили фильмы. Я едва не сунулся
сюда в первый же вечер, приняв розовые шары на рекламе за планеты. Только
перед кассой понял, что ошибся: это была гигантская задница. Сейчас, в
недвижном зное, я дошел до угла, где стояла тележка с жареным миндалем, и
повернул назад. Досыта налюбовавшись трубками на витрине, я вошел в
табачную лавку и купил пачку `Куул`, хотя обычно не курю ментоловые.
Перекрывая уличный шум, из громкоговорителей кинотеатра долетали хрипение
и стоны, как с бойни. Продавец миндаля повез тележку под козырек над
подъездом гостиницы, в тень. Может, когда-то `Везувий` и был роскошным
отелем, но сейчас все вокруг свидетельствовало о безусловном упадке.
Холл был почти пуст. В лифте веяло прохладой, но в номере стояла
духота. Я обвел комнату испытующим взглядом. Укладывать чемоданы в такую
жару - значит, обливаться потом, и тогда датчики не будут держаться. Я
перебрался со всеми вещами в ванную - в этой старой гостинице она была
величиной с комнату. В ванной тоже оказалось душно, но здесь был мраморный
пол. Приняв душ в ванне, покоящейся на львиных лапах, и нарочно не
вытершись досуха, босой, чтобы было не так жарко, я принялся укладывать
вещи. В саквояже нашарил увесистый сверток. Револьвер. Я совершенно забыл
о нем. Охотнее всего я швырнул бы его под ванну. Переложил револьвер на
дно большого чемодана, под рубашки, старательно вытер грудь и стал перед
зеркалом прицеплять датчики. Когда-то в этих местах у меня на теле были
отметины, но они уже исчезли. Подушечками пальцев я нащупал ложбинку между
ребрами, сюда - над сердцем - первый электрод. Второй, в ямке возле
ключицы, не хотел держаться. Я снова вытерся и аккуратно прижал пластырь с
обеих сторон, чтобы датчик прилегал плотнее. У меня не было навыка -
раньше не приходилось этого делать самому. Сорочка, брюки, подтяжки. Я
стал носить подтяжки с тех пор, как вернулся на Землю. Для удобства. Чтобы
то и дело не хвататься за штаны, опасаясь, что они свалятся. На орбите
одежда ничего не весит, и после возвращения возникает этот `брючный
рефлекс`.
Готово. Весь план я держал в голове. Три четверти часа на то, чтобы
пообедать, оплатить счет и взять ключи от машины, еще полчаса, чтобы
доехать до автострады; учитывая час пик, десять минут иметь в запасе. Я
заглянул во все шкафы, поставил чемоданы у двери, ополоснул лицо холодной
водой, проверил перед зеркалом, не выпирают ли датчики, и спустился на
лифте. В ресторане была толчея. Обливающийся потом официант поставил
передо мной кьянти, я заказал макароны с базиликовым соусом и кофе в
термос. Я уже заканчивал обед, то и дело поглядывая на часы, когда из
рупора над входом послышалось: `Мистера Адамса просят к телефону!` Волоски
на руках у меня встали дыбом. Идти или не идти? Из-за столика у окна
поднялся толстяк в рубашке павлиньей расцветки и направился к кабине.
Какой-то Адамс. Мало ли на свете Адамсов? Стало ясно, что ничего не
начинается, но я разозлился на себя. Не таким уж надежным оказалось мое
спокойствие. Я вытер жирные от оливкового масла губы, принял горькую
зеленую таблетку плимазина, запил ее остатками вина и пошел к стойке
портье. Гостиница еще кичилась своей лепниной, плюшем и бархатом, но все
пропиталось кухонным смрадом. Словно аристократ рыгнул капустой.
Вот и все прощание. Я вышел в густой зной вслед за портье, который
вывез на тележке мои чемоданы. Автомобиль, взятый напрокат в фирме Херца,
стоял двумя колесами на тротуаре. `Хорнет` - черный, как катафалк.
Укладывать чемоданы в багажник я портье не позволил - там мог находиться
передатчик, - отделался от него-ассигнацией, положил вещи сам и сел в
машину, будто в печку. Руки вспотели, я стал искать в карманах перчатки.
Хотя к чему, руль обтянут кожей. В багажнике передатчика не было - где же
он? На полу, перед свободным сиденьем, под журналом, с обложки которого
холодно глядела на меня голая блондинка, высунувшая блестящий от слюны
язык. Я не издал ни звука, но внутри у меня что-то тихонько екнуло.
Машины стояли плотными колоннами от светофора до светофора. Хоть я и
отдохнул, но чувствовал какую-то вялость, может, оттого, что умял целую
тарелку макарон, которые ненавижу. Пока весь ужас моего положения
заключался в том, что я начал толстеть, - так по-дурацки я подтрунивал над
собой. За следующим перекрестком включил вентилятор. Жарко обдало
выхлопными газами. Пришлось выключить. Машины на итальянский манер
налезали друг на друга. Объезд. В зеркальцах - капоты и крыши. Lа роtеntе
bеnzinа itаliаnа [могучий итальянский бензин (итал угарно вонял. Я
тащился за автобусом в смрадном облаке выхлопных газов. Через заднее
стекло автобуса на меня глазели дети, в одинаковых зеленых шапочках. В
желудке у меня были макароны, в голове - жар, на сердце - датчик, который
цеплялся через рубашку за подтяжки при каждом повороте руля.
Я разорвал пакет бумажных носовых платков и разложил их около рычага
передач, потому что в носу защекотало, как перед грозой. Чихнул раз,
другой и так увлекся этим занятием, что даже не заметил, когда именно,
канув в приморскую голубизну, остался позади Неаполь. Теперь я уже катил
по dеl Sоlе [Солнечное шоссе (ит. Для часа пик почти просторно. От
таблетки плимазина никакого толку. Саднило в глазах, из носа текло. А во
рту было сухо. Пригодился бы кофе, но теперь я мог его выпить только около
Маддалены. `Интернэшнл геральд трибюн` в киоске снова не оказалось из-за
какой-то забастовки. Я включил радио. Последние известия. Понимал с пятого
на десятое. Демонстранты подожгли... Представитель частной полиции
заявил... Феминистское подполье грозит новыми актами насилия... Дикторша
глубоким альтом читала декларацию террористок, потом осуждающее заявление
папы римского и комментарии газет. Женское подпольное движение. Никто
ничему уже не удивляется. У нас отняли способность удивляться. Что же их,
в сущности, тревожит - тирания мужчин? Я не чувствовал себя тираном. Никто
себя им не чувствовал. Горе плейбоям. Что террористки с ними сделают? А
священников они тоже будут похищать? Я выключил радио, будто захлопнул
мусоропровод.
Быть в Неаполе и не видеть Везувия! А я не видел. К вулканам я всегда
относился благожелательно. Отец рассказывал мне о них перед сном едва ли
не полвека назад. Скоро стану стариком, подумал я и так удивился, словно
сказал себе, что скоро стану коровой. Вулканы - это нечто солидное,
вызывающее чувство доверия. Земля раскалывается, течет лава, рушатся дома.
Все ясно и чудесно, когда тебе пять лет. Я полагал, что через кратер можно
спуститься к центру Земли. Отец возражал. Жаль, что он не дожил, -
порадовался бы за меня.
Когда слышишь роскошное лязганье зацепов, стыкующих ракету с
орбитальным модулем, не думаешь об ужасающей тишине бесконечных
пространств. Правда, моя карьера была недолгой. Я оказался недостойным
Марса. Отец переживал это, пожалуй, тяжелее меня. Что ж, лучше было бы,
если б он умер после моего первого полета? Хотеть, чтобы он закрыл глаза с
верой в меня, - это цинично или просто глупо?
А не угодно ли вам следить за движением?.. Втискиваясь в брешь за
`ланчией`, размалеванной в психоделические цвета, я бросил взгляд в
зеркальце. `Крайслер` фирмы Херца пропал бесследно. Около Марьянелли
блеснуло далеко позади что-то похожее, но я не был уверен, что это они; к
тому же та машина сразу скрылась. Заурядная короткая трасса, по которой
катило столько людей, одного меня приобщала к тайне, чей зловещий смысл не
удалось разгадать всем полициям мира, вместе взятым. Однако я положил в
машину надувной матрац, ласты и ракетку вовсе не потому, что собрался
отдыхать, а с целью навлечь на себя неведомый удар.
Вот так я пытался подзадорить себя, но тщетно - это рискованное
предприятие уже давно потеряло для меня свою привлекательность, я не ломал
голову над загадкой смертоносного заговора. Сейчас я думал лишь о том, не
принять ли вторую таблетку плимазина, поскольку из носа все еще текло. Не
все ли равно, где этот `крайслер`. Радиус действия передатчика - сто миль.
А у моей бабушки на чердаке сушились штанишки цвета этой вот `ланчии`.
В шесть двадцать я нажал на газ. Какое-то время мчался за
`фольксвагеном`, у которого сзади были нарисованы большие бараньи глаза,
смотревшие на меня с ласковым укором. Автомобиль - гипертрофированный
отпечаток личности владельца. Потом пристроился за земляком из Аризоны с
наклейкой `Наvе а niсе dаy` [желаю приятного дня (англ на бампере. На
крышах идущих в потоке машин громоздились моторные лодки, водные лыжи,
удочки, доски для плавания, тюки с палатками малинового и апельсинового
цветов. Европа из кожи лезла вон, чтоб дорваться до этого `а niсе dаy`.
Шесть двадцать пять. Я поднял, как делал уже сотни раз, правую, потом
левую руку, взглянул на распрямленные пальцы. Не дрожат. А дрожь в пальцах
- первый предвестник. Но можно ли утверждать это с полной уверенностью?
Ведь никто ничего толком не знает. А может, задержать на минутку дыхание,
вот Рэнди перепугается... Что за идиотская мысль!
Виадук. Воздух зашелестел вдоль шеренги бетонных столбиков. Я воровато
покосился на пейзаж за окошком. Чудесно, зеленое пространство до самого
горизонта, замкнутого горами. С левой полосы меня согнал `феррари`,
плоский, будто клоп. Я опять зачихал, чертыхаясь между залпами. На
ветровом стекле точками чернели останки мух, брюки липли к ногам, блики от
дворников резали глаза. Я вытер нос, пачка бумажных платков упала между
сиденьями и затрепетала на сквозняке. Кто изобразит натюрморт на орбите?
Ты думаешь, что все уже привязал, намагнитил, приклеил лентой, а тут
начинается истинное светопреставление - роятся шариковые ручки и очки,
свободные концы кабелей извиваются, будто ящерицы, а хуже всего - крошки.
Охота с пылесосом за кексами... А перхоть?! Закулисную сторону космических
шагов человечества принято замалчивать. Только дети обыкновенно
спрашивают, как пикают на Луне...
Горы становились все выше - бурые, спокойные, массивные и словно бы
родные. Одна из достопримечательностей Земли. Дорога меняла направление,
солнечные квадраты вползали в машину, и это тоже напоминало безмолвное,
величественное коловращение света в кабине корабля. День посреди ночи,
одно и другое вперемежку, как перед сотворением мира, и летаешь наяву,
будто во сне, а тело потрясено тем, что все происходит так, как быть не
может. Я слушал лекции о локомоционной болезни, но все оказалось иначе.
Это была не обычная тошнота, а паника кишок и селезенки; внутренности,
обычно неощутимые, негодовали и выражали бурный протест. Я искренне
сочувствовал их недоумению. Мы наслаждались космосом, но нашим телам от
него было невмоготу. С первой же минуты невесомость им не понравилась. Мы
тащили их в космос, а они сопротивлялись. Конечно, тренировка делала свое.
Даже медведя можно научить ездить на велосипеде, но разве медведь создан
для этого? Его езда - курам на смех. Мы не сдавались, и унимался прилив
крови к голове, приходили в норму кишки, но это было лишь отсрочкой в
сведении счетов - в конце концов приходилось возвращаться. Земля встречала
нас убийственным прессом; распрямить колени, спину значило совершить
подвиг, голова болталась из стороны в сторону, как свинцовый шар. Я знал,
что так будет, видел мужчин атлетического вида, испытывавших чувство
неловкости от того, что они не в силах сделать и шага, сам укладывал их в
ванну, вода временно освобождала тела от тяжести, но черт знает почему
верил, что со мной такого не произойдет.
Тот бородатый психолог говорил, что каждый так думает. А потом, когда
снова привыкаешь к тяготению, орбитальная невесомость возвращается в снах,
как ностальгия. Мы не годимся для космоса, но именно поэтому не откажемся
от него.
Нога отреагировала на красную вспышку впереди раньше, чем я это
осознал. Через секунду я понял, что торможу. Шины зашуршали по
рассыпанному рису. Что-то более крупное, вроде градин. Нет, это стекло.
Колонна двигалась все медленней. На правой полосе выстроились конусы
ограждения. Я попытался рассмотреть их за скопищем машин. На поле медленно
приземлялся желтый вертолет; пыль, будто мука, клубилась под фюзеляжем.
Вот. Две намертво сцепившиеся коробки с сорванными капотами. Так далеко от
дороги? А люди? Шины снова зашуршали по стеклу, с черепашьей скоростью мы
двигались вдоль полицейских, машущих руками: `Живо, живо!` Полицейские
каски, кареты `скорой помощи`, носилки, колеса опрокинутой машины еще
вращались, мигал указатель поворота. Над дорогой стлался дым. Асфальт?
Нет, скорей всего, бензин. Колонна возвращалась на правую полосу, при
быстрой езде стало легче дышать. Согласно прогнозу, на сегодня
предполагалось сорок трупов. Показался ресторан на мосту, дальше в
полумраке корпусов большой Аrеа di Sеrviziо [зона обслуживания (ит
бешено вспыхивали звездочки сварки. Я взглянул на счетчик. Скоро будет
Кассино. На первом же вираже вдруг перестало свербить в носу, словно
плимазин только сейчас пробился сквозь макароны.
Второй вираж. Я вздрогнул, почувствовав взгляд, непонятным образом
исходивший снизу, словно кто-то, лежа на спине, бесстрастно наблюдал за
мной из-под сиденья. Это солнце осветило обложку журнала с блондинкой,
высунувшей язык. Я, не глядя, наклонился и перевернул глянцевый журнал на
другую сторону. Для астронавта у вас слишком богатая внутренняя жизнь,
сказал мне психолог после теста Роршаха. Я вызвал его на откровенность. А
может, это он меня. Он сказал, что существует страх двух видов: высокий -
от чрезмерного воображения и низкий, идущий прямо из кишок. Возможно,
намекая, что я слишком хорош, он хотел меня утешить?
Небо выдавливало из себя облака, сливающиеся в сплошную пелену.
Приближалась бензоколонка. Я сбросил скорость. Меня обогнал молодящийся
старик, длинные седые космы развевались по ветру, - одряхлевший Вотан, он
мчался вперед, включив хриплую сирену. Я свернул на заправку и, пока
заливали бак, одним махом осушил содержимое термоса с порыжевшим сахаром
на дне. Потеки жира и следы мух с ветрового стекла так и не вытерли. Я
отъехал в сторону и вышел из машины, чтобы размять кости. По соседству
возвышался большой застекленный павильон. Адамс купил в нем колоду карт -
копию итальянских карт ХVIII или ХIХ века для игры в тарок.
Бензоколонку расширяли, вокруг котлована, вырытого для нового здания,
белел не утрамбованный еще катком гравий. Стеклянная дверь распахнулась
передо мной, и я вошел в павильон. Пусто. Сиеста? Нет, сиеста уже
кончилась. Я прошелся между грудами разноцветных коробок и искусственных
фруктов. Белый эскалатор, ведущий на второй этаж, пришел в движение, когда
я приблизился к нему, и остановился, стоило мне шагнуть в сторону. Я
заметил свой профиль в телевизоре около витрин, черно-белое изображение
дрожало в солнечных бликах. Надеюсь, на самом деле я не так бледен. Ни
одного продавца. На прилавках свалены дешевые сувениры, колоды карт,
наверняка тех же самых.
Я рылся в карманах в поисках мелочи, ища взглядом продавца, когда
услышал, как на улице зашуршал гравий. Из резко затормозившего белого
`опеля` вышла девушка в джинсах, обогнула канаву и вошла в павильон. Я
видел ее, стоя к ней спиной, на экране телевизора. Она застыла, не
двигаясь, шагах в пятнадцати позади меня. Я взял с прилавка сделанную под
старину гравюру - Везувий, курящийся над заливом; были там и открытки с
изображением помпейских фресок, шокировавших наших отцов. Девушка сделала
несколько шагов в мою сторону как бы в неуверенности, продавец ли я.
Эскалатор двинулся. Он тихонько двигался, а она стояла - маленькая фигурка
в джинсах. Я повернулся, чтобы выйти. В ней не было ничего необычного.
Лицо почти детское, невыразительное, маленький рот, и только оттого, что
она глядела на меня округлившимися глазами, царапая ногтем воротник белой
блузки, я, проходя мимо, замедлил шаг; в тот же миг она с бесстрастным
выражением лица, не издав ни звука, стала падать назад, как бревно. Это
было настолько неожиданно, что я едва успел схватить ее за плечи, но сумел
лишь ослабить падение - казалось, с ее согласия опустил ее на землю. Она
лежала, словно кукла. Со стороны это выглядело так, будто я склонился над
опрокинувшимся манекеном, потому что справа и слева от меня, за окнами
стояли манекены в неаполитанских костюмах.
Я нащупал у девушки пульс, он был едва уловим, но тикал ровно.
Казалось, она заснула. В ста метрах от нас подъезжали к заправке машины,
потом они разворачивались и в облаке белой пыли возвращались в гремящий
поток dеl Sоlе. Только две машины стояли перед павильоном - моя и этой
девушки. Я медленно выпрямился. Еще раз бросил взгляд на нее. Рука с
гибкой кистью, которую я выпустил, откинулась в сторону. Стали видны
светлые волоски под мышкой, чуть ниже их я разглядел два маленьких знака,
похожие на царапины или миниатюрную татуировку. Нечто подобное я видел
когда-то у пленных эсэсовцев, их рунические знаки. Но здесь, скорее всего,
были просто родинки. Ноги у меня дрогнули, я хотел снова опуститься на
колени, но удержался. Направился к выходу.
Как бы в знак того, что инцидент исчерпан, бесшумно двигающийся
эскалатор остановился. С порога я обернулся. Разноцветные воздушные шары
заслоняли девушку, но я увидел ее в дальнем телевизоре. Изображение
дрожало. Мне показалось, что это она шевельнулась. Подождал две или три
секунды. Нет, ничего. Стеклянная дверь услужливо распахнулась предо мной.
Я перескочил канаву, сел в `хорнет` и подал назад, чтобы взглянуть на
номер ее `опеля`. Номер был немецкий. В машине из красочной мешанины вещей
торчала клюшка для гольфа. Было над чем подумать. Похоже, это малый
эпилептический припадок, реtit mаl. Бывают такие, без судорог, она могла
почувствовать приближение и потому затормозила, а в павильон вошла, уже
теряя сознание. Отсюда невидящий взгляд и паучьи движения пальцев,
царапающих воротник. Но это могла быть и симуляция. На автостраде я ее
`опеля` не отмечал. Правда, я был не слишком внимателен, а такие машины,
белые и угловатые, встречались часто. Словно разглядывая под
увеличительным стеклом, перебирал я сейчас в памяти каждую запомнившуюся
подробность. В павильоне должны были находиться два, а то и три продавца.
Все сразу пошли пропустить по рюмке? Странно. Хотя, правду говоря, в наши
дни и такое возможно. Ушли в кафе, зная, что в эту пору никто в павильон
не заходит, а девушка подъехала, поскольку предпочла, чтобы припадок
случился здесь, а не у бензоколонки, не хотела устраивать представление
для мальчиков в спецовках `Суперкортемаджиоре`. Все логично, верно? А не
слишком ли логично? Она была одна. Кто в таком положении ездит один? И что
же? Если б она очнулась, я не повел бы ее к машине. Постарался бы
отговорить от дальнейшей поездки. А потом? Я предложил бы ей оставить
`опель` и пересесть ко мне. Каждый бы так поступил. Я наверняка сделал бы
так, будь я здесь обычным туристом.
Мне стало жарко. Надо было остаться, чтобы впутаться в это дело - если
было во что впутываться! Для этого я сюда и приехал! Дьявольщина! Все
яростнее я убеждал себя в том, что она на самом деле потеряла сознание, и
все больше в этом сомневался. И не только в этом. Торговый павильон, почти
универмаг, не оставляют без присмотра. Хотя бы кассир должен находиться на
месте. А касса пустовала. Правда, весь павильон просматривался из кафе за
котлованом. Но кто мог знать, что я загляну в него? Никто на свете.
Значит, это не могло быть провокацией. Мне готовили участь анонимной
жертвы? Чьей же? Все - и продавцы, и кассир, и девушка - в заговоре? Это
уже отдавало фантастикой. Значит, обыкновенное стечение обстоятельств. Я
твердил себе это не переставая. Адамс доехал до Рима благополучно. И к
тому же один. Ну а другие? Вдруг я вспомнил о клюшке для гольфа в `опеле`.
Милосердный Боже, ведь такие клюшки...
Я решил, что надо взять себя в руки, даже если я вконец оскандалился.
Как скверный, но упрямый актер, я снова и снова возвращался к неудавшейся
роли. На следующей заправке, не выходя из машины, попросил камеру.
Смазливый брюнет в спецовке бросил взгляд на колеса: у вас бескамерные
шины. Но мне нужна камера! Я платил, наблюдая за автострадой, чтобы не
прозевать `крайслер`, но его не было. Проехав девять миль, я сменил
исправное колесо на запасное. Именно здесь менял колесо Адамс. Присев на
корточки у домкрата, я почувствовал, что зной усиливается. Несмазанный
домкрат скрипел, невидимые реактивные самолеты разрывали небо над головой,
и эти громовые раскаты напомнили мне судовую артиллерию, прикрывавшую
Нормандский плацдарм. Почему вспомнилось это? Я и после был в Европе, но
уже в качестве официального экспоната, правда, второго сорта, как дублер,
иначе говоря, почти фиктивный участник марсианского проекта.
Европа демонстрировала тогда достойный фасад. Только сейчас я узнавал
ее - если не лучше, то хоть без парадного блеска: провонявшие мочой
переулки Неаполя, кошмарные проститутки, гостиница, еще отмеченная
звездочками в путеводителях, но уже ветшающая, окруженная лавчонками
торговцев, кинотеатр, демонстрирующий порнофильмы, которые раньше
невозможно было представить себе рядом с таким отелем. Может, и не это
главное, может, правы те, кто говорит, что Европа разлагается с головы,
сверху?
Металлическая обшивка кузова и инструмент обжигали. Я вымыл руки жидким
кремом, вытер бумажными платками и сел в автомобиль. Долго, так как
перочинный нож куда-то запропастился, открывал бутылку швепса, купленную
на станции, наконец принялся тянуть горьковатую жидкость, думая о Рэнди,
который где-то на трассе слышит, как я пью. Подголовник успел нагреться на
солнце и тоже обжигал. Кожа на шее болела. Асфальт у самого горизонта
вспыхнул металлическим блеском, словно там была вода. Что это, гроза? Да,
загремело. Наверно, и раньше гремело, но звуки заглушал непрестанный гул
автострады. Сейчас гром перекрыл этот гул, всколыхнув небо с золотистыми
еще облаками, но золото над горами уже заволакивала спекшаяся желчь туч.
На указателе появилась надпись: `фрозиноне`. Пот струился по спине,
словно кто-то перышком водил между лопатками, а буря, по-итальянски
театральная, вместо того чтобы взяться за дело, стращала громом без капли
дождя. Но седые, как осенний дым, гривы все же потянулись над полями, и я,
входя в широкий вираж, увидел место, где косо повисшая мгла притягивала
тучу к автостраде. С облегчением воспринял я первые крупные капли на
ветровом стекле. Внезапно дождь хлынул как из ведра.
На ветровом стекле разыгралось истинное побоище. Когда дворники
соскребли остатки насекомых, я съехал на обочину и выключил их. Здесь
предстояло провести битый час. Дождь шел волнами, барабаня по крыше, и
проносящиеся мимо машины тянули за собой мутные полосы искрящейся воды, а
я глубоко дышал. Через открытое окно брызгало на колени. Я зажег сигарету,
пряча ее в ладони, чтобы не намокла, но она оказалась неприятная,
ментоловая на вкус. Проехал `крайслер` металлического цвета, но вода
падала стеной, и я не разглядел - тот ли. Становилось все темнее. Молнии и
скрежет, словно жесть разрывают на части. Скуки ради я считал мгновения от
вспышки до грома, автострада же продолжала гудеть - ничто не в силах было
остановить движение.
Часовая стрелка миновала семерку - пора. Вздохнув, я выбрался из
машины. Холодный душ поначалу был неприятен, но потом даже взбодрил меня.
Я наклонился над дворниками, как бы поправляя их, и при этом поглядывал на
дорогу, но никто не обращал на меня внимания, полиции тоже не было видно.
Промокнув до последней нитки, сел в машину и включил скорость. Буря
затихла, хотя светлее не стало; асфальт высыхал, свет фар врезался в
туман, стлавшийся над лужами. За Фрозиноне из-за туч выглянуло солнце,
словно пейзаж перед наступлением темноты решил явить себя в новом блеске.
В розовом неземном сиянии я съехал на стоянку, отлепил от тела рубашку,
чтобы датчики не были заметны, и направился в ресторан, расположенный на
мосту Павезе. `Крайслера` на стоянке я не обнаружил. Наверху галдела
разноязыкая толпа, занятая едой и не обращавшая внимания на машины,
которые неслись под нами, как шары в кегельбане. Во мне, сам не знаю
когда, произошла перемена - я успокоился; в сущности, мне стало все равно,
о девушке я думал так, словно видел ее много лет назад; выпил две чашки
кофе, швепс с лимоном, может, посидел бы еще, но тут мне пришло в голову,
что железобетонная конструкция моста экранирует волны и в `крайслере` не
знают, что с моим сердцем. Между Хьюстоном и Луной таких проблем не
возникает. Выходя, ополоснул в туалете руки и лицо. Пригладил волосы перед
зеркалом, поглядев на себя скорее с неприязнью, и - в путь.
Сейчас снова надо было убить время. Я ехал, как бы отпустив вожжи,
доверившись знающей дорогу лошади. Никуда не устремлялся мыслью, не видел
снов наяву, а просто отключился, словно меня и не было. Этакое
растительное бытие. Но какой-то счетчик во мне все-таки работал -
затормозил я точно по расписанию у подножия пологого холма, в том месте,
где в его спину геометрической выемкой врезалась автострада. Стоять здесь
было приятно. Сквозь эту выемку, как через огромные ворота, я мог обозреть
пространство до самого горизонта, где бетонная полоса решительно прошивала
насквозь следующий пологий горб. Словно здесь прорезь прицела, а там -
мушка. Бумажные платки кончились, и, чтобы протереть стекла, пришлось
лезть в багажник. Коснувшись мягкого дна чемодана, я нащупал твердое ребро
пистолета.
Как по тайному сговору, все почти одновременно включили подфарники. Я
огляделся. В сторону Неаполя автострада была исчиркана белыми полосами, а
в сторону Рима краснела, словно по ней катились раскаленные угольки. На
дне долины машины тормозили, и там вспыхивала зыбкая краснота, будто
стоячая волна. Будь автострада раза в три шире, могло показаться, что ты в
Техасе или в Монтане.
Меня охватило благостное спокойствие одиночества, хотя дорога была
совсем рядом. Людям, как и козам, нужна трава, только они не осознают
этого столь хорошо, как козы. Когда в невидимом небе пророкотал вертолет,
я бросил сигарету и сел в машину. В ней еще ощущалась дневная духота.
За следующими холмами появились бестеневые лампы дневного света,
предвещавшие близость Рима. Мне предстояло обогнуть город. Темнота
превратила людей в машинах в невидимок, а нагромождению вещей на крышах
придала загадочность. Все стало значительным, недосказанным, словно в
конце дороги находилось нечто непостижимо важное. Астронавт-дублер должен
быть хоть капельку свиньей. Ведь что-то в нем ждет, чтобы те, первые,
споткнулись, а если не ждет, то он просто дурак. Вскоре пришлось
остановиться еще раз: кофе, плимазин, швепс, вода со льдом давали о себе
знать, я отошел от дороги на несколько шагов и удивился: казалось, исчезло
не только движение, но вместе с ним и время. Стоя спиной к дороге, сквозь
смрад выхлопных газов в чуть-чуть дрожащем воздухе я уловил запах цветов.
Что бы я сделал, будь мне сейчас тридцать? Чем искать ответ на подобные
вопросы, лучше застегнуть ширинку и ехать дальше. Ключи упали в темноту
между педалями, я искал их на ощупь - не хотелось зажигать лампочку над
зеркальцем. Поехал дальше, не сонный и не бодрый, не раздраженный и не
спокойный - какой-то вялый и слегка озадаченный. Свет высоких фонарей
вливался через ветровое стекло и, выбелив мои руки, вытекал из машины,
дорожные указатели проносились мимо, светясь, словно призраки, а стыки
между бетонными плитами отзывались мягкой барабанной дробью. Сейчас -
направо, на кольцевую вокруг Рима, чтобы въехать в него с севера, как
въехал Адамс. Я совсем не думал о нем, он был одним из одиннадцати,
простая игра случая, что я получил его вещи. Рэнди настаивал на этом и,
вероятно, был прав. Если уж воспроизводить что-то, то с предельной
точностью. Меня самого то, что я пользуюсь рубашками и чемоданами
покойника, оставляло, пожалуй, равнодушным. Если поначалу и трудно было,
то оттого, что это вещи чужого человека, а не потому, что он мертв.
Когда попадались пустынные отрезки дороги, мне казалось, что чего-то не
хватает. Через открытые окна врывался воздух, полный благоухания цветущих
растений. Травы уже засыпали. Я даже перестал шмыгать носом. Психология
психологией, но все решил насморк. Я не сомневался в этом, хотя меня и
убеждали в обратном. Если рационально подходить к делу, все верно - разве
на Марсе растет трава? Так что поллиноз - вовсе не изъян. Да, но в
какой-то из рубрик моего личного дела, в примечаниях, наверняка написано
`аллергик`, иначе говоря - неполноценный. Неполноценный дублер - нечто
вроде карандаша, который оттачивают самым лучшим инструментом, чтобы в
итоге не поставить им и точки. Дублер Христофора Колумба, вот как это
звучит.
Навстречу катила нескончаемая колонна, каждая машина слепила фарами, и
я закрывал попеременно то правый, то левый глаз. А может, я заблудился? Да
вроде не было съезда с автострады. Мной овладело безразличие: что еще
делать-то, ехать себе в ночь, и все. В косом свете мачтового фонаря
замаячил щит: `Rоmа Тibеrinа`. Уже, значит. По мере того как я приближался
к центру, ночной Рим наполнялся светом и движением. Хорошо, что гостиницы,
в которые мне предстояло поочередно нанести визит, находились близко друг
от друга. Везде только руками разводили: сезон, мест нет, и я снова
садился за руль. В последней гостинице оказалась свободная комната, но я
тут же потребовал тихую, с окнами во двор, портье вылупил на меня глаза, а
я с сожалением покачал головой и вернулся в машину.
Пустой тротуар перед отелем `Хилтон` заливал яркий свет. Выбираясь из
машины, я не заметил `крайслера` и вздрогнул от мысли, что у них произошла
авария и поэтому я не встретил их по дороге. Машинально захлопнул дверцу и
в отражении, пробежавшем по ветровому стеклу, увидел сзади рыло
`крайслера`. Он прятался за стоянкой, в тени, между цепями и знаком
запрета. Я направился к подъезду. По пути заметил, что в `крайслере` темно
и вроде никого нет, но боковое стекло до половины опущено. Когда я был
шагах в пяти от него, там вспыхнул огонек сигареты. Хотелось махнуть им
рукой, но я сдержался, рука только дрогнула, и, поглубже сунув ее в
карман, я вошел в холл.
Этот незначительный эпизод означал лишь, что закончилась одна глава и
начинается следующая, но в прохладном ночном воздухе все обрело
выразительность: очертания автомобилей на стоянке, мои шаги, рисунок
мостовой, и поэтому то, что я не посмел даже помахать им рукой, привело
меня в раздражение. До этой минуты я придерживался графика, как ученик
расписания уроков, и по-настоящему не думал о человеке, который ехал до
меня той же дорогой, так же останавливался, пил кофе, кружил от гостиницы
к гостинице по ночному Риму, чтобы завершить свой путь в `Хилтоне`, откуда
он уже не вышел. Сейчас в той роли, что я исполнял, мне почудилось нечто
кощунственное, словно я искушал судьбу.
Молодой швейцар в перчатках, одеревеневший от собственной важности, а
может, просто борющийся с дремотой, вышел за мной к машине и извлек из нее
запыленные чемоданы, а я бессмысленно улыбался, глядя на его блестящие
пуговицы. Холл был пуст, другой верзила-швейцар внес мой багаж в лифт,
взмывший вверх с перезвоном музыкальной шкатулки. Я все еще не мог
освободиться от ритма дороги. Он засел в мозгу, как назойливая мелодия.
Швейцар остановился, открыл одну за другой двери номера, включил бра и
лампы дневного света под потолком в кабинете и спальне, поставил мои
чемоданы, и я остался в одиночестве. От Неаполя до Рима рукой подать, и
все-таки я чувствовал необычную, какую-то напряженную усталость, и это
снова удивило меня. Словно выпил банку пива по чайной ложке - какая-то
пьянящая пустота. Я обошел комнаты. Кровать была без ножек, не надо играть
в прятки. Я пооткрывал все шкафы, отлично зная, что ни в одном из них не
скрывается убийца, - если бы все было так просто! - но делал лишь то, что
должен был сделать. Откинул простыни - двойные матрацы, регулировка
изголовья, как-то не верилось, что я с этой кровати не встану. Ой ли?
Человек по своей природе недемократичен, похож на показной парламент:
центр сознания, голоса справа и слева, но есть еще катакомбы, которые все
и определяют. Евангелие от Фрейда. Я проверил кондиционер, поднял и
опустил жалюзи, потолки были гладкие, светлые, это вам не гостиница трех
ведьм [`Гостиница трех ведьм` - рассказ английского писателя польского
происхождения Джозефа Конрада. Насколько явна и откровенно
ужасна была опасность, подстерегавшая там: балдахин над кроватью
опускается на спящего и душит его, - а тут ни балдахина, ни прочей дешевой
романтики! Кресла, письменный стол, ковры - меблировано со вкусом,
привычные атрибуты комфорта. Выключил ли я в машине свет? Окна выходили на
другую сторону, отсюда я не мог ее увидеть, наверно, выключил, а если и
забыл, пускай переживает фирма Херца.
Я задернул шторы, разделся, разбросав в беспорядке одежду, и только
тогда аккуратно отклеил датчики. После душа придется снова приклеивать.
Открыл большой чемодан; коробка с пластырем лежала наверху, но ножниц не
было. Я стоял посреди комнаты, чувствуя легкий спазм в голове, а ступнями
ощущая пушистый ковер; ах да, ведь я сунул ножницы в портфель. Я
нетерпеливо дернул замок, вместе с ножницами выпала реликвия в пластиковой
рамке: желтая, словно Сахара, фотография Sinus Аurоrае - моя
несостоявшаяся посадочная площадка номер один. Она лежала на ковре у моих
босых ног, это было неприятно, глупо и чересчур многозначительно. Я поднял
ее, стал рассматривать в белом свете верхних ламп: десятый градус северной
широты и пятьдесят второй восточной долготы, наверху - подтек Воsроrus
Gеmаtus, пониже - экваториальные образования. Места, по которым я мог
ходить. Я постоял с этим снимком, в портфель засовывать его не стал, а
положил рядом с телефоном на ночной столик и отправился в ванную.
Душ был превосходный, вода ударяла сотней горячих струй. Цивилизация
начинается с проточной воды. Клозеты царя Миноса на Крите. Какой-то фараон
приказал вылепить кирпич из грязи, которую соскребывали с него на
протяжении всей его жизни, и положить ему под голову в саркофаге. Омовения
всегда чуточку символичны.
Мальчишкой я не мыл машину, пока в ней имелся хотя бы малейший дефект,
и только после ремонта, возвращавшего ей достоинство, натирал мастикой и
наводил блеск. А что я мог знать тогда о символике чистоты и скверны,
символике, переходившей из религии в религию! В апартаментах стоимостью в
двести долларов я ценю только ванные. Человек чувствует себя
соответственно состоянию его кожи. В зеркале во всю стену я увидел свой
намыленный торс с отметиной от датчика, словно я снова находился в
Хьюстоне; бедра белые от плавок; я пустил воду сильнее, и трубы жалобно
завыли. Вычислить такую кривизну, чтобы трубы никогда не резонировали, -
кажется, неразрешимая для гидродинамики задача. Сколько во мне этих
ненужных сведений. Я вытерся первым попавшимся полотенцем и, оставляя
мокрые следы, нагишом пошел в спальню. Прилепил на сердце датчик и вместо
того, чтобы лечь, уселся на кровати. Мгновенно подсчитал: включая
содержимое термоса, не менее семи чашек кофе. Раньше я все равно заснул
бы, как сурок, но теперь мне уже знакомо, что значит ворочаться с боку на
бок. В чемодане тайком от Рэнди я припас секонал, средство, рекомендуемое
астронавтам. У Адамса никаких таблеток не было. Видимо, он спал
превосходно. Принять сейчас секонал было бы нечестно.
Я забыл погасить свет в ванной. Пришлось встать, хотя мои кости и
протестовали. В полумраке комната казалась больше. Голый, я стоял в
нерешительности спиной к кровати. Ах да, надо же запереть дверь. Ключ
должен остаться в замке. 303 - тот же самый номер. Они позаботились и об
этом. Ну и что же? Я попытался разобраться: испытываю ли страх? Было
какое-то смутное чувство, стыдно, но что поделаешь, я не знал, откуда это
беспокойство, от какой перспективы - бессонной ночи или агонии. Все
суеверны, хоть и не все признаются в этом. Я еще раз в свете ночника
окинул взглядом комнату - с уже нескрываемой подозрительностью. Чемоданы
были полуоткрыты, вещи в беспорядке разбросаны на креслах. Настоящая
генеральная репетиция. Револьвер? Идиотизм. С жалостью к себе я покачал
головой, уже лежа погасил ночную лампу, расслабил мышцы и принялся
размеренно дышать. Засыпание в назначенный час входит в обязательную
программу тренировок. Да и внизу в машине сидят два человека и смотрят на
осциллоскоп, на экране которого светящимися линиями фиксируется реакция
моих легких и сердца на каждое мое движение Дверь заперта изнутри, окна
закрыты герметически; какое мне дело, что он ложился в это же время и в
эту же кровать?
Разница между `Хилтоном` и гостиницей трех ведьм казалась бесспорной. Я
представил свое возвращение: не предупредив никого, подъезжаю к дому - или

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован