Эксклюзив
Подберезкин Алексей Иванович
22 июня 2022
204

Современный этап развития МО: последствия изменений СО в мире

Изменение взглядов достигается более легко и быстро посредством спора, в котором инстинктивное сопротивление оппонента преодолевается обходным путём[1]

Б. Лиддел Гарт, военный теоретик

 

Очевидно, что негативные последствия для развития МО-ВПО в мире, начавшиеся уже в 90-е годы, не ожидались не только руководством СССР в лице М.С. Горбачева и его окружения, но и большинством других политиков. Идеалистическая картина «всеобщего мира и процветания», которая складывалась искусственно в политическом сознании правящих элит, имела – как сегодня стало совершенно очевидным – откровенный характер дезинформации. К сожалению, для многих представителей правящих элит в СССР и странах Социалистического содружества и целом ряде других государств эта дезинформация была субъективно вполне желательна и её можно было бы и «не замечать» при условии, если такие представители были готовы пересмотреть свои системы идеологических, политических и социальных (а в ряде случаев и культурно-духовных) ценностей и национальных интересов. Не говоря уже об интересах безопасности[2].

Поэтому, когда развал в системе международной безопасности, основанной на послевоенных принципах и балансе военных сил, реально произошел, т.е. СО в мире изменилась качественно, радикально, это сначала не было замечено, а когда это «пришлось заметить» Е.М. Примакову в связи с бомбардировками Югославии, то какое-то время удалось не признавать – СО менялась стремительно[3] и эти изменения влияли на состояние ВПО и МО, что привело ко второму десятилетию к ситуации, когда система МО-ВПО превратилась в качественно иную систему, существовавшую до 1991 года.

Содержание и сущность СО в мире и в отдельных регионах планеты – от Арктики до Персидского залива и Восточной Европы – качественно отличаются друг от друга. В каких-то регионах идут войны или развиваются военные конфликты, а в других СО характеризуется военным или только силовым противостоянием, или нарастающей внутриполитической нестабильностью. Вместе с тем, можно говорить о некой общей, характерной для все регионов черте, характеризующей в них СО – нарастающей военно-силовой компоненте в политике западной военно-политической коалиции. Она видна как на примере создания искусственных трудностей для трубопровода «Северный поток-2», так и усиления военно-политического сотрудничества Запада с Индией, имеющего явный антикитайский и антироссийский характер. Более того, в наиболее опасных формах СО в отдельных регионах, таких как Украина и Закавказье, носит вполне определенный военно-провокационный характер.

Это позволяет говорить, что практически у всех региональных СО и войн есть некий «общий знаменатель», который является стратегической линией всей западной военно-политической коалиции, в которую входят не только традиционные уже члены НАТО, но и Япония, Австралия, а также фактически нейтральные государства – Швейцария, Швеция, Финляндия и др. Этот «знаменатель» – стремительное изменение в соотношении сил, которое, как правило, в человеческой истории приводило к крупны коалиционным войнам и получило название «Ловушки Фукидида».

Нередко в результате таких войн стороны фактически приводили друг друга к самоуничтожению, попадая в так называемую «ловушку Фукидида» (войны Спарты и Афин и их коалиций[4]), когда политическими результатами пользовалась третья сторона (Рим). Термин основан на цитате афинского историка и военного генерала Фукидида, который утверждал, что Пелопоннесская война между Афинами и Спартой была неизбежной из-за страха Спарты перед ростом афинской власти. Принято считать, что в большинстве случаев соперничество между новым и старым мировым лидером ведет к войне.

Это положение имеет существенное значение потому, что во многом объясняет характер влияния развития МО и последствия для СО, которые вытекают из радикальных изменений, происходящих в МО и роли коалиций, стоящих за соперничающими лидерами. Как и в древности, за Спартой и Афинами будут стоять их союзники, также, впрочем, как и позже за Римом и Карфагеном или в годы 30-и летней войны – за Австрией и Францией, а позже – за Великобританией и Германией.

Сущность интересов основных социальных групп, лежащих в основе политики государств-членов западной военно-политической коалиции, – обеспечение сохранения контроля над существующими финансово-экономическими и военно-политическими системами в мире в условиях изменения соотношения сил. Это основная тенденция в развитии современного сценария МО, которая непосредственно и сознательно отражается на формировании СО и военной подготовки[5]. Вопрос о доминирующих политических и иных силовых средствах – прежде всего, информационно-когнитивных, – остается открытым[6].

Применительно к России эта установка сформулирована ещё жестче: подобный всеобъемлющий контроль возможен только при условии уничтожения суверенитета и территориальной целостности, а также национальной идентичности России, её разделе на несколько автономных (желательно враждебных) территориальных образований по примеру развала СССР.

Соответственно и военное строительство в США и на Западе ориентировано подобным образом[7]. В частности, например, ВС в возрастающей степени ориентируются не на разгром противника, а на контроль над его правящей элитой и обществом при помощи создания политико-психологического состояния военного превосходства, когда не военные силовые средства используются в режиме «силового принуждения». Так, например, быстрое развитие получили ССО США и их союзников, например, Сухопутных сил США («зеленые береты»), которые ориентированы, прежде всего, на организацию антиправительственной деятельности на территории противника, а не на диверсионные и другие операции.

При необходимости «береты» могут выступить в роли десантно-штурмовой группы, но командование перед ними таких задач старается не ставить. Для этого существуют, например, рейнджеры или ударные части морской пехоты. Как пишут некоторые источники, в спецназе сухопутных войск «стреляй-бей-беги» – далеко не самая приоритетная задача. Главное, чем они заняты, – нетрадиционные действия ведения войны, помощь вооружённым силам другого государства, партизанская и контрпартизанская война, специальная разведка, информационные операции. «Береты» чуть ли не с момента создания были предназначены, чтобы служить своеобразным «повышающим коэффициентом». Заброшенное в тыл врага отделение «спецназа» может сформировать, подготовить и руководить батальоном местного ополчения. А также завоевать «сердца и умы аборигенов» до такой степени (построив, например, мост и соорудив больничку), что всякая нехорошая диктатура просто не сможет справиться с распропагандированными массами. Именно так произошло в Афганистане в 2001 году.

Кроме того, в их задачи входят и гуманитарные миссии. Так, в 1991 году всего лишь 50 «зелёных беретов» в Северном Ираке организовали доставку продовольствия для 100 тысяч курдских беженцев, остановив хаос, разбив временные лагеря и медпункты (даже роды принимать пришлось).

Такая установка в отношении СССР и России, как видно из современной истории, не менялась десятилетиями: но если после Второй мировой войны такая система создавалась и была в целом создана к началу 90-х годов для уничтожения крупных геополитических противников, то последние 30 лет интересы этих групп на Западе концентрировались на повышении эффективности политики сохранения созданных экономических и военно-политических систем[8].

Подобная устойчивость, видимая при всех сменах администраций и правительств в странах Запада, не означает неизменности данного качества государства и всей коалиции. Как и другие основополагающие характеристики политики государства и коалиции – содержание, форма, сущность под влиянием различных процессов, факторов может изменяться. Как правило, такие изменения происходят в рамках одной политики и одного сценария развития МО и ВПО. Так, смены внешнеполитических и стратегических концепций в США со времен Г. Трумана и Д. Трампа происходили в рамках единой политики формирования системы МО и ВПО, опирающейся на финансовую, экономическую и военную мощь США при абсолютном доминировании в информационной области и мощной идеологической конкуренции с силами социализма. Но менялись ВВСТ, а вслед за ними и способы, и концепции их применения – политические, идеологические и военные – от «массированного возмездия» до «контролируемой эскалации». Надо признать, что некоторые из них сохранили не только политическое, но и оперативное значение и сегодня[9]. В частности, концепция «эскалации» осталась в качестве принципа развития военного конфликта на отдельном ТВД или стратегическом направлении[10].

До поры до времени эти изменения в сущности политики государств могут не обнаруживать себя, и лишь по мере накопления качественных черт, отличительных особенностей, возможен переход от сущности одного уровня к сущности иного качества и содержательной наполненности. Так, после того как отдельные социальные группы и слои осознали уникальность государственной организации общества и попытались использовать ее в своих целях, произошло изменение сущности государства, когда оно перестало быть инструментом всего общества. Оно было приспособлено выражать интересы отдельных социальных сил и групп, стоящих у власти и использующих эту власть. Именно так происходит и в «переходный период», главная черта которого, выражающая его сущность, заключается в том, что очень узкие социальные группы, контролирующие политику ведущих государств западной военно-политической коалиции, сформулировали своей главной целью сохранение контроля не только над национальными, но и над всеми мировыми ресурсами посредством военно-силового контроля над сложившимися к началу столетия финансово-экономическими и военно-политическими системами в мире[11].

Именно поэтому в принципе в настоящее время политические и научные оценки делятся на те, которые характеризуют «переходный период» как качественный переход к военно-силовому сценарию развития ВПО, и на оценки политиков и политологов (большинства, к сожалению), которые не считают, что после 2010 года произошли такие качественные изменения. По мере развития современного сценария ВПО к настоящему времени последние оценки становятся всё менее актуальными, а их авторы менее активными. Очевидные изменения в МО и ВПО демонстрируют, что военно-силовая направленность развития ВПО по инициативе Запада приобретает всё более выраженную военно-силовую направленность, что становится трудно отрицать самым явным сторонникам Запада в России.

К сожалению, признание этой сущности «переходного периода» далеко не всегда присутствует в разных политических и экспертных оценках сегодня. Особенно хорошо это видно на примере российских представителей правящей элиты и науки, которые вплоть до 2014 года категорически не хотели замечать происходящих негативных перемен. Более того, даже после 2014–2019 годов, периода откровенного усиления военно-силового давления на Россию, остались еще влиятельные лица, агитирующие за «взвешенный подход» к политике США и их союзников, под которым понимается по сути политика уступок и в конечном счёте капитуляции. Так, я уже приводил примеры удивительно оптимистических высказываний, характеризующих ВПО в период 2010–2014 гг. (и даже вплоть до 2020 годов) некоторых российских политологов, но, главное, поражает их «безнадежный оптимизм» в расчете на сотрудничество с Западом даже в условиях эскалации односторонних враждебных действий[12].

Этот не обоснованный оптимизм свидетельствует только об одном: границы, до которых готовы пойти часть представителей российской правящей элиты, могут отодвигаться до пределов ликвидации суверенитета и национальной идентичности. Не случайно В.В. Путин весной 2020 года заговорил о необходимости внесения в Конституцию страны поправок, связанных с суверенитетом (границами) и идентичностью, а в конце 2020 года были внесены поправки в УК об иностранных агентах. К сожалению, Статья № 175 об антигосударственной деятельности не используется на практике против тех, кто откровенно борется с национальной идентичностью и суверенитетом России.

В этой связи можно сказать, что главным последствием развития СО для формирования МО и ВПО становится сознательная внутриполитическая дестабилизация СО и государств, которые рассматриваются в качестве потенциальных противников Запада. Это, естественно, негативно отражается не только на региональной, но и глобальной МО. Таким образом, происходит сознательное обострение развития МО как с точки зрения сценария развития всей глобальной МО посредством искусственного обострения, так и с точки зрения более частных аспектов внутриполитической дестабилизации СО. Так, применительно к России этот процесс выглядит следующим образом: на уровне глобальной МО создается широкая враждебная антироссийская коалиция, которая искусственно нагнетает напряженность, а на уровне СО в регионе и в мире формируется новая военно-стратегическая реальность, которая граничит с состоянием войны – террористические и диверсионные акты, провокации и подготовка сил дестабилизации.

На мой взгляд, применительно к основным военно-политическим свойствам и особенностям, главная сущность «переходного периода» определяется прежде всего неизбежностью эскалации политики военно-силового принуждения со стороны западной военно-политической коалиции, которая к 2025 году может достигнуть критической черты, а именно: возможности использовании военной силы на отдельных ТВД и в отдельных регионах планеты против основных противников западной коалиции. Кроме того, сущность «переходного периода» характеризуется следующими чертами[13]:

С точки зрения трансформации мирового устройства структур МО и ВПО, происходит процесс ускоряющейся трансформации прежних систем в новые, до конца пока ещё не понятые и не осознанные, который упрощенно называется «переходом от некой однополярности к многополярности». Мироустройство постепенно переходит в новое качество, когда оно характеризуется влиянием не одной, а нескольких ЛЧЦ. Этот процесс охватывает самые разные области международных отношений – от финансов и международной торговли до идеологии и продвижения вовне систем ценностей.

Он характеризуется по-разному, но, как минимум, большинство обозревателей согласны, во-первых, с тем, что этот процесс носит глобальный и системный характер, во-вторых, что он охватывает все сферы жизнедеятельности человечества, в-третьих, что он далёк от своего завершения, т. е. находится в состоянии «переходного периода». Вот как его описывают, например, М. Узан и Я. Лисоволик: «Система глобального управления, долгое время способствовавшая экономическому росту и развитию всей мировой экономики, переживает фундаментальную трансформацию – переход к многополярному устройству. Бреттон-Вудский порядок под руководством США уступает место новой конфигурации глобальной силы, новым коалициям стран, новой системе управления и новым институтам. Катализатором этого во многом становятся сами США, провозгласившие отказ от принципов глобализации. … В то время как глобальное регулирование теряет централизованный характер, национальные государства вновь начинают утверждать своё влияние[14].

Последние десятилетия прошли под знаком нарастающего «регионализма» и теперь уже региональная интеграция становится символом альтернативного экономического порядка. Ответом на эти вызовы могут стать многосторонние платформы сотрудничества, наподобие БРИКС+ или ШОС+, на базе интеграции и кооперации между региональными блоками, банками развития, суверенными фондами. Подобная модель глобализации может оказаться более устойчивой и инклюзивной в сравнении с парадигмой «центр – периферия».

Сказанное означает, на мой взгляд, что наступило время широких политических, экономических и военно-политических коалиций и новых центров силы, которые формируются на региональной и межрегиональной основе с сильной национальной спецификой стержневых государств, отражающей особенности локальных человеческих цивилизации и национальные черты. Это не простое «возвращение к государству», это – возвращение к национальным интересам и системам ценностей, которые в конце прошлого века предсказывали некоторые известные политологи, например, С. Хантингтон и А. Тойнби. Эта парадигма, которая, по мнению С. Хантингтона, «обеспечивает довольно простую и ясную систему понимания мира, позволяет определять узловые моменты многочисленных конфликтов и предсказать возможные пути развития будущего…»[15].

С точки зрения развития глобальных тенденций, «переходный период» характеризуется быстрым переходом к новому технологическому укладу и стремительному развитию новейших технологий, которые радикально меняют не только экономические, но и социально-политические условия существования человечества. По разным оценкам (сделанным ещё несколько лет назад), этот переход может занять 10–15 лет.

С точки зрения лидеров западной ЛЧЦ и их союзников по широкой военно-политической коалиции, «переходный период» в этой области означает возможность сохранения с помощью новейших технологий военно-технического превосходства над остальными субъектами ВПО, а, следовательно, и контроля над существующей и будущей финансово-экономической и военно-политической ситуациями в мире.

Опираясь, прежде всего, на информационно-коммуникационные технологии, эта концепция предполагает возникновение синергетического эффекта, возникающего при трансформации преимуществ, присущих отдельным информационно-коммуникационным технологиям, в общее конкурентное преимущество за счёт объединения в единую устойчивую сеть самых различных информационных систем, включая социальные сети, разведывательные комплексы, и пр.

С точки зрения военно-политической, 2010–2025 годы, можно назвать «переходным периодом» от противостояния государств к противостоянию широких военно-политических коалиций и отдельных, когда резко повышается степень вероятности, что подобный сценарий ВПО будет развиваться по нарастающей военно-силовой эскалации, которая стремительно усиливает внешние угрозы и вызовы самому существованию России. Так, в операциях западной военно-политической коалиции в Ираке и Сирии на разных стадиях участвовало более 40 государств. Как правило, в одной из трех форм:

1. Непосредственного участия на территории Ирака – США, Австралия, Бельгия, Великобритания, Дания, Нидерланды, Франция; а на территории Сирии – США, Бахрейн, Иордания, Катар, Саудовская Аравия и ОАЭ.

2. Вторая форма – финансовая, разведывательная, материально-техническая и иная поддержка коалиционным силам (Австрия, Албания, Венгрия, Израиль, Люксембург и др. страны.

3. Наконец, третья форма – политическая поддержка – Египет, Греция и пр. государства.

Характер новых угроз в «переходный период», как правило, вытекает, прежде всего, из увеличения экономического и технологического отставания России, растущего отставания России в научно-техническом развитии и качестве и количестве НЧК.

Более того, если полагать, что «переходный период» в МО и ВПО не просто (как любят говорить, «турбулентный»), но и кризисный, причём системно-кризисный, то Россия оказалась внутри этого общего кризиса в своём собственном системном кризисе, который затронул все основные стороны[16]:

– экономику;

– социальную область;

– идеологию;

– политическую систему;

– ценностную систему общества;

– кризис государственных институтов.

Поэтому проход через этот «переходный период» осложняется для России многократно. Он требует ясной идеологии, социально-экономического долгосрочного прогноза и планирования, способности правящей элиты к эффективному управлению. Президент В. Путин в очередной раз сформулировала эти приоритеты в своём послании Федеральному Собранию РФ 1 марта 2018 года, потребовав от правительства 7 мая подготовить принципиальный план развития России до 2024 года. Такой план (без учета внешних реалий) был подготовлен к концу сентября и также, как многие другие планы, прочно забыт.

Поэтому, с точки зрения политического и социально-экономического развития России, этот «переходный период» станет решающим этапом, от результатов которого будет зависеть само будущее государство и нации. Он не просто совпадает с президентским сроком В.В. Путина, но и его очередной не выполненной амбициозной программой, выдвинутой 1 марта 2018 года, которая в случае её реализации, позволит качественно сократить отставание в развитии России от наиболее передовых государств.

 

_________________________________________

[1] Гард Б. Лиддел. Стратегия непрямых действий. М.: АСТ, 2018, с. 7.

[2] Подберёзкин А.И. «Риск начала Третьей мировой войны не просто сохраняется, он стремительно усиливается», / Национальная оборона, 2021, №4, апрель, СС..9-20.

[3] В начале 2000-х быстро пошел процесс расширения НАТО, военных интервенций под предлогом борьбы с терроризмом, а позже и как «гуманитарных операций».

[4] Именно коалиционный характер войн неизбежен в будущем в прямой, либо косвенной форме, как противоборство цивилизаций и их коалиций. Как писал еще в конце 20-х годов Б. М. Шапошников, «Война 1870–1871 годов была не только последней войной за национальное объединение…, но она явилась и последней локальной, ограниченной войной двух борющихся государств. (См.: Шапошников Б.М. Мозг армии. М.: Об-во лит. наследия, 2016, с. 753.). Он имел, конечно, ввиду войны ведущих государств, а не те локальные войны, которые десятками происходили позже.

[5] Подберёзкин А.И. Политика стратегического сдерживания России в XXI веке. М.: ИД «Международные отношения», 2019, 808 с.

[6] Ильницкий А.М. Ментальная война России // Военная мысль, 2021, № 8, сс. 29–33.

[7] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Роль США в формировании современной и будущей военно-политической обстановки. М.: ИД «Международные отношения», 2019, 462 с.

[8] Подберёзкин А.И. «Переходный период» развития военно-силовой парадигмы (2019–2025 гг.). Часть I и Часть II // Научно-аналитический журнал «Обозреватель», 2019, № 4, № 5, сс. 5–28 и сс. 5–31, а также: Подберёзкин А.И., Подберёзкина О.А. «Переходный период»: главная особенность – милитаризация политики. Часть III // Научно-аналитический журнал «Обозреватель», 2019, № 6, сс. 57–72.

[9] См. подробнее: Боброва О., Подберёзкин А. Политико-правовые вопросы противодействия проявлениям, направленным на подрыв основ государственности Российской Федерации / Эл. ресурс: сайт ЦВПИ «Евразийская оборона», 30.08.2021 / http://eurasian-defence.ru/?q=eksklyuziv/politikopravovye-voprosy

[10] Новиков Я.В. Движение вверх / Сайт ЦВПИ, 28.08.2021 / http://eurasian-defence.ru/?q=analitika/dvizhenie-vverh

[11] Подберёзкин А.И., Подберёзкина О.А. Влияние санкций Запада на политический курс и экономику России. Часть II // Научно-аналитический журнал «Обозреватель», 2018, № 12, сс. 7–26.

[12] Проект долгосрочной стратегии национальной безопасности России с методологическими и методическими комментариями: аналит. доклад / [А.И. Подберёзкин (рук. авт. кол.) и др.]. М.: МГИМО-Университет, 2016. Июль. 86 с.

[13] Подберёзкин А.И. Стратегия национальной безопасности Российской Федерации в ХХI веке. М.: МГИМО-Университет, 2016. 456 с.

[14] Отнюдь не абсолютизируя этот принцип применительно к военно-политической области. См.: Новиков Я.В. Движение вверх / Сайт ЦВПИ, 28.08.2021 / http://eurasian-defence.ru/?q=analitika/dvizhenie-vverh

[15] Цит. по: Подберёзкин А.И. Война и политика в современном мире. М.: ИД «Международные отношения», 2020. 312 с.

[16] Подберёзкин А.И., Подберёзкина О.А. Влияние санкций Запада на политический курс и экономику России. Часть II // Научно-аналитический журнал «Обозреватель», 2018, № 12, сс. 7–26.

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован