20 декабря 2001
124

СТЕНЫ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Юрий Никитин. Князь Владимир.
Книги 1-2


Книга первая


Пролог

В крохотную каморку челядной шагнул высокий молодой воин. Лицо его
было смуглое, хищное, голова чисто выбрита, лишь с макушки свисал длинный
клок пышных темно-русых волос. В левом ухе блистала серьга с рубином,
смуглое лицо было худым, настороженным, с выпирающими острыми скулами.
Даже здесь, в своем тереме, он двигался как волк в лесу: настороженно,
бесшумно, готовый внезапно оскалить зубы. Пальцы его крупных мускулистых
рук никогда не удалялись от короткого меча на бедре и кинжала на поясе.
Железный шлем держал на локте левой руки, рубашка из железных колец
плотно обтягивала широкие плечи. Он был в облегающих ноги кожаных портках
и высоких сапогах для верховой езды.
Вместе с ним в тесное помещение ворвались тревожащие запахи конского
пота, степных трав, пожаров и крови. Женщина, что лежала скорчившись на
широкой дубовой лавке, повернула к нему измученное худое лицо. С воином
пришел запах гари, словно бы стены раздвинулись. И огромная враждебная
Степь ворвалась в тесную комнатку. И даже слышались крики заклятых врагов
-- хазар, савинов...
-- Уже? -- спросил он требовательно.
-- Сын,-- ответила она едва слышно.
Ее губы были бледными, она пыталась облизнуть их, язык царапался о
сухое небо. У правого бока лежал завернутый в лохмотья ребенок с красным
сморщенным личиком.
Воин поморщился:
-- Чего такой красный? Урод какой-то.
Она прошептала слабо:
-- Он будет красивым... все дети являются на свет такими... Дай ему
имя, княжич.
Воин, которого она назвала княжичем, поморщился, оглянулся. Словно
спрашивая самого себя, почему он стоит здесь в темном чулане, где нельзя
дышать от запахов грязного белья и вони от близкого свинарника. Из-за его
плеча выглянули и торопливо исчезли, как испуганные мыши, стряпухи.
Молодой княжич грозен, свиреп, часто неистов. Под его горячую руку попасть
-- можно потерять и голову.
-- Имя?.. Гм... Он был зачат в степи. Так пусть же будет Степаном!
Женщина вскрикнула, протянула к нему дрожащие руки:
-- Нет... Степь -- это кровь, набеги, пожары, полон... А у него
должно быть имя... самое лучшее на свете...
-- Тогда Костей! Чтобы стал крепким, как кость. И пусть будет врагам
нашим костью в горле. Отец говорил, что Костяным звали его дальнего
родственника Зигфрида.
-- И это как-то грубо... Он же у меня первенький! Может быть, Назар?
Ведь он на заре родился...
-- Не по-мужски. Лучше Сила, Силантий, Стоян...
-- А Наум? Чтобы был самым умненьким?
Воин сказал с раздражением:
-- Водан, Рюрик, Потык -- вот имена для воина! А то еще Ульяном
назови, чтобы пчел приманивал, или Филей-Филипом, чтобы мыши боялись!..
Ладно, не реви. Ишь, посматривает, волчонок... Он останется рыжим или
потемнеет?.. Давай так и назовем: рыжий волк, а? Рудой волк! Рудольф?
-- Волк -- это страшно,-- сказала она несмело и заплакала.
Воин нависал сверху, молодой, но уже огромный и хищный, в запавших
глазах блистали искры. Лицо с резко очерченными чертами выражало
сдержанное недовольство. Он уже жалел, что пришел в каморку для низшей
челяди. Мало ли, что когда-то во хмелю подгреб под себя эту девку, надо
признаться, красивую, но когда вернулся из похода в Киев, было не до нее.
Он вообще женщин мало замечал: сильные мужчины раздвигают мечом пределы,
пробивают новые торговые пути в дальние страны, накладывают дань на
богатых соседей, бдят, защищают, добывают, а сладострастие -- это утеха
рабов. Другие радости им просто недоступны.
-- Ладно,-- сказал он, отступая к двери,-- выбери сама любое имя.
-- Благодарю...
Она от слабости на миг опустила веки, а когда открыла глаза, в
каморке было темно и пусто. Под окном раздался лихой свист, прогремел
дробный стук копыт. Судя по направлению, где он затих, юный княжич умчался
к воеводе Сфенелу, который был воеводой у князя Олега, оставался им при
Игоре, а теперь все еще воевода и правая рука у великой княгини Ольги...
-- Игорек,-- прошептала она,-- ты ведь такой игривый... Или Беримир,
Селимир, Будимир... чтобы трудом своим заселил мир...
В каморке было душно и жарко. В единственное окошко пробивался сквозь
стенку бычьего пузыря слабый свет. Потом подошла судя по силуэту,
расседланная лошадь. Задумчиво почесалась о стену, подняла хвост. Малуша
услышала дробный стук конских каштанов. Сильный запах конского помета
тяжелой волной хлынул в тесное помещение.
Малуша ощутила дурноту. В раскрытой двери мелькали неопрятные
челядинцы. Протащили тяжелую лохань, разбрызгивая дурно пахнущие помои.
-- Нет,-- прошептали ее обескровленные губы,-- пусть будет сильным и
стойким... Пусть станет хитрым и живучим... Хоть родился рабом, но пусть
не останется им. Как суждено мне... И в залог этого, пусть имя его будет
-- Владимир!

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

В лето 6473. Пошел Святослав на хазар.
И в битве одолел Святослав и столицу их
взял. И победил ясов и касогов.
В лето 6474. Вятичей победил Святослав
и дань на них возложил.
В лето 6475. Пошел Святослав на Дунай,
на болгар. И бились обе стороны, и одолел
Святослав болгар, и взял восемьдесят
городов их по Дунаю, и сел княжить там, в
Переяславце, беря дань с греков.
В лето 6477 сказал Святослав матери
своей и боярам своим: `Не любо мне сидеть
в Киеве, хочу сидеть в Переяславце на
Дунае`.
В лето 6478 Святослав посадил Ярополка
в Киеве, а Олега у древлян. В то время
пришли новгородцы, прося себе князя: `Если
не пойдет к нам, то сами себе добудем
князя`. И сказал им Святослав: `А кто бы
пошел к вам?` И отказались Ярополк и Олег.
`Начальная Русская Летопись`

Глава 1

Огромный конь мотал головой, страшно храпел, часто переступал ногами.
Это уже не смирная коняга, на которую сажали сильные руки взрослых. Этого
зверя с гривой сам взнуздал в конюшне, сам вывел во двор. Только бы
приучить молодого жеребца к себе, своему запаху!
На крыльце сидел Сувор, старый дружинник. Острые глаза из-под
кустистых бровей внимательно смотрели за босоногим мальчиком, похожим на
маленького взъерошенного вороненка на спине огромного коня. Сувор был еще
в силе, только хромал из-за наконечника стрелы, засевшего под коленом. Да
и жилы левой руки срослись плохо, в локте разгибалась не до конца. Но ему
доверял воевода Сфенел, уважала княгиня и любил молодой княжич Святослав,
уже стяжавший ратную славу неистового воителя.
-- За гриву не хватайся,-- предостерег он.-- Позор для мужа!
Мальчик осторожно направил коня вдоль забора, понуждая идти во дворе
по кругу. Жеребец шел легко, косился налитым кровью глазом на крохотного
всадника. И не слышно на спине, но чует его слабенькую, но требовательную
руку.
Сувор щурился под утренним солнцем. Толстые дубовые ступеньки
прогрелись под прямыми лучами, от земли поднимается пряная сырость.
Забегали муравьи, копают, строят, тащат. Из заднего двора доносится
довольный гогот откормленных гусей. Прекрасный мир сотворил Род, отец
всего живущего! И вовремя привел свирепых русов на земли мирных славян.
Русы, защитив славян от хазар и других насильников, взяли в жены их
дочерей, дети от такого брака зовутся русичами, и вот без крови и борьбы
Сфенел, безропотно служит русичу Святославу и его матери, славянке из
племени древлян, княгине Ольге!
Жеребец с грохотом пронесся мимо. Копыта выбивали комья сухой
утоптанной земли, те взлетали выше головы. Волосы мальчонки трепало
ветром, похожие на черный огонь с редкими рыжими искорками. Владимир,
закусив губы, напряженно смотрел перед собой.
-- Довольно,-- сказал наконец Сувор предостерегающе.-- И так растешь
не по дням, а по часам! Неделю тому тебя и на смирную кобылу сажали
подмышки, а теперь какого зверя взнуздал!
Владимир не ответил, боялся своего дрожащего голоса. Он гонял коня по
двору, приучая к себе, своему запаху, превозмогал слабость, заставляя
жеребца ощутить усталость раньше, чем свалится с коня он сам.
Сувор задремал под теплым солнышком, очнулся от надсадного гоготанья
гусей. Те гоняли забежавшего пса. Сувор потряс головой и удивленно
уставился на кружившего по двору маленького всадника:
-- Еще на коне? Тебя сам Велес за ноги держит, что ли? Что за
малец...
-- Добрый конь! -- крикнул Владимир из последних сил. Голос его осип,
превратился в жалобный писк.
-- Еще бы,-- ухмыльнулся Сувор.-- У хазар захватили! А они толк в
конях знают.
-- Но у меня будет лучше,-- ответил Владимир. Голос пресекся, ибо
жеребец внезапно пошел боком.-- У меня будет свой конь.
Сувор покачал головой, но глаза его смотрели строго и настороженно.
Мальчишка родился и был рабом. А рабу не суждено стать князем или знатным
мужем. Правда, при усердии да старании может выкупиться из рабства, стать
отроком, затем дружинником, а повезет -- то и старшим дружинником. Тогда у
него будут свои кони, свой терем, а то и село какое под старость получит в
кормление...
Наверху в горнице послышались визгливые женские голоса. На перила
навалилась заспанная и помятая Прайдана. Ее лягушачьи глаза навыкате,
закисшие как у дворовой собаки, смотрели зло и подозрительно. Смятое, как
сырое тесто, лицо, где отпечатались рубцы подушки, кривилось в брезгливой
гримасе.
-- Опять этот байстрюк лошадь гоняет,-- сказала она со злостью.--
Спать благородным княжичам не дает!
Жеребец оглушительно заржал, понес по двору, уже не слушая повода.
Сувор вскочил, прыгнул прямо с крыльца, но его растопыренные пальцы только
скользнули по шелковой гриве. Упал, перекатился через голову, тут же
подхватился, напружиненный как для смертельной схватки, озверевший,
мальчишка на волосок от смерти, однако жеребец внезапно изменил
направление, понесся прямо на забор.
-- Узду отпусти! -- закричал Сувор оглушительно.
Жеребец распластался в прыжке. На страшный миг Сувору почудилось, что
конь разобьется о бревна, затем решил, что заденет копытами за верхнее
бревно, перевернется в воздухе и всей тушей рухнет на детское тельце -- ни
один конь не одолеет такую высоту,-- но жеребец как взлетающая птица
оторвался от земли, поднялся в воздух, всплыл как облачко над забором и
передвинулся на ту сторону...
На самом деле озверелый жеребец перелетел над торчащими кольями
бревен как стрела, яростно понесся вдоль узкой улицы. Комья земли взлетали
над забором как огромные черные галки.
Прайдана злорадно смотрела вслед. Ей с высоты была видна крохотная
удаляющаяся фигурка на бешено скачущем коне. Рядом с ее локтями над
перилами появились две детские головки. Золотоволосые, с голубыми глазами,
оба мальчика были с чистыми нежными личиками, оба в рубашонках до полу,
пахнущие целебными травами.
-- Что там? -- спросил чистым детским голосом старший мальчик.
-- Все тот же байстрюк,-- буркнула Прайдана.-- Авось, на этот раз
сломит себе шею.
Она сладко с завыванием зевнула, потянулась. Пышные телеса
заколыхались. У нее было сочное сдобное тело. Гридни любили ее тискать и
щупать, как курицу в поисках яйца, и она гордилась своей дородностью. С
такими телесами могла бы родиться купчихой, а то и боярыней!
-- Он опять на коне? -- спросил мальчик.
-- Да, Ярополк. Ему можно, он -- сын рабыни. Зато вы с Олегом --
княжичи... Вам надлежит овладевать княжьими знаниями, вы -- будущие
печальники земли Русской. А этот... ему можно водиться с конюхами, простым
людом, грязной челядью. Он спит в золе на печи, потому его зовут
запечником, золушником, попелюшником!
-- Запечник,-- повторил Ярополк задумчиво.-- Это плохо?
-- Хуже некуда. Это даже не человек. А ты, напротив, выше человека.
Ты -- княжич!

День клонился к обеду, когда к воротам княжьего терема подошел,
тяжело ступая, вороной конь. На спине сидел измученный мальчонка. Лицо и
волосы были серыми от грязи, мутные капли все еще прокладывали дорожки
через слой пыли.
Гридень-воротник мотнул было головой в сторону ворот, мол, сам
открывай, потом закроешь за собой, но увидел отчаянные глаза ребенка,
нехотя поднялся:
-- Да ты едва жив... За что себя так истязаешь?
Конь потащился во двор. Гридень запер ворота, покрутил головой.
Чересчур неистов мальчонка, не выживет душа взрослого мужа в таком
крохотном тельце. Не жилец на этом свете. Не жилец.
У коновязи Владимир соскользнул по влажному боку, едва-едва одолевая
слабость и головокружение. Неверные пальцы не сразу поймали уздечку. Он
повел коня по двору вдоль забора. Нужно охладить, иначе запалится. Для
скачки будет негоден, разве что отдать холопам для работ в поле или забить
на мясо для псов...
Он сделал первый круг, успокаивая и охаживая коня, когда сверху
раздался визгливый крик:
-- Ах ты, змея шелудивая!.. Явилси!.. А на кухне котлы нечищены... А
у котлов дров не напасено! А свиньи не кормлены!
Прогремел дробный перестук каблуков, ключница носила сапоги по
новгородской моде. Владимир успел увидеть перед собой лишь необъятные
телеса разгневанной бабищи. Тут же сильная рука швырнула его оземь, спину
ожгла резкая боль. Он услышал свист рассекаемого воздуха, поспешно
зажмурился, оберегая глаза, закрыл лицо ладонями.
Он слышал, как треснула под плетью ветхая рубашонка. Жгучая боль
полосовала тело. Он попробовал подняться, но сильный удар по голове бросил
на землю. Сверху гремел крик разъяренной огромной женщины, в голове
мутилось, он чувствовал тошноту.
Убьет, мелькнула тоскливая мысль. В полубессознательном состоянии он
встал на четвереньки, вскрикнул от страшной боли в боку: острый носок
сапога ударил по ребрам. Его отшвырнуло, он перекатился трижды, всякий раз
хватая в пригоршни пыль и грязь, во рту стало солоно, он выплюнул кровь.
Гаснущим сознанием слышал и звонкий детский смех -- счастливый и
беззаботный. Через перила свесились и с удовольствием наблюдали две
белокурые головки. Один княжич крикнул со смехом:
-- Прайда, попелюшник уползает!
-- Как ящерица,-- добавил другой.
-- С перебитой спиной!
Он в самом деле пытался ползти, но свистящие удары плетью сбивали с
ног. Лохмотья рубашки опустились на землю. Он наступал на них локтями и
коленями, падал лицом в залитую его кровью грязь, вызывая неудержимый смех
там наверху:
-- Прайда, у запечника штанишки целы!
-- Прайда, а ты сможешь...
Внезапно удары прекратились. Владимир лежал вниз лицом,
распластавшись как раздавленная колесом лягушка. Изо рта текла тонкая
струйка алой крови. Исхлестанное тело жгло, на спину со злым гудением
падали большие мухи, оводы, слепни. Он чувствовал, как жадно лижут
сукровицу, вонзают жало прямо в свежее мясо на спине...
Визгливый голос Прайданы иногда прерывался густым мужским баском.
Постепенно Владимир услышал своего заступника:
-- Негоже тебе, негоже... Малец еще! Да и кто тебе так котлы
почистит, посуду уберет?
-- Не лезь!.. Хоть ты и боярин, но здесь распоряжаюсь я, княжья
ключница! Мне все хозяйское добро доверено!
-- Дура ты,-- отозвался мужской голос беззлобно.-- Ты ж почти убила
ребенка в злобе своей ненасытной!.. А другие челядины ленивы.
Владимир ощутил, как острый носок сапога снова пнул его в бок, но уже
не с такой силой. Ключница прорычала как зверь:
-- Не издохнет. У него как у кошки девять жизней.
Однако в ее голосе не было уверенности. Холодная тень сошла с его
окровавленной спины, шаги удалились. Краем глаза он увидел человека,
который вступился. Боярин Блуд! Раньше лишь скользил по нему мутным
взором, не замечал, как и другую челядь. Спасибо тебе, боярин... Останусь
жить, все для тебя сделаю!
Он с трудом подобрал под себя руки, попробовал подняться, но суставы
в локтях подломились, рухнул лицом в теплую грязь из горячей пыли и его
крови. Сверху на два голоса залились счастливые детские голоса. Вниз
полетели огрызки яблок, недоеденные груши.
В другое время он бы ухватил такой огрызок, жадно вонзил бы зубы:
голод терзает непрестанно, но сейчас сил хватило лишь на то, чтобы кое-как
сесть. Голова кружилась, перед глазами плыло от сильного удара кулаком по
темени.
-- Эй,-- крикнул чистым, как весенний ручеек, голосом старший из
благородных сыновей князя, Ярополк,-- а ползком до свинарни, где твое
место, сможешь?
-- А он только так и может,-- ответил второй, Олег. Его милое, как у
девочки, личико брезгливо кривилось.-- Он сам свин, только еще не
подрос... Но воняет уже как от взрослого свина!
Оба захохотали. Владимир пытался встать, ноги дрожали. С улицы во
двор, сильно хромая, вошел Сувор, покачал головой. Владимир смотрел, как
огромный воин приблизился, легко взял на руки, понес. Земля и небо
колыхались, от воина шло надежное тепло. Владимир наконец позволил себе
сомлеть.

В себя пришел от боли и тишины. Женщины ушли на ночные посиделки, в
соседней челядной при свете лучин прядут и поют то веселые, то тоскливые
песни. Холопы тоже ушли, челядная вдруг стала большой и страшной.
Забившись на печи в дальний угол, он достал из-за пазухи заветный узелок
из ветхой грязной тряпицы. Он всю жизнь прятал его, сколько помнит, то за
сараем, то за досками в конюшне, но сейчас день был особенно горек, и эта
тряпица грела пальцы.
Узелок поддался нехотя, на ладонь выкатился тяжелый перстень. На
ободранной ладошке он казался особенно огромным, пугающим. В тяжелом
кольце недобро поблескивал кроваво-красный камень. Вокруг него как муравьи
темнели волшебные значки. Его мать, которую он почти не помнит, тайком
передала ему и еще сказала, что перстень когда-то принесет счастье.
-- Волшебный,-- прошептал он разбитыми губами,-- чародейский...
Скорее бы твои чары проснулись!.. Неужто обязательно надо стать взрослым?
Борясь со сном, он завязал волшебный перстень в узелок, сунул за
пазуху. Сны пришли счастливые. Его перестали дразнить запечником,
попелюшником, золушником, зато увидели какой он сильный, умный и
красивый...
А он всех обижальщиков сажает на пали, чтобы умирали долго, а оттуда
в муках видели, как он победно скачет на красивом коне!

Глава 2

На другой день, когда он, закончив таскать воду на задний двор
свиньям, носил воду лошадям, во двор тяжелым галопом ворвался огромный
воин на тяжелом коне. Воин был в коническом шлеме, широкие булатные
пластины блестели поверх кольчужной рубашки из толстых колец, слева висел
щит размером с дверь, справа торчал самый громадный меч, какой Владимир
когда-либо видел.
Лицо воина было грозное, в шрамах. Синие глаза слегка навыкате
смотрели холодно, предостерегающе. С ним словно ворвалась в спокойный мир
грозовая туча с громами и молниями.
Он спрыгнул с неожиданной легкостью. Владимир едва успел поймать
поводья: голос всадника был густой, мощный.
-- Поводи по двору. Запалишь -- уши оборву.
Он весь был похож на медведя, вставшего на дыбы -- огромного,
нечеловечески сильного, которого рассердить легко.
Владимир проводил его уважительным взглядом. Тот взбежал на высокое
крыльцо, прыгая через две ступеньки, как легкий отрок. Спина у него была
могучая, кольчуга едва вмещала тяжелые, как валуны, плечи.
-- Сам знаю,-- пробурчал он, когда его никто не мог услышать.-- Ишь,
ухи оборвет! Твои бы лешачьи ухи оборвать. Я лучше тебя знаю, как ходить
за конем.
Он бежал рядом с жеребцом, удерживая повод и направляя по кругу,
оглаживал по мокрой дрожащей коже. Полузагнанное животное постепенно
замедляло бег, а когда перешел на шаг, еще сделал пару кругов и только
тогда повел в конюшню.
Сувор по обыкновению сидел на крылечке. За Владимиром наблюдал из-под
приспущенных век. Этот сын рабыни был самым быстрым среди сверстников,
самым работоспособным, усердным. С зари и до зари таскает воду, кормит
коней и свиней, чистит за ними, разжигает очаги на поварне, рубит дрова,
до блеска отскребывает закопченные котлы, моет посуду, перетаскивает столы
и лавки... Никогда не сидит без дела, и будь на то воля его, Сувора, то
уже сейчас бы поменял с любым из высокородных княжичей. Хоть Ярополком,
хоть Олегом, что и сейчас важно наблюдают сверху через перила за
происходящим во дворе. Разряженные, ухоженные, розовые, не умеющие без
помощи кормилиц даже одеться!
Но не суждено юному Владимиру не то, что подняться до уровня
княжичей, но даже приблизиться. Быть ему челядником, затеряться в отроках,
быть холопом при дворе или гриднем!
-- Иди сюда, сынок,-- сказал он негромко, когда Владимир показался в
воротах конюшни.-- Вижу, накормил и напоил боевого коня... Начинаешь
завоевывать не только коней, но и людей. Пусть кому-то не по нраву, но
помню и тебе говорю: ты не только сын рабыни, но и сын грозного воителя
Святослава! В твоих жилах течет кровь не только русича, но и настоящего
руса, завоевателя земель. Тебе учиться не только скакать на коне, но и
держать топор. А доверят, то и меч! Ты не должен остаться в челяди.
Пробивайся в дружинники.
У Владимира остановилось дыхание:
-- Но кто научит?
-- Я. Ты упорен, а я когда-то был знатным бойцом. Служил у ромеев,
знаю, как выстоять супротив дюжины, как нападать и защищаться.
Сердце Владимира едва не выскочило:
-- Я... я буду послушным учеником!
-- Верю. Потому и говорю тебе, а не другим. У нас считают, что если
прицепил к поясу меч, а в другой руке у тебя щит, то уже и воин! Я таких
дюжину сомну. Дурачье тупое и ленивое. Оружием владеть надобно. И дурак
тот, кто скажет, что уже освоил бранное умение. Предела учебе нет.
Выстругай сперва деревянный меч, вместо щита найди крышку от кадки. К
железу перейдем много погодя...
Меч у Владимира уже был, из толстой березы, тяжелый, с острым краем.
Бегом принес старому дружиннику, тот оглядел придирчиво, суровое лицо
потеплело. Мальчишка уже не щадит себя! Мог бы выбрать прутик полегче. А с
этим рука скоро устанет... Что ж, трудно в учении, легче в битве.
Он только успел показать Владимиру стойку воина, как хлопнула дверь.
На крыльце появился тот самый гигант. Он окинул мальчишку внимательным
взором, в котором тому почудилось пренебрежение, затем Сувора:
-- Учишь? Хорошо. Как он?
-- Старается,-- ответил Сувор коротко.
Богатырь внимательно изучал мальчишку:
-- Владимир? Что ж, я слышал, на заброшенном поле вырастают самые
прочные стебли.
Владимир прошептал с мольбой:
-- Я могу работать от зари до зари!
Богатырь сказал неспешным раскатистым голосом:
-- Будем учить вместе. Это, как я понимаю, мой племянник.
Сувор кивнул:
-- Ты Добрыня? Богатырь с застав пограничных?
-- Просто с дальних,-- бросил исполин.
-- Вся Киевская Русь наслышана о тебе!
-- Киевская? Другой Руси уже нет... пала под чужими мечами. Просто
Русь... Так этот малец старается?
-- Добрыня, из него вырастет хороший воин.
-- Да, он крепок в кости,-- цепкие глаза Добрыни пробежали по тонкой
фигурке мальчика.-- А мясо нарастет.
-- Что кости,-- возразил Сувор.-- Ты бы видел, как он занимается!
Когда что с конем: заболеет или захромает, то кличут его! Где что лежит,
спрашивают, у него память как у заморского слона, кому весть передать --
мигом слетает и нигде не задержится. Его хотели услать в село к матери,
сама княгиня возжелала, но вдруг узрели, что малец уже незаменим!..
В глазах мальчишки внезапно защипало. Губы дрожали, будто их трясли.
Его никогда не хвалили, а сейчас сразу двое! Да еще кто! Сувор, который
бывал и под Царьградом, служил в Риме, воевал в Болгарии, ходил в Испанию,
и легендарный Добрыня, чьи воинские подвиги на дальних пределах Руси
заставляют дрожмя дрожать врагов! И о котором такое рассказывают
кощюнники, что душа замирает от сладкого трепета...
А он, всеми прогоняемый запечник и золушник, оказывается, племяш
этого героя-исполина! Который силен и с мечом, и в застолье, и в красной
лжи, кого князья посылают в чужие страны!
Он стоял растерянный, жалко шмыгал носом. Глаза наполнились слезами.
Он чувствовал, как на плечо опустилась огромная ладонь. От нее шло
непривычное родительское тепло. Густой голос, привыкший повелевать
дружинниками, проревел с высоты:
-- Крепись. Теперь я буду чаще бывать в стольном граде Киеве... И
тоже пригляну за тобой, малец. При случае, конечно. От меня еще
наплачешься!

На заднем дворе в каморке доживал век странный старик по имени Горюн.
Он был в молодости воином, так говорили, спас при таинственных
обстоятельствах жизнь самому князю Олегу, потом долго был волхвом, но ушел
и оттуда, занялся складыванием кощюн. Его слушали охотно, он знал великое
множество историй, как героических, волшебных, бытовых, так и про зверей,
рыб и птиц.
Когда Владимир прибежал на другой день, Горюн оглядел его
сочувствующе:
-- Опять били? Что за радость, бить ребенка? Даже для бабы это
бесчестно... Очень больно?
-- До свадьбы заживет,-- ответил Владимир, как отвечали взрослые в
таких случаях.
-- Гм... Трудно тебе тут прижиться. Пожалуй, тебе надо сразу готовить
себя в волхвы.
У Владимира загорелись глаза. Даже боль в избитом теле забыла про
свои острые зубы, прислушалась:
-- Я бы хотел... Но меня возьмут?
-- Ты смышленый. У тебя цепкая память, я все примечаю. Ты трудолюбив,
как муравей, для волхва это необходимо. И ты любишь учиться, от чего
отворачиваются другие.
-- Люблю! -- сказал Владимир горячо. Он сел рядом, взял старика за
руку, подлащиваясь, попросил: -- Расскажи еще про Авариса, который ничего
не ел, пока стрелу не обнес по всему белому свету!.. Или про Таргитая,
нашего первого царя!..
Старый волхв усмехнулся, положил на голову мальчика худую ладонь,
настолько высохшую, что казалась бы прозрачной, если бы ее не обтягивала
потемневшая за годы дряблая кожа:
-- Дите... Не был Таргитай первым царем, как не был и Аварис самым
первым из наших героев... Память волхвов хранит дела времен столь дальних,
столь далеких... И о временах диких и страшных... Вот была в старину такая
прожорливая баба, что однажды в припадке голода съела и своих детей. Но не
устыдилась, а только вошла во вкус, начала пожирать у соседей свиней, коз,
а потом уже и коров. Наконец накинулась и на людей. У мужиков рука на нее
не поднималась: все-таки баба! Да еще красивая, а красивым все можно, им
все прощается, ибо красота дана от богов, они так отмечают себе равных...
Так она поела всех в родном селе, затем пошла по другим, оставляя после
себя пустые дома и сараи, конюшни и свинарни. Тут уж сам Перун не
выдержал: закрыл глаза и метнул в нее молнию. Убил, а труп бросил в море.
Так она и там, тварь ненасытная, от голода пробудилась, стала пожирать
каждый утонувший корабль!.. А потом вовсе озверела, стала нападать и на
целые корабли...
-- А почему ее зовут Харибдой? -- спросил Владимир, едва дыша от
страха.
-- Ее настоящее имя забыли потому что она такую харю разъела, что не
во всякую дверь пролезала, тогда ее и стали звать Харибдой. А убил ее не
то Прометей, не то кто-то другой, уже не помню... Прометей -- это такой
велет, что не страшился даже богов. Он был огромен и силен, а главное --
мог предвидеть, что будет в грядущем. Потому его и звали Прометеем, ибо он
мог прометикувать. ` ` (от древнеславянского осталось в украинском:
метикувать -- мыслить, заглядывать мысленно вперед. Метида -- богиня
мысли.) Зевс, верховный бог богов, был в страхе, ибо ему однажды
предрекли, что у одной богини родится сын, который будет намного сильнее
отца. Но только Прометей знал эту богиню. Зевс же обычно не пропускал ни
одной мало-мальской красивой богини, велетши или простолюдинки. Потому и
страшился, что свергнут его...
-- И Прометей сказал?
-- Да, пожалел Зевса. И богиню Фетиду отдали за Палия, был такой
князь чуть южнее наших земель. От того брака родился великий герой Скилл.
Он еще водил тавроскифских витязей на помощь ахейцам в их войне с
троянцами... Правда, с годами имя меняется, а то и вовсе забывается. Наш
неуязвимый Скилл у ахейцев, а затем эллинов стал Ахиллом, у ясов -- он
Сослан, Сосруко, Сасрыква, а то и вовсе Батарадз, у иранцев -- Исфандияр,
у германцев -- Зигфрид... Скилл был неуязвим для других, потому что наши
предки раньше других начали делать доспехи из железа, а их враги еще
бились в медных латах, даже наконечники копий были медные... Конечно,
таким оружием не пробить железные доспехи. Даже не железные, а харалужные,
булатные! Разве что попасть стрелой точно в щелочку между пластинами...
Ахейцы придумали оставить эту щель на пятке, ясы -- на коленях, Зигфриду
на спину прилип кленовый листок, потому то место было уязвимо... А его
отец, Палий, жил в такой глубокой давнине, что от него остались только
Палилии -- праздник в самой середине весны, когда пастухи прыгают через
костры... Да еще развалины палат Палатия...
В это время со двора раздались чистые звенящие звуки струн. Владимир
выглянул в подслеповатое окошко. В углу заднего двора собралась челядь,
пришли гридни и конюхи, явились стражи от ворот. В середке на колоде сидел
крепкий мужик с длинной бородой, в волосах и бороде проседь, на коленях
разместил гусли. Кощюнник мерно ударял пальцами на струнам, откашливался,
крутил шеей, оглядывал собравшихся орлиным взором.
Владимир вскрикнул с загоревшимися глазами:
-- Послушаем?
-- Разве что с крылечка,-- отозвался Горюн ревниво.
В неподвижном вечернем воздухе каждое слово певца-кощюнника звучало
отчетливо и значительно. Он медленно и торжественно пел про давние
времена, когда солнце светило ярче, мужи были отважнее, женщины --
красивее, а боги ходили среди смертных, и от них рождались дети. И был род
людской вровень великанам, горы тряслись от их шага, реки выходили из
берегов!
Владимир зачарованно слушал про исполинские битвы, когда богатырь с
братьями выходил против чудо-юда огромного Змея, который бежит -- земля
гудит, а хоботами машет, то огонь летит и брызжет... Богатырь встречал
чудо-юдо под калиновым мостом, но когда ехал Змей, то калиновый мост
проваливался...
Горюн скептически хмыкал, раздражал Владимира. Тот отодвигался,
наконец совсем собрался было убежать, когда Горюн сказал внезапно:
-- Мне казалось, ты -- смышленее.
Владимир насторожился:
-- Я смышленый.
-- Да? Тогда скажи, какой такой мост можно плести из калины, ежели
она куст, а деревом быть не может? По такому мосту разве что таракан
проползет!.. Но взрослый мужик дурь поет, а другие дурь слушают!
-- Но красиво же,-- сказал Владимир защищаясь.
Глаза старца стали вдруг внимательными и понимающими:
-- То-то и оно, что красивую дурь слушают охотнее, чем умные речи.
Песни идут прямо к сердцу, а оно главнее головы. А песни не могут быть
умными, иначе их воспримет голова, а не сердце.
-- Как это сердце главнее? -- удивился Владимир.-- Я слыхивал, что
хлеб -- всему голова, что голова -- над всеми царь!.. Потому она и голова,
глава! Неужто кощюнник наврал? А жаль, все так красиво...
-- Красиво, да не так. Чуды-юды на самом деле жили на свете. Когда
такое бежит, то земля дрожит! Все верно. И было оно такое огромное и
сильное, что никакие богатыри лицом к лицу не могли одолеть. И даже сто
богатырей, соберись вместе. Но все же этих чуд-юд перебили.
-- Как?
-- А так. Выкопают яму поглубже прямо на тропе, где чуды-юды ходят на
водопой, вобьют в дно острый кол, а сверху закроют щитом из калиновых
веток, а то еще и землицей сверху припорошат, чтобы совсем незаметно было.
Бывает, чудо-юдо не хочет в яму идти, тогда в него горящие головни бросают
Шерсть загорится, вот и бежит, огнем пышет! И хоботами машет, у него их
два: один спереди, другой -- сзади. А провалится, там в яме и добивают,
вылезти уже не может!.. Их много бродило по нашим землям... Вот и выходит,
что на самом деле было еще страшнее. Ведь перебили и поели! Так что самые
лютые на свете чудо-юды -- это мы.
Владимир долго молчал потрясенно. От старого волхва узнавал всегда
больше, чем от остальных взрослых вместе взятых. Те только и знали, что
пили, дрались, спали, бранились и мирились, а о таком чудесном даже и не
слыхивали. А тут: и сердце, что главнее головы, и волхвы, что умнее
князей... И кем быть ему, золушнику?

Глава 3

Ему было девять лет, когда в Киев пришел огромный обоз. В город часто
прибывали вереницы телег и поболе числом, но этот был из таких диковинных
повозок, что всякий останавливался на улице, вытаращив глаза и с отвисшею
по шестую пуговку челюстью. А детвора и те, кто не щеголял родом и
знатностью, вовсе не блюли себя в вежестве бежали вслед, указывали
пальцами, свистели, улюлюкали.
Он тогда впервые услышал часто повторяемое слово: `латиняне`. В
передней открытой повозке ехал высокий мужчина в черном одеянии. Он был
широк в плечах, худ, костист, с глубоко запавшими глазами. Когда его
взгляд упал на замершего в изумлении Владимира, тот вздрогнул и
отшатнулся. В глазах чужеземца была сила, жестокость, дикая уверенность в
своей несокрушимой правоте.
Повозки одна за другой втянулись через западные ворота. Справа и
слева каждой повозки ехали серые от пыли всадники. Тяжелые задастые кони
всхрапывали, роняли густые клочья желтой пены. На понукания вскидывали
гривами, делали вид, что несутся вскачь.
Народ дивился и огромным коням с такими толстыми ногами, и всадникам,
закованным в жару с головы до ног в тяжелые доспехи, пышным перьям на
богато украшенных кузнецами шлемах, и роскошным повозкам, диковинно
сделанным.
На другой день видели, как из отведенного заморским гостям дома вышла
целая процессия во главе с высоким мужчиной в черном. По тому, как
держался, и какие знаки внимания оказывали его спутники, все поняли, что
это и есть главный, хотя одет проще других.
Они отправились в княжий терем, где их приняла великая княгиня Ольга.
Владимир, как и прочая челядь, в терем не был допущен даже со скотного
двора. При княгине были только внуки Ярополк и Олег, а также самые знатные
да именитые из воевод и бояр. Разговоры велись за плотно закрытыми
дверьми. Даже стража была удалена от дверей, дабы не было соблазна слушать
чужие речи.
Слухи поползли самые разные. Одни говорили, что латиняне просят
помощи против западных славянских племен бодричей и лютичей, другие -- что
латиняне уговаривают дать военную помощь против Оттона, который уже
забирает себе всю Италию, третьи утверждали, что закордонные гости
предлагают овдовевшей княгине пойти за римского папу...
Когда выяснилось, что Адальберт, высокий человек в черном, приехал по
делам веры, кияне сразу потеряли к ним интерес. Христиан уже немало в
Киеве, но и те не всегда понимают в чем растущее различие между принявшими
обряд крещения из Царьграда и принявшими обряд крещения из Рима. Другое
дело, если бы и впрямь папа латинян засватал Ольгу. Это понятно всем, есть
о чем почесать языки, прикинуть как пойдет у них дальше и какие будут
дети.
Владимир не понимал, как можно проповедовать такого бога, как
Христос. Волхвы на каждом шагу объясняли, что боги русичей -- это сама
сила, отвага, мужество. Это вера героев, детей героев! А учение Христа,
как и Бахмета, как и Яхве, велит покоряться силе, покорно сносить
издевательства и плевки...
Он вспомнил подслушанные разговоры, брезгливо отплюнулся. Разве Перун
или Ярило позволили бы распять себя на кресте? Да они бы... они бы всех
врагов изничтожили, стерли с лица земли. Да Перун сам бы своих обидчиков
распял бы, живьем прибил за уши к городской стене, а кишки выпустил бы и
отдал таскать собакам!
Латиняне вскоре разошлись по стольному городу. Их видели в боярских
теремах, среди гридней, в торговых рядах. Бродили по Подолу, завязывали
разговоры с мастеровыми. Всюду затевали споры о вере, гневно называли киян
грязными язычниками, славили Христа, пытались оскорблять солнечных богов
русов и русичей.
Княгине пожаловались на бесчинства латинян, но она отмахнулась. Затем
жаловались волхвы, что было серьезнее, но она и здесь отмолчалась,
отшутилась. Наконец высказали недовольство бояре. Однако великая княгиня
их тоже урезонила, мол, гости только языками треплют, а вреда никому не
чинят. На Руси куда больше разбоя, татьбы, головничества, вот на что
смотреть надобно.
И тогда, как пошел грозный ропот в народе, и знатные, и незнатные
узрели, что княгиня уже сама христианка и потому держит сторону христиан!

-- Мир меняется,-- сказал Добрыня осторожно.-- Уже многие короли
Европы приняли веру Христа. А кто не принял, подумывает. Не выказала ли
твоя матушка мудрость?
Святослав резко повернулся, даже пригнулся малость, будто изготовился
к прыжку. Руки напряглись, лицо дернуло яростью:
-- Моя мать? Она -- женщина!
-- Она княгиня...
-- Она женщина,-- возразил Святослав обвиняюще.-- Всего лишь! Не
понял? Женщина -- это рабыня... или госпожа. Или -- или. Женщина по натуре
своей не может быть вровень, она может только подчиняться или... править.
Была рабою мужа, моего отца, а когда он погиб, стал искать, чьею бы рабою
стать, ибо женщина всегда ищет защиты, убежища, надежное плечо мужчины! Но
после моего отца она могла стать женой только героя, равного Игорю по мощи
и величию духа...
-- Такого на земле нет,-- сказал Добрыня убежденно.
Святослав зло оскалил зубы:
-- На свою беду сама убедилась! Вот и стала рабою... самого бога.
Добрыня в задумчивости поскреб бритую голову:
-- Почему же не своего, а чужого?
-- Потому,-- рассвирепел Святослав,-- что у нас рабов нет! Мы не рабы
Сварога, а его дети! И Даждьбоговы внуки. Рабами же не будем никогда.
Никогда!!!
Добрыня наклонил голову, пряча глаза. Молод княжич, горяч. Убежден,
что всяк стремится к свободе. Не поверит, что иной раз свободные сами суют
шею в ярмо. Ведь быть скотом, рабом -- легче. Даже корм не надо искать,
хозяин накормит. И все за тебя решит.

Владимир таскал мешки, сгибаясь и задыхаясь от тяжести. Он был в
пыли, горячий пот стекал по лицу, на зубах скрипел песок. Он чувствовал
личину грязи на лице. Но утереться некогда, надо цепко держать мешок за
края.
Олег и Ярополк сидели на высоком крыльце, ели сладкое. Владимир
слышал как посмеивались, наперебой давали ему обидные клички, смеялись,
придумывали одна другой злее. За их спинами как живая гора возвышалась

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован