21 декабря 2001
174

СОЧИНЕНИЯ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Станислав Лем.
Условный рефлекс

Пер. с польск. - А.Борисов.
Stаnislаw Lеm. Оdruсh wаrunkоwy (1963).
Изд. МП Фирма `Ф. Грег`, 1992. `Станислав Лем Сочинения в двух томах`

Перевод с польского - А. Борисов

Случилось это на четвертом году обучения, как раз перед каникулами.
К тому времени Пиркс уже отработал все практические занятия, остались
позади зачеты на симуляторе, два настоящих полета, а также
`самостоятельное колечко` - полет на Луну с посадкой и обратным рейсом.
Он чувствовал себя докой в этих делах, старым космическим волком, для
которого любая планета - дом родной, а поношенный -скафандр - излюбленная
одежда, который первым замечает в космосе мчащийся навстречу метеоритный
рой и с сакраментальным возгласом `Внимание! Рой!` совершает молниеносный
маневр, спасая от гибели корабль, себя и своих менее расторопных коллег.
Так, по крайней мере, он себе это представлял, с огорчением отмечая
во время бритья, что по его виду никак не скажешь, сколько ему довелось
пережить... Даже этот паскудный случай при посадке в Центральном Заливе,
когда прибор Гаррельсбергера взорвался чуть ли не у него в руках, не
оставил Пирксу на память ни одного седого волоска! Что говорить он понимал
бесплодность своих мечтаний о седине (а чудесно было бы все же иметь
тронутые инеем виски!), но пускай бы хоть собрались у глаз морщинки, с
первого взгляда говорящие, что появились они от напряженного наблюдения за
звездами, лежащими по курсу корабля! Пиркс как был толстощеким, так и
остался. А поэтому он скоблил притупившейся бритвой свою физиономию,
которой втайне стыдился, и придумывал каждый раз все более потрясающие
ситуации, из которых в конце концов выходил победителем.
Маттерс, который кое-что знал о его огорчениях, а кое о чем
догадывался, посоветовал Пирксу отпустить усы. Трудно сказать, шел ли этот
совет от души. Во всяком случае, когда Пиркс однажды утром в уединении
приложил обрывок черного шнурка к верхней губе и посмотрелся в зеркало,
его затрясло - такой у него был идиотский вид. Он усомнился в Маттерсе,
хотя тот, возможно, не желал ему зла;, и уж наверняка неповинна была в
этом хорошенькая сестра Маттерса, которая сказала однажды Пирксу, что он
выглядит `ужасно добропорядочно`. Ее слова доконали Пиркса. Правда, в
ресторане, где они тогда танцевали, не произошло ни одной из тех
неприятностей, которых обычно побаивался Пиркс. Он только однажды
перепутал танец, а она была настолько деликатна, что промолчала, и Пиркс
нескоро заметил, что все остальные танцуют совсем другой танец. Но потом
все пошло как по маслу. Он не наступал ей на ноги, в меру сил своих
старался не хохотать (его хохот заставлял оборачиваться всех встречных на
улице), а потом проводил ее домой.
От конечной остановки нужно было еще порядочно пройти пешком, а он
всю дорогу прикидывал, как дать ей понять, что он вовсе не `ужасно
добропорядочен`, - слова эти задели его за живое. Когда они уже подходили
к дому. Пиркс переполошился. Он так ничего и не придумал, а вдобавок из-за
усиленных размышлений молчал как рыба; в голове его царила пустота,
отличавшаяся от космической лишь тем, что была пронизана отчаянным
напряжением. В последнюю минуту метеорами, пронеслись две-три идеи:
назначить ей новое свидание, поцеловать ее, пожать ей руку (об этом он
где-то читал) - многозначительно, нежно и в то же время коварно и
страстно. Но ничего не получилось. Он ее не поцеловал, не назначил
свидания, даже руки не подал... И если б на этом все кончилось! Но, когда
она своим приятным, воркующим голоском произнесла `Спокойной ночи`,
повернулась к калитке и взялась за задвижку, в нем проснулся бес. А может,
это произошло просто потому, что в ее голосе он ощутил иронию,
действительную или воображаемую, бог знает, но совершенно инстинктивно,
как раз когда она повернулась к нему спиной, такая самоуверенная,
спокойная... это, конечно, из-за красоты, держалась она королевой,
красивые девушки всегда так... Ну, короче, он дал ей шлепок по одному
месту, и притом довольно сильный. Услышал тихий, сдавленный вскрик.
Должно быть, она порядком удивилась! Но Пиркс не стал дожидаться, что
будет дальше. Он круто повернулся и убежал, словно боялся, что она
погонится за ним... На другой день, завидев Маттерса, он подошел к нему,
как к мине с часовым механизмом, но тот ничего не знал о случившемся.
Пиркса беспокоила эта проблема. Ни о чем он тогда не думал (как легко
это ему, к сожалению, дается!), а взял да отвесил ей шлепок. Разве так
поступают `ужасно добропорядочные` люди?
Он не был вполне уверен, но опасался, что, пожалуй, так. Во всяком
случае, после истории с сестрой Маттерса (с той поры он избегал этой
девушки) он перестал по утрам кривляться перед зеркалом. А ведь одно время
он пал так низко, что несколько раз с помощью второго зеркала пытался
найти такой поворот лица, который хоть частично удовлетворял бы его
великие запросы. Разумеется, он не был законченным идиотом и понимал, как
смехотворны эти обезьяньи ужимки, но, с другой стороны, ведь искал-то он
не признаков красоты, помилуй бог, а черты характера! Ведь он читал
Конрада и с пылающим лицом мечтал о великом молчании Галактики, о
мужественном одиночестве, а разве можно представить себе героя вечной ночи
с такой ряшкой? Сомнения не рассеялись, но с кривлянием перед зеркалом он
покончил, доказав себе, какая у него твердая, несгибаемая воля.
Эти волнующие переживания несколько улеглись, потому что подошла пора
сдавать экзамен профессору Меринусу, которого за глаза называли Мериносом.
По правде сказать, Пиркс почти не боялся этого экзамена. Он всего лишь три
раза наведывался в здание Института навигационной астродезии и
астрогнозии, где у двери аудитории курсанты караулили выходящих от
Мериноса не столько для того, чтобы отпраздновать их успех, сколько чтобы
разузнать, какие новые каверзные вопросики придумал Зловещий Баран. Такова
была вторая кличка сурового экзаменатора. Этот старик, который в жизни не
ступал ногой не то что на Луну, а даже на порог ракеты! - благодаря
теоретической эрудиции знал каждый камень в любом из кратеров Моря Дождей,
скалистые хребты астероидов и самые неприступные районы на спутниках
Юпитера; говорили, что ему прекрасно известны метеориты и кометы, которые
будут открыты спустя тысячелетие, - он уже сейчас математически рассчитал
их орбиты, предаваясь своему любимому занятию - анализу возмущения
небесных тел. Необъятность собственной эрудиции сделала его придирчивым по
отношению к микроскопическому объему знаний курсантов.
Пиркс, однако, не боялся Меринуса, потому что подобрал к нему ключик.
Старик ввел свою собственную терминологию, которой в специальной
литературе никто другой не применял. Так вот. Пиркс, движимый врожденной
сметливостью, заказал в библиотеке все труды Меринуса и - нет, вовсе он их
не читал - попросту перелистал и выписал сотни две мериносовских словесных
уродцев. Вызубрил их как следует и был уверен, что не провалится. Так оно
и случилось. Профессор, уловив, в каком стиле Пиркс отвечает,
встрепенулся, поднял лохматые брови и слушал Пиркса, как соловья. Тучи,
обычно не сходившие с его чела, рассеялись. Он словно помолодел - ведь он
слушал будто самого себя. А Пиркс, окрыленный этой переменой в профессоре
и собственным нахальством, несся на всех парусах, и, хотя полностью
засыпался на последнем вопросе (тут нужно было знать формулы и вся
мериносовская риторика не могла помочь), профессор вывел жирную четверку и
выразил сожаление, что не может поставить пять.
Так Пиркс укротил Мериноса. Взял его за рога. Куда больше страха он
испытывал перед `сумасшедшей ванной` - очередным и последним этапом
накануне выпускных экзаменов.
Когда дело доходило до `сумасшедшей ванны`, тут уж не помогали
никакие уловки. Прежде всего нужно было явиться к Альберту, который
числился обычным служителем при кафедре экспериментальной астропсихологии,
но фактически был правой рукой доцента, и слово его стоило больше, нежели
мнение любого ассистента. Он был доверенным лицом еще у профессора Балло,
вышедшего год назад на пенсию на радость курсантам и к огорчению служителя
(ибо никто так хорошо не понимал его, как отставной профессор). Альберт
вел испытуемого в подвал, где в тесной комнатке снимал с его лица
парафиновый слепок. Затем полученная маска подвергалась небольшой
операции: в носовые отверстия вставлялись две металлические трубки. На
этом дело кончалось.
Затем испытуемый отправлялся на второй этаж, в `баню`. Конечно, это
была вовсе не баня, но, как известно, студенты никогда не называют вещи их
подлинными именами. Это было просторное помещение с бассейном, полным
воды. Испытуемый - на студенческом жаргоне `пациент` - раздевался и
погружался в воду, которую нагревали до тех пор, пока он не переставал
ощущать ее температуру. Это было индивидуально: для одних вода
`переставала существовать` при двадцати девяти градусах, для других - лишь
после тридцати двух. Но когда юноша, лежавший навзничь в воде, поднимал
руку, воду прекращали нагревать и один из ассистентов накладывал ему на
лицо парафиновую маску. Затем в воду добавляли какую-то соль (но не
цианистый калий, как всерьез уверяли те, кто уже искупался в `сумасшедшей
ванне`), - кажется, простую поваренную соль. Ее добавляли до тех пор, пока
`пациент` (он же `утопленник`) не всплывал так, что тело его свободно
держалось в воде, чуть пониже поверхности. Только металлические трубки
высовывались наружу, и поэтому он мог свободно дышать. Вот, собственно, и
все. На языке ученых этот опыт назывался `устранение афферентных
импульсов`. И в самом деле, лишенный зрения, слуха, обоняния, осязания
(присутствие воды очень скоро становилось неощутимым), подобно египетской
мумии, скрестив руки на груди, `утопленник` покоился в состоянии
невесомости. Сколько времени? Сколько мог выдержать.
Как будто ничего особенного. Однако в таких случаях с человеком
начинало твориться нечто странное. Конечно, о переживаниях `утопленников`
можно было почитать в учебниках по экспериментальной психологии. Но в
том-то и дело, что переживания эти были сугубо индивидуальны. Около трети
испытуемых не выдерживали не то что шести или пяти, а даже и трех часов.
И все же игра стоила свеч, так как направление на преддипломную практику
зависело от оценки за выносливость: занявший первое место получал
первоклассную практику, совсем не похожую на малоинтересное, в общем-то
даже нудное пребывание на различных околоземных станциях. Невозможно было
заранее предсказать, кто из курсантов окажется `железным`, а кто сдастся:
`ванна` подвергала нешуточному испытанию цельность и твердость характера.
Пиркс начал неплохо, если не считать того, что он без всякой нужды
втянул голову под воду еще до того, как ассистент наложил ему маску; при
этом он глотнул добрую порцию воды и получил возможность убедиться, что
это самая обыкновенная соленая вода.
После того как наложили маску. Пиркс почувствовал легкий шум в ушах.
Он находился в абсолютной темноте. Расслабил мускулы, как было предписано,
и неподвижно повис в воде. Глаза он не мог открыть, даже если б захотел:
мешал парафин, плотно прилегавший к щекам и ко лбу. Сначала зазудело в
носу, потом зачесался правый глаз. Сквозь маску, конечно, почесаться было
нельзя. О зуде ничего не говорилось в отчетах других `утопленников`;
по-видимому, это был его личный вклад в экспериментальную психологию.
Совершенно неподвижный, покоился он в воде, которая не согревала и не
охлаждала его нагое тело. Через несколько минут он вообще перестал ее
ощущать.
Разумеется, Пиркс мог пошевелить ногами или хоть пальцами и
убедиться, что они скользкие и мокрые, но он знал, что с потолка за ним
наблюдает глаз регистрирующей камеры; за каждое движение начислялись
штрафные очки. Вслушавшись в самого себя, он начал вскоре различать тоны
собственного сердца, необычно слабые и будто доносящиеся с огромного
расстояния. Чувствовал он себя совсем не плохо. Зуд прекратился. Ничто его
не стесняло. Альберт так ловко приладил трубки к маске, что Пиркс и забыл
о них. Он вообще ничего не ощущал. Но эта пустота становилась тревожащей.
Прежде всего он перестал ощущать положение собственного тела, рук, ног. Он
еще помнил, в какой позе он лежит, но именно помнил, а не ощущал. Пиркс
начал соображать, давно ли он находится под водой, с этим белым парафином
на лице. И с удивлением понял, что он, обычно умевший без часов определять
время с точностью до одной-двух минут, не имеет ни малейшего представления
о том, сколько минут - или, может, десятков минут? - прошло после
погружения в `сумасшедшую ванну`.
Пока Пиркс удивлялся этому, он обнаружил, что у него уже нет ни
туловища, ни головы - вообще ничего. Совсем так, будто его вообще нет.
Такое чувство не назовешь приятным. Оно скорее пугало. Пиркс будто
растворялся постепенно в этой воде, которую тоже совершенно перестал
ощущать. Вот уже и сердца не слышно. Изо всех сил он напрягал слух -
безрезультатно. Зато тишина, целиком наполнявшая его, сменилась глухим
гулом, непрерывным белым шумом, таким неприятным, что прямо хотелось уши
заткнуть. Мелькнула мысль, что прошло, наверное, немало времени и
несколько штрафных очков не испортят общей оценки: ему хотелось шевельнуть
рукой.
Нечем было шевельнуть: руки исчезли. Он даже не то чтобы испугался -
скорее обалдел. Правда, он читал что-то о `потере ощущения тела`, но кто
мог бы подумать, что дело дойдет до такой крайности?
`По-видимому, так и должно быть, - успокаивал он себя. - Главное - не
шевелиться; если хочешь занять хорошее место, надо вытерпеть все это`. Эта
мысль поддерживала его некоторое время. Сколько? Он не знал.
Потом стало еще хуже.
Темнота, в которой он находился, или, точнее, темнота - он сам,
заполнилась слабо мерцающими кругами, плавающими где-то на границе поля
зрения, - круги эти даже и не светились, а смутно белели. Он повел
глазами, почувствовал это движение и обрадовался. Но странно: после
нескольких движений и глаза отказались повиноваться...
Но зрительные и слуховые феномены, эти мерцания, мелькания, шумы и
гулы, были лишь безобидным прологом, игрушкой по сравнению с тем, что
началось потом.
Он распадался. Уже даже и не тело - о теле и речи не было - оно
перестало существовать с незапамятных времен, стало давно прошедшим,
чем-то утраченным навсегда. А может, его и не было никогда?
Случается, что придавленная, лишенная притока крови рука отмирает на
некоторое время, к ней можно прикоснуться другой, живой и чувствующей
рукой, словно к обрубку дерева. Почти каждому знакомо это странное
ощущение, неприятное, но, к счастью, быстро проходящее. Но человек при
этом остается нормальным, способным ощущать, живым, лишь несколько пальцев
или кисть руки омертвели, стали будто посторонней вещью, прикрепленной к
его телу. А у Пиркса не осталось ничего, или, вернее, почти ничего, кроме
страха.
Он распадался - не на какие-то там отдельные личности, а именно на
страхи. Чего Пиркс боялся? Он понятия не имел. Он не жил ни наяву (какая
может быть явь без тела?), ни во сне. Ведь не сон же это: он знал, где
находится, что с ним делают. Это было нечто третье. И на опьянение
абсолютно не похоже.
Он и об этом читал. Это называлось так: `Нарушение деятельности коры
головного мозга, вызванное лишением внешних импульсов`.
Звучало это не так уж плохо. Но на опыте...
Он был немного здесь, немного там, и все расползалось. Верх, низ,
стороны - ничего не осталось. Он силился припомнить, где должен быть
потолок. Но что думать о потолке, если нет ни тела, ни глаз?
- Сейчас, - сказал он себе, - наведем порядок. Пространство - размеры
- направления...
Слова эти ничего не значили. Он подумал о времени, повторял `время,
время`, будто жевал комок бумаги. Скопление букв без всякого смысла. Уже
не он повторял это слово, а некто другой, чужой, вселившийся в него. Нет,
это он вселился в кого-то. И этот кто-то раздувался. Распухал. Становился
безграничным. Пиркс бродил по каким-то непонятным недрам, сделался
громадным, как шар, стал немыслимым слоноподобным пальцем, он весь был
пальцем, но не своим, не настоящим, а каким-то вымышленным, неизвестно
откуда взявшимся. Этот палец обособлялся. Он становился чем-то угнетающим,
неподвижным, согнутым укоризненно и вместе с тем нелепо, а Пиркс, сознание
Пиркса возникало то по одну, то по другую сторону этой глыбы,
неестественной, теплой, омерзительной, никакой...
Глыба исчезла. Он кружился. Вращался. Падал камнем, хотел крикнуть.
Глазные орбиты без лица, округлые, вытаращенные, расплывающиеся, если
пробовать им сопротивляться, наступали на него, лезли в него, распирали
его изнутри, словно он резервуар из тонкой пленки, готовый вот-вот
лопнуть.
И он взорвался...
Он распался на независимые друг от друга доли темноты, которые
парили, как беспорядочно взлетающие клочки обуглившейся бумаги. И в этих
мельканиях и взлетах было непонятное напряжение, усилие, будто при
смертельной болезни, когда сквозь мглу и пустоту, прежде бывшие здоровым
телом и превратившиеся в бесчувственную стынущую пустыню, что-то жаждет в
последний раз отозваться, добраться до другого человека, увидеть его,
прикоснуться к нему.
- Сейчас, - удивительно четко произнес кто-то, но это шло извне, это
был не он. Может, какой-то добрый человек сжалился и заговорил с ним?
С кем? Где? Но ведь он слышал. Нет, это был не настоящий голос.
- Сейчас. Другие-то прошли сквозь это. От этого не умирают. Нужно
держаться.
Эти слова все повторялись. Пока не утратили смысл. Опять все
расползалось, как размокшая серая промокашка. Как снежный сугроб на
солнце. Его размывало, он, недвижимый, несся куда-то, исчезал.
`Сейчас меня не будет`,- подумал он вполне серьезно, ибо это походило
на смерть, а не на сон. Только одно он знал еще: это не сон. Его окружали
со всех сторон. Нет, не его. Их. Их было несколько. Сколько? Он не мог
сосчитать.
- Что я тут делаю? - спросило что-то в нем. - Где я? В океане?
На Луне? Испытание...
Не верилось, что это испытание. Как же так: немного парафина,
какая-то подсоленная вода - и человек перестает существовать? Пиркс решил
покончить с этим во что бы ни стало. Он боролся, сам не зная с чем, будто
приподнимал придавивший его огромный камень. Но не смог даже шелохнуться.
В последнем проблеске сознания он собрал остатки сил и застонал. И услыхал
этот стон - приглушенный, отдаленный, словно радиосигнал с другой планеты.
На какое-то мгновение он почти очнулся, сосредоточился - чтобы впасть
в очередную агонию, еще более мрачную, все разрушающую.
Никакой боли он не ощущал. Э, если б была боль! Она сидела бы в теле,
напоминала бы о нем, очерчивала бы какие-то границы, терзала бы нервы. Но
это была безболезненная агония - мертвящий, нарастающий прилив небытия. Он
почувствовал, как судорожно вдыхаемый воздух входит в него - не в легкие,
а в эту массу трепещущих, скомканных обрывков сознания. Застонать, еще раз
застонать, услышать себя...
- Если хочешь стонать, не мечтай о звездах, - послышался тот же
неизвестный, близкий, но чужой голос.
Он одумался и не застонал. Впрочем, его уже не было. Он сам не знал,
во что превратился: в него вливали какие-то липкие, холодные струи, а хуже
всего было то - почему ни один болван даже не упомянул об этом? - что все
шло через него насквозь. Он стал прозрачным. Он был дырой, решетом,
извилистой цепью пещер и подземных переходов.
Потом и это распалось - остался только страх, который не рассеялся
даже тогда, когда тьма задрожала, как в ознобе, от бледного мерцания - и
исчезла.
Потом стало хуже, намного хуже. Об этом, однако, Пиркс не мог
впоследствии ни рассказать, ни даже вспомнить отчетливо и подробно: для
таких переживаний еще не найдены слова. Ничего он не смог из себя
выдавить. Да, да, `утопленники` обогащались, вот именно обогащались еще
одним дьявольским переживанием, которого профаны даже представить себе не
могут. Другое дело, что завидовать тут нечему.
Пиркс прошел еще много состоянии. Некоторое время его не было, потом
он снова появился, многократно умноженный; потом что-то выедало у него
весь мозг, потом были какие-то путаные, невыразимые словами мучения - их
объединял страх, переживший и тело, и время, и пространство. Все.
Страха-то он наглотался досыта.
Доктор Гротиус сказал:
- Первый раз вы застонали на сто тридцать восьмой минуте, второй раз
- на двести двадцать седьмой. Всего три штрафных очка - и никаких судорог.
Положите ногу на ногу. Проверим рефлексы... Как вам удалось продержаться
так долго - об этом потом.
Пиркс сидел на сложенном вчетверо полотенце, чертовски шершавом и
поэтому очень приятном. Ни дать ни взять - Лазарь. Не в том смысле, что он
внешне был похож на Лазаря, но чувствовал он себя воистину воскресшим. Он
выдержал семь часов. Занял первое место. За последние три часа тысячу раз
умирал. Но не застонал. Когда его вытащили из воды, обтерли,
промассировали, сделали укол, дали глоток коньяку и повели в лабораторию,
где ждал доктор Гротиус, он мельком взглянул в зеркало. Он был совершенно
оглушен, одурманен, будто не один месяц пролежал в горячке. Он знал, что
все уже позади. И все же взглянул в зеркало. Не потому, что надеялся
увидеть седину, а просто так. Увидел свою круглую физиономию, быстро
отвернулся и зашагал дальше, оставляя на полу мокрые следы. Доктор Гротиус
долго пытался вытянуть из него хоть какие-нибудь описания пережитого.
Шутка сказать - семь часов! Доктор Гротиус теперь по-иному смотрел на
Пиркса: не то чтобы с симпатией - скорее с любопытством, как энтомолог,
открывший новый вид бабочки. Или очень редкую букашку. Возможно, он видел
в нем тему будущего научного труда?
Нужно с сожалением признать, что Пиркс оказался не особенно
благодарным объектом для исследования. Он сидел и придурковато хлопал
глазами: все было плоское, двумерное; когда он тянулся к какому-нибудь
предмету, тот оказывался ближе или дальше, чем рассчитывал Пиркс. Это было
обычное явление. Но не очень-то обычным был ответ на вопрос ассистента,
пытавшегося добиться каких-нибудь подробностей.
- Вы там лежали? - ответил он вопросом на вопрос.
- Нет, - удивился доктор Гротиус, - а что?
- Так полежите, - предложил ему Пиркс, - тогда сами увидите, каково
там.
На следующий день Пиркс чувствовал себя уже настолько хорошо, что мог
даже острить по поводу `сумасшедшей ванны`. Теперь он стал ежедневно
наведываться в главное здание, где под стеклом на доске объявлений
вывешивались списки с указанием места практики. Но до конца недели его
фамилия так и не появилась.
А в понедельник его вызвал шеф.
Встревожился Пиркс не сразу. Сначала он стал считать свои
прегрешения. Речь не могла идти о том, что впустили мышь в ракету
`Остенса` - дело давнее, да и мышь была крошечная, и вообще тут говорить
не о чем. Потом была эта история с будильником, автоматически включавшим
ток в сетку кровати, на которой спал Мебиус. Но и это, собственно, пустяк.
И не такое вытворяют в двадцать два года: к тому же шеф был снисходителен.
До каких-то пределов. Неужели он знал о `привидении`?
`Привидение` было собственной, оригинальной выдумкой Пиркса.
Разумеется, ему помогали коллеги - есть же у него друзья. Но Барна
следовало проучить. Операция `Привидение` прошла как по-писаному. Набили
порохом бумажный кулек, потом из пороха же сделали дорожку, трижды
опоясавшую комнату, и вывели ее под стол. Может, пороху насыпали
действительно многовато. Другим концом пороховая дорожка выходила через
щель под дверью в коридор. Барна заранее обработали: целую неделю по
вечерам только и говорили, что о призраках. Пиркс, не будь прост, расписал
роли: одни парни рассказывали всякие страсти, а другие разыгрывали из себя
неверующих, чтобы Барн не догадался о подвохе.
Барн не принимал участия в этих метафизических спорах, лишь иногда
посмеивался над самыми ярыми апологетами `потустороннего мира`. Да, но
надо было видеть, как вылетел он в полночь из своей спальни, ревя, словно
буйвол, спасающийся от тигра. Огонь ворвался сквозь щель под дверью,
трижды обежал вокруг комнаты и так рванул под столом, что книги
рассыпались. Пиркс, однако, переборщил - занялся пожар. Несколькими
ведрами воды пламя погасили, но осталась выжженная дыра в полу и вонь. В
известном смысле номер не удался. Барн не поверил в привидения. Пиркс
решил, что, наверное, все дело в этом `привидении`. Утром он встал
пораньше, надел свежую сорочку, на всякий случай заглянул в `Книгу
полетов`, в `Навигацию` и пошел, махнув на все рукой.
Кабинет у шефа был великолепный. Так, по крайней мере, Пирксу
казалось. Стены были сплошь увешаны картинами неба, на темно-синем фоне
светились желтые, как капельки меда, созвездия. На письменном столе стоял
маленький немой лунный глобус, вокруг было полным-полно книг, дипломов,
а у самого окна стоял второй, гигантский глобус. Это было подлинное чудо:
нажмешь соответствующую кнопку - и сразу вспыхивают и выходят на орбиту
любые спутники, - говорят, там были не только нынешние, но и самые старые,
включая первые, уже ставшие историческими спутники 1957 года.
В это день, однако, Пирксу было не до глобуса. Когда он вошел в
кабинет, шеф писал. Сказал, чтобы Пиркс сел и подождал. Потом снял очки -
он начал носить их всего год назад - и посмотрел на Пиркса, будто в первый
раз в жизни его увидел. Такая у него была манера. От этого взгляда мог
растеряться даже святой, не имевший на совести ни одного грешка. Пиркс не
был святым. Он заерзал в кресле. То проваливался в глубину, принимая позу
неподобающе свободную, словно миллионер на палубе собственной яхты, то
вдруг сползал вперед, чуть ли не на ковер и на собственные пятки. Выдержав
паузу, шеф спросил:
- Ну, как твои дела, парень?
Он обратился на `ты`, значит, дела обстоят неплохо. Пиркс понял, что
все в порядке.
- Говорят, ты искупался.
Пиркс подтвердил. К чему бы это? Настороженность не покидала его.
Может, за невежливость по отношению к ассистенту...
- Есть одно свободное место для практики на станции `Менделеев`.
Знаешь, где это?
- Астрофизическая станция на `той стороне`... - ответил Пиркс.
Он был несколько разочарован. Была у него тайная надежда, настолько
сокровенная, что он из суеверия даже самому себе в ней не признавался. Он
мечтал о другом. О полете. Столько ведь ракет, столько планет, а он должен
довольствоваться обычной стационарной практикой на `той стороне`...
Когда-то считалось особым шиком называть `той стороной` не видимое с Земли
полушарие Луны. Но сейчас все так говорят.
- Верно. Ты знаешь, как она выглядит? - спросил шеф.
У него было странное выражение лица - словно он не договаривал
чего-то. Пиркс на миг заколебался: врать или нет?
- Нет, - сказал он.
- Если возьмешься за это задание, я передам тебе всю документацию.
Шеф положил руку на кипу бумаг.
- Значит, я имею право не взяться? - с нескрываемым оживлением
спросил Пиркс.
- Имеешь. Потому что задание опасное. Точнее, может оказаться
опасным...
Шеф собирался сказать еще что-то, но не смог. Он замолчал, чтобы
лучше приглядеться к Пирксу; тот уставился на него широко раскрытыми
глазами, потом медленно, благоговейно вздохнул - да так и замер, будто
забыл, что надо дышать. Зардевшись, как девица, перед которой предстал
королевич, он ждал новых упоительных слов. Шеф откашлялся.
- Ну, ну, - произнес он отрезвляюще. - Я преувеличил. Во всяком
случае, ты ошибаешься.
- То есть как? - пробормотал Пиркс.
- Я хочу сказать, что ты не единственный на Земле человек, от
которого все зависит... Человечество не ждет, что ты его спасешь. Пока еще
не ждет.
Пиркс, красный как рак, терзался, не зная, куда девать руки. Шеф,
известный мастер на всякие штучки, минуту назад показал ему райское
видение: Пиркса-героя, который после совершения подвига проходит по
космодрому сквозь застывшую толпу и слышит восторженный шепот; `Это он!
Это он!`, а сейчас, будто совсем не понимая, что делает, начал принижать
задание, сводить масштабы миссии к обыкновенной преддипломной практике и
наконец разъяснил:
- Персонал станции комплектуется из астрономов, их отвозят на `ту
сторону`, чтобы они отсидели положенный им месяц, и только. Нормальная
работа там не требует никаких выдающихся качеств. Поэтому кандидатов
подвергали обычным испытаниям первой и второй категории трудности. Но
сейчас, после того случая, нужны люди, более тщательно проверенные. Лучше
всего подошли бы, конечно, пилоты, но, сам понимаешь, нельзя же сажать
пилотов на обычную наблюдательную станцию...
Пиркс понимал это. Не только Луна, но вся солнечная система требовала
пилотов, навигаторов и других специалистов - их было все еще слишком мало.
Но что это за случай, о котором упомянул шеф? Пиркс благоразумно молчал.
- Станция очень мала. Построили ее по-дурацки: не на дне кратера, а
под северной вершиной. С размещением станции была целая история, ради
сохранения престижа пожертвовали данными селенодезических исследований. Но
со всем этим ты познакомишься позже. Достаточно сказать, что в прошлом
году обвалилась часть горы и разрушила единственную дорогу. Теперь
добраться туда можно лишь днем, и то с трудом. Начали проектировать
подвесную дорогу, но потом работу приостановили, так как уже принято
решение перенести в будущем году станцию вниз. Практически станция ночью
отрезана от мира. Прекращается радиосвязь. Почему?
- Простите - что?
- Почему, я спрашиваю, прекращается радиосвязь?
Вот такой он был, этот шеф. Облагодетельствовал миссией, завел
невинный разговор - и вдруг превратил все это в экзамен. Пиркс начал
потеть.
- Поскольку Луна не имеет ни атмосферы, ни ионосферы, радиосвязь там
поддерживается с помощью ультракоротких волн... С этой целью там построены
радиорелейные линии, сходные с телевизионными...
Шеф, опершись локтями о письменный стол, вертел в пальцах самопишущую
ручку, давая понять, что будет терпелив и дослушает до конца. Пиркс
умышленно распространялся о вещах, известных любому младенцу, чтобы
отсрочить ту минуту, когда придется вступить в область, где его знания
оставляли желать лучшего.
- Такие передаточные линии находятся как на этой, так и на `той
стороне`, - тут Пиркс набрал скорость, как корабль, входящий в родные
воды. - На той стороне их восемь. Они соединяют Луну Главную со станциями
`Центральный Залив`, `Сонное Болото`, `Море Дождей`...
- Это ты можешь опустить, - великодушно разрешил шеф. - И гипотезу о
возникновении Луны - тоже. Я слушаю...
Пиркс заморгал.
- Помехи в связи возникают тогда, когда линия оказывается в зоне
терминатора. Когда некоторые ретрансляторы находятся еще в тени, а над
остальными уже восходит Солнце...
- Что такое терминатор, я знаю. Не надо объяснять, - задушевно сказал
шеф.
Пиркс закашлялся. Потом высморкался. Но нельзя же тянуть до
бесконечности.
- В связи с отсутствием атмосферы корпускулярное излучение Солнца,
бомбардируя поверхность Луны, вызывает... э-э-э... помехи в радиосвязи.
Именно эти препятствия препятствуют...
- Препятствия препятствуют - совершенно верно, - поддакнул шеф. - Но
в чем же они состоят?
- Это вторично возбуждаемое излучение, эффект. Но... Но...
- Но?.. - благосклонно повторил шеф.
- Новинского? - выкрикнул Пиркс. Вспомнил все же. Но и этого было
мало.
- В чем заключается этот эффект?
Вот этого Пиркс и не знал. Вернее, раньше знал, но забыл. Вызубренные
когда-то сведения он донес до порога экзаменационного зала, как жонглер
несет на голове целую пирамиду из самых невероятных предметов, но
теперь-то экзамен остался позади... Шеф сочувственно покачал головой,
прерывая его бредовые измышления об электронах, вынужденном излучении и
резонансе.
- Н-да, - произнес этот безжалостный человек, - а профессор Меринус
поставил тебе четверку... Неужели он ошибся?
Пирксу показалось, что он сидит вовсе не в кресле, а на вулкане.
- Мне не хотелось бы огорчать его, - продолжал шеф, - так что пусть
он лучше ничего не узнает...
Пиркс облегченно вздохнул.
- ... но я попрошу профессора Лааба, чтобы на выпускном экзамене...
Шеф многозначительно умолк. Пиркс замер. Не от этой угрозы: рука шефа
медленно отодвигала документы, которые Пиркс должен был получить вместе со
своей миссией.
- Почему не существует связь посредством кабеля? - спросил шеф, не
глядя на него.
- Потому что это дорого. Коаксиальный кабель соединяет пока только
Луну Главную с Архимедом. Но в течение ближайших пяти лет намечают всю
радиорелейную сеть сделать кабельной.
Не переставая хмуриться, шеф вернулся к первоначальной теме.
- Ну, ладно. Практически каждую ночь на Луне станция `Менделеев`
отрезана от всего мира на двести часов. До сих пор работа там шла
нормально. В прошлом месяце после обычного перерыва в связи станция не
откликнулась на позывные `Циолковского`. На рассвете со станции
`Циолковский` отправили специальную команду. Выяснилось, что главный люк
открыт, а в шлюзовой камере лежит человек. Дежурными были канадцы Шалье и
Сэвидж. В камере лежал Сэвидж. Стекло его шлема треснуло. Он умер от
удушья. Шалье удалось найти лишь сутки спустя на дне пропасти под
Солнечными Воротами. Причина смерти - падение. В остальном на станции был
полный порядок: нормально работала аппаратура, сохранились нетронутыми
запасы продовольствия и не удалось обнаружить никаких признаков аварии. Ты
читал об этом?
- Читал. Но в газете писали, что произошел несчастный случай.
Психоз... двойное самоубийство в припадке помешательства...
- Вздор, - перебил шеф.- Я знал Сэвиджа. Еще по Альпам. Такие люди не
меняются. Ну, ладно. В газетах писали чепуху. Прочти-ка доклад смешанной
комиссии. Послушай! Такие парни, как ты, в принципе проверены не хуже, чем
пилоты, но дипломов у вас нет, значит, летать вы не можете. А
преддипломную практику тебе так или иначе пройти надо. Если согласишься -
завтра полетишь.
- А второй кто?
- Не знаю. Какой-то астрофизик. В общем-то там нужны астрофизики.
Боюсь, что ему от тебя будет мало пользы, но, может, ты подучишься немного
астрографии. Ты понял, о чем идет речь? Комиссия пришла к выводу, что
произошел несчастный случай, но остается оттенок сомнения: ну, скажем,
неясность. Там произошло что-то непонятное. Что именно - неизвестно. Вот и
решили, что хорошо бы послать туда в следующую смену хоть одного человека
с психической подготовкой пилота. Я не вижу повода отказать им. В то же
время, наверно, ничего особенного там не случится. Разумеется, смотри в
оба, но никакой детективной миссии мы на тебя не возлагаем, никто не
рассчитывает, что ты откроешь какие-то дополнительные подробности,
проливающие свет на это происшествие, и это не твоя задача. Тебе что,
плохо?
- Что, простите? Нет! - возразил Пиркс.
- А мне показалось. Ты уверен, что сумеешь вести себя благоразумно?
У тебя, я вижу, голова закружилась. Я подумываю...
- Я буду вести себя рассудительно, - заявил Пиркс самым решительным
тоном, на какой был способен.
- Сомневаюсь, - сказал шеф. - Я посылаю тебя без особого энтузиазма.
Если б ты не вышел на первое место...
- Так это из-за `ванны`! - только сейчас понял Пиркс.
Шеф сделал вид, что не слышал. Он подал Пирксу сначала бумаги, потом
руку.
- Старт завтра в восемь утра. Вещей бери как можно меньше. Впрочем,
ты уже бывал там, сам знаешь. Вот билет на самолет, вот броня на один из
кораблей `Трансгалактики`. Полетишь на Луну Главную, оттуда тебя
перебросят дальше...
Шеф говорил еще что-то. Высказывал пожелания? Прощался? Пиркс не
знал. Он ничего не слышал. Не мог слышать, потому что был очень далеко,
уже на `той стороне`. В ушах у него стоял грохот старта, а в глазах -
белый, мертвый огонь лунных скал, и на лице его было написано полнейшее
остолбенение. Сделав поворот налево кругом, он наткнулся на большой
глобус. Лестницу преодолел в четыре прыжка, словно и вправду был уже на
Луне, где притяжение уменьшается в шесть раз. На улице Пиркс чуть не
угодил под автомобиль, который затормозил с таким визгом, что прохожие
остановились, - но он даже не заметил этого. Шеф, к счастью, не мог
наблюдать, как Пиркс начинает вести себя `рассудительно`, ибо снова
погрузился в свои бумаги.

За последующие двадцать четыре часа с Пирксом, вокруг Пиркса, в связи
с Пирксом произошло столько всего, что временами он чуть ли не тосковал по
теплой соленой `ванне`, в которой абсолютно ничего не происходит.
Как известно, человеку одинаково вредны и нехватка, и избыток
впечатлений. Но Пиркс таких выводов не делал. Все старания шефа как-то
преуменьшить, ослабить и даже принизить значение миссии не возымели,
скажем прямо, никакого действия. В самолет Пиркс вошел с таким выражением
лица, что хорошенькая стюардесса невольно отступила на шаг; впрочем, это
было явное недоразумение, так как Пиркс вообще ее не заметил. Шагал он
так, словно возглавлял железную когорту; уселся в кресло с видом
Вильгельма Завоевателя; кроме того, он был еще и Космическим Спасителем
Человечества, Благодетелем Луны, Открывателем Страшных Тайн, Победителем
Призраков Той Стороны - и все это лишь в будущем, в мечтах, что ничуть не
портило ему самочувствия, совсем наоборот, наполняло безграничной
доброжелательностью и снисходительностью по отношению к спутникам, которые
и понятия не имели о том, кто находится вместе с ними в чреве огромного
реактивного самолета! Он смотрел на них, как Эйнштейн в старости смотрел
на малышей, играющих в песке.
`Селена`, новый корабль компании `Трансгалактика`, стартовала с
Нубийского космодрома, из сердца Африки. Пиркс был доволен. Он, правда, не
думал, что со временем в этих местах установят мемориальную доску с
соответствующей надписью, - нет, так далеко он не заходил в мечтах. Но был
довольно близок к этому. Правда, в чашу наслаждений начала понемногу
просачиваться горечь. В самолете могли не знать о нем. Но на палубе
межпланетного корабля? Оказалась, что сидеть ему придется внизу, в
туристском классе, среди каких-то французов, которые были обвешаны
фотоаппаратами и перебрасывались чертовски быстрыми и совершенно
непонятными репликами. Он - в толпе галдящих туристов?!
Никому не было до него дела. Никто не облачал его в скафандр, не
накачивал воздух, не спрашивал при этом, как он себя чувствует, не
прилаживал за спину баллоны. Пиркс утешил себя, что так нужно для

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован