17 января 2002
123

СТИЛИСТ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

П.Громов, Б.Эйхенбаум.


Н.С.Лесков (Очерк творчества)


Собрание сочинений в 11 томах. Т. 1.
М.: Государственное издательство художественной литературы, 1956
ОСR Бычков М.Н.


1

Высоко ценивший творчество Н. С. Лескова М. Горький писал о нем: `Жил
этот крупный писатель в стороне от публики и литераторов, одинокий и
непонятый почти до конца дней. Только теперь к нему начинают относиться
более внимательно`. {М. Горький, Собрание сочинений в 30 томах, Гослитиздат,
т. 24, стр. 235.} В самом деле, литературная судьба Лескова странна и
необычна. Писатель, поднявший на высоту больших художественных обобщений
новые, никем до него не исследованные стороны русской жизни, населивший свои
книги целой толпой никогда до него не виданных в литературе ярких,
своеобразных, глубоко национальных лиц, тончайший стилист и знаток родного
языка, - он и по сию пору гораздо меньше читается, чем другие писатели
такого же масштаба.
Многое в литературной судьбе Лескова объясняется крайней
противоречивостью его творческого пути. У его современников -
шестидесятников из прогрессивного лагеря - были достаточно веские основания
для того, чтобы относиться к Лескову недоверчиво. Писатель, совсем недавно
начавший свою литературную деятельность, стал сотрудником такого отнюдь не
передового органа, каким была газета `Северная пчела` 1862 года. Это было
тем более обидно для современников, что речь шла о писателе вполне
`шестидесятнического` склада: у него - хорошее знание практической,
повседневной, деловой русской жизни, у него - темперамент, вкусы и
способности публициста, журналиста, газетчика. Передовой журнал эпохи,
`Современник`, в апрельской книжке 1862 года так оценивал публицистическую
деятельность молодого Лескова: `Нам жаль верхних столбцов `Пчелы`. Там
тратится напрасно сила, не только не высказавшаяся и не исчерпавшая себя, а
может быть, еще и не нашедшая своего настоящего пути. Мы думаем по крайней
мере, что при большей сосредоточенности и устойчивости своей деятельности,
при большем внимании к своим трудам она найдет свой настоящий путь и
сделается когда-нибудь силою замечательною, быть может совсем в другом роде,
а не в том, в котором она теперь подвизается. И тогда она будет краснеть за
свои верхние столбцы и за свои беспардонные приговоры...` Вскоре после этого
увещевательного обращения `Современника` к молодому писателю разыгрывается
громкий общественный скандал - широко распространяются слухи о том, что
произошедшие в мае 1862 года большие пожары в Петербурге - дело рук
революционно настроенных студентов и связаны с появившейся незадолго перед
тем прокламацией `Молодая Россия`. В. И. Ленин в статье `Гонители земства и
Аннибалы либерализма` писал: `...есть очень веское основание думать, что
слухи о студентах-поджигателях распускала полиция`. {В. И. Ленин, Сочинения,
т. 5, стр. 27.} Лесков выступает с газетной статьей, {`Северная пчела`,
1862, э 143 (от 30 мая).} в которой требует от полиции или опровергнуть эти
слухи, или обнаружить реальных виновников и примерно наказать их. В
накаленной политической атмосфере тех лет статья была сочтена передовыми
кругами провокационной. Она подавала к этому основания явной
двусмысленностью общественной позиции автора. Лесков, человек крутого и
вспыльчивого темперамента, реагировал на случившееся неистовым раздражением.
В результате ему пришлось уехать в заграничное путешествие, дабы
утихомириться самому и дождаться, когда улягутся разгоревшиеся вокруг его
статьи политические страсти.
В судьбе Лескова с очень большой ясностью сказалось то обстоятельство,
что социальная сила, `которая не может мириться с крепостничеством, но
которая боится революции, боится движения масс, способного свергнуть
монархию и уничтожить власть помещиков`, {В. И. Ленин, Сочинения, т. 17,
стр. 96.} при крутом повороте событий, при обострении основного
исторического противоречия эпохи неизбежно окажется объективно в лагере
реакции. Так и случилось с Лесковым. В 1864 году он публикует роман
`Некуда`. И в эпоху публикации романа и значительно позднее, когда
общественные пути Лескова сильно изменились, он склонен был считать, что
оценка романа передовыми современниками во многом основывалась на
недоразумении.
В замысел писателя входило намерение часть изображаемых им `нигилистов`
трактовать как людей субъективно честных и искренне озабоченных судьбами
народа, но заблуждающихся в вопросе о ходе исторического развития страны
(Райнер, Лиза Бахарева). Едва ли эта `авторская поправка` меняет что-либо в
существе дела.
Современники совершенно основательно увидели в романе злонамеренно
искаженные портреты ряда реальных лиц из передового лагеря. Особенно
отчетливо и резко общественную квалификацию романа и выводы из нее
сформулировали Д. И. Писарев и В. А. Зайцев `В сущности, это плохо
подслушанные сплетни, перенесенные в литературу`, - писал о романе Лескова
В. А. Зайцев. Д. И. Писарев следующим образом определял
общественно-этические выводы, которые необходимо сделать из создавшегося
положения: `Меня очень интересуют следующие два вопроса: 1. Найдется ли
теперь в России - кроме `Русского вестника` - хоть один журнал, который
осмелился бы напечатать на своих страницах что-нибудь выходящее из-под пера
Стебницкого (псевдоним Лескова) и подписанное его фамилией? 2. Найдется ли в
России хоть один честный писатель, который будет настолько неосторожным и
равнодушным к своей репутации, что согласится работать в журнале, украшающем
себя повестями и романами Стебницкого?` Объективно роман `Некуда` и -
вероятно, еще в большей степени - выпущенный Лесковым уже в начале 70-х
годов роман `На ножах` входят в группу так называемых `антинигилистических`
романов 60-70-х годов, таких, как `Взбаламученное море` Писемского, `Марево`
Клюшникова, `Бесы` Достоевского и т. д.
Для Лескова наступают трудные годы `отлучения` от большой литературы и
журналистики эпохи. В реакционном `Русском вестнике` Каткова он не
уживается, и причины этого следует искать, конечно, не в особенностях
характеров Лескова и Каткова, а в объективном общественном смысле дальнейшей
литературной работы Лескова. На протяжении 70-х и особенно 80-х годов
происходит трудная, временами даже мучительная переоценка писателем многих
из своих прежних общественно-политических воззрений. Значительную роль в
идейном самоопределении Лескова сыграло его сближение с Л. Н. Толстым.
Общественная позиция Лескова 80-х годов - не та, что была в 60-70-х годах. В
художественном творчестве и публицистике Лескова этого периода особую
неприязнь консервативного лагеря вызвали произведения, связанные с
освещением жизни и быта русского духовенства. Младший современник Лескова,
А. М. Скабичевский, отмечал: `Большую сенсацию возбудили вышедшие в свет в
начале восьмидесятых годов Архиерейские мелочи, ряд бытовых картин,
обличающих некоторые темные стороны быта нашей высшей духовной иерархии.
Очерки эти возбудили такую же бурю в консервативном лагере, какую роман
`Некуда` произвел в либеральном`.
До этого важного перелома, который был связан с нарастанием новой
революционной ситуации в стране (`второго демократического подъема в
России`, как говорил В. И. Ленин), Лесков сотрудничал в разных мелких
журнальчиках и газетах консервативного, тускло-либерального или
неопределенного направления. В `почтенную` буржуазно-либеральную прессу он
не допускался. В связи со все более и более обозначающимися в его творчестве
критическими тенденциями, обусловившими появление произведений, резко и
остро ставивших ряд наболевших вопросов социальной жизни России, отношение к
нему со Стороны либеральных кругов должно было бы измениться. И тут
происходит знаменательный факт, отмеченный сыном и биографом писателя А. Н.
Лесковым: `Постепенно создается прелюбопытная перемена позиций с
удивительной иногда перестановкой фигур`. {Сын писателя, А. Н. Лесков, на
протяжении долгих лет работал над биографией Н. С. Лескова. Законченная еще
перед войной, она появилась только в 1954 году (Андрей Лесков - `Жизнь
Николая Лескова. По его личным, семейным и несемейным записям и памятям`).
Эта книга представляет собой, по свежести и обилию фактов и по живости
изложения, исключительно ценный труд. К ней мы и отсылаем читателей,
интересующихся биографией писателя.} А. Н. Лесков имеет в виду то
обстоятельство, что либерально-буржуазные журналы типа `Вестника Европы` или
`Русской мысли` один за другим отказываются из цензурных опасений помещать
на своих страницах лесковские вещи из-за их чрезмерной критической остроты.
У передовых общественно-литературных кругов 60-х годов были серьезные
основания полемизировать с Лесковым; у буржуазных либералов и поздних
народников 90-х годов таких оснований уже не было, но они продолжали это
делать как будто просто по инерции. Дело было, однако, совсем не в инерции.
В 1891 году критик М. А. Протопопов написал статью о Лескове под
заглавием `Больной талант`. Лесков поблагодарил критика за общий тон его
статьи, но решительно возражал против ее заглавия и основных положений.
`Критике вашей недостает историчности, - писал он Протопопову. - Говоря об
авторе, вы забыли его время и то, что он есть дитя своего времени... Я бы,
писавши о себе, назвал статью не больной талант, а трудный рост`. Лесков был
прав: без `историчности` понять его творчество (как и творчество любого
писателя) невозможно. Прав он был и в другом: вся история его жизни и
деятельности представляет собой картину медленного, трудного и часто даже
мучительного роста на протяжении почти полувека - от конца 40-х до середины
90-х г. Трудность этого роста зависела как от сложности самой эпохи, так и
от особого положения, которое занял в ней Лесков. Он был, конечно, `дитя
своего времени` не меньше, чем другие, но отношения между ним и этим
временем приняли несколько своеобразный характер. Ему не раз приходилось
жаловаться на свое положение и чувствовать себя пасынком. На это были свои
исторические причины.

2

Лесков пришел в литературу не из рядов той `профессиональной`
демократической интеллигенции, которая вела свое идейное происхождение от
Белинского, от общественных и философских кружков 40-х годов. Он рос и
развивался вне этого движения, определившего основные черты русской
литературы и журналистики второй половины ХIХ века. Жизнь его до тридцати
лет шла так, что он меньше всего мог думать о литературе и писательской
деятельности. В этом смысле он был прав, когда потом неоднократно говорил,
что попал в литературу `случайно`.
Николай Семенович Лесков родился в 1831 году в селе Горохове, Орловской
губернии. Отец его был выходцем из духовной среды: `большой, замечательный
умник и дремучий семинарист`, по словам сына. Порвав с духовной средой, он
стал чиновником и служил в орловской уголовной палате. В 1848 году он умер,
и Лесков, бросив гимназию, решил пойти по стопам отца: поступил на службу в
ту же самую уголовную палату. В 1849 году он переехал из Орла в Киев, где
жил его дядя (по матери) С. П. Алферьев, небезызвестный тогда профессор
медицинского факультета. Жизнь стала интереснее и содержательнее. Лесков
поступил на службу в Казенную палату, но имел иногда возможность `приватно`
слушать в университете лекции по медицине, сельскому хозяйству, статистике и
пр. В рассказе `Продукт природы` он вспоминает о себе: `Я был тогда еще
очень молодой мальчик и не знал, к чему себя определить. То мне хотелось
учиться наукам, то живописи, а родные желали, чтобы я шел служить. По их
мнению, это выходило всего надежнее`. Лесков служил, но упорно мечтал о
каком-нибудь `живом деле`, тем более что сама служба приводила его в
соприкосновение с многообразной средой местного населения. Он много читал и
за годы киевской жизни овладел украинским и польским языками. Рядом с
Гоголем его любимым писателем стал Шевченко.
Началась Крымская война, которую Лесков называл впоследствии
`многознаменательным для русской жизни ударом набата`. Умер Николай I (1855
г.), и началось то общественное движение, которое привело к освобождению
крестьян и к целому ряду других последствий, изменивших старый уклад русской
жизни. Эти события сказались и на жизни Лескова: он бросил казенную службу и
перешел на частную - к англичанину Шкотту (мужу его тетки), управлявшему
обширными имениями Нарышкиных и Перовских. Так до некоторой степени
осуществилась его мечта о `живом деле`: в качестве представителя Шкотта он
разъезжал по всей России - уже не как чиновник, а как коммерческий деятель,
по самому характеру своей деятельности входивший в теснейшее общение с
народом. Многие помещики занимались тогда заселением огромных пространств в
Поволжье и на юге России. Лескову приходилось принимать в этом участие -
сопровождать переселенцев и устраивать их на новых местах. Тут-то, во время
этих разъездов Лесков познакомился с жизнью русского захолустья - с бытом,
нравами и языком рабочего, торгового и мещанского люда самых разнообразных
профессий и положений. Когда его опрашивали впоследствии, откуда он берет
материал для своих произведений, он показывал на лоб и говорил: `Вот из
этого сундука. Здесь хранятся впечатления шести-семи лет моей коммерческой
службы, когда мне приходилось по делам странствовать по России; это самое
лучшее время моей жизни, когда я много видел`.
В письмах к Шкотту Лесков делился своими впечатлениями; этими письмами
заинтересовался сосед Шкотта по имению, Ф. И. Селиванов, который, как
вспоминал потом сам Лесков, `стал их спрашивать, читать и находил их
`достойными печати`, а в авторе он пророчил писателя`. Так началась
литературная деятельность Лескова, ограниченная сначала узким кругом
экономических и бытовых тем. В 1860 году в киевской газете `Современная
медицина` и в петербургском журнале `Указатель экономический` появились его
первые статьи: `Несколько слов о врачах рекрутских присутствий`,
`Полицейские врачи в России`, `О рабочем классе`, `Несколько слов об ищущих
коммерческих мест в России` и др. Это не столько статьи, сколько очерки,
насыщенные огромным фактическим материалом и рисующие культурное и
экономическое неустройство русской жизни. Речь идет о взятках, о низком
уровне служебных лиц, о всяких административных безобразиях и пр.
В общем они примыкают к распространенному тогда жанру так называемых
обличительных очерков - с той разницей, что в них уже чувствуется рука
будущего беллетриста. Лесков вставляет анекдоты, пользуется
профессиональными жаргонами, пословицами и народными словечками, живо и ярко
описывает быт, рассказывает отдельные сцены и эпизоды. Обличительный очерк
часто превращается в фельетон, а иногда и в рассказ.
В 1861 году Лесков переехал в Петербург и начал сотрудничать в больших
журналах и газетах. Ему уже 30 лет - и он как бы нагоняет упущенное время:
за годы 1861-1863 он печатает массу статей, очерков, рассказов и повестей
самого разнообразного содержания. Здесь и статья по поводу смерти Шевченко,
и `Очерки винокуренной промышленности`, и статья о романе Чернышевского `Что
делать?`, и рассказ `Овцебык`, и большая повесть `Житие одной бабы`. Все это
отличается и необыкновенным знанием народной жизни, и разнообразием
материала, и смелостью в постановке самых острых и новых вопросов, и
оригинальностью литературной манеры, языка. Видно было, что этот писатель
прошел через какую-то особенную школу жизни и чтения, отличающую его от
других. Казалось, что Лесков решил вступить в соревнование со всеми крупными
писателями того времени, противопоставляя им и свой жизненный опыт и свой
необычный литературный язык. Горький отметил эту характерную черту его
первых вещей, сразу обративших на него внимание современников: `Он знал
народ с детства; к тридцати годам объездил всю Великороссию, побывал в
степных губерниях, долго жил на Украине - в области несколько иного быта,
иной культуры... Он взялся за труд писателя зрелым человеком, превосходно
вооруженный не книжным, а подлинным знанием народной жизни`.
Однако при всем этом Лесков никак не был в эти годы зрелым литератором,
публицистом или общественным деятелем: такого опыта у него не было и быть не
могло. Он сам говорил потом, что был в эти годы `мало воспитанным и
подготовленным к литературе человеком`, и писал А. С. Суворину: `И я и вы в
литературу пришли необученными, и, литераторствуя, мы сами еще учились`.
Жизнь в провинции и коммерческая деятельность научили его многому и дали ему
возможность накопить огромный бытовой, языковый и психологический материал,
но о происходившей тогда напряженной социальной, политической и идейной
борьбе партий он имел очень смутное представление. Время требовало точного
выбора позиции, ясных решений, твердых принципов, отчетливых ответов, а
Лесков не был подготовлен к этому ни своим жизненным опытом, ни
образованием; между тем он сразу ринулся, со свойственным ему темпераментом,
в бой - и очень скоро потерпел J неудачу, которая имела для него тяжелые и
длительные последствия. Защищаясь от нападок и обвинений в неверном
понимании передовых идей и в клевете на передовую интеллигенцию, Лесков сам
вынужден был признаться в печати: `Мы не те литераторы, которые развивались
в духе известных начал и строго приготовлялись к литературному служению. Нам
нечем похвалиться в прошлом; оно у нас было по большей части и мрачно и
безалаберно. Между нами почти нет людей, на которых бы лежал хоть слабый
след кружков Белинского, Станкевича, Кудрявцева или Грановского`. Признание
очень важное и характерное, тем более что Лесков явно говорит не только о
себе, но и о каких-то своих единомышленниках или современниках (`между
нами`). Под `известными началами` он разумеет, конечно, те передовые идея и
теории, которые возникли еще в сороковых годах и привели к созданию и
оформлению революционно-демократической интеллигенции во главе с
Чернышевским. Лесков явно сожалеет, что развивался вне этих идей и традиций
и, таким образом, не готовился к `литературному служению`; вместе с тем он
дает понять, что по сравнению с `теоретиками` и `интеллигентами` у него есть
некоторые свои преимущества. В письмах и разговорах он иногда иронически
употребляет слово `интеллигент` и противопоставляет себя `теоретикам`, как
писателя, владеющего гораздо большим и, главное, более разносторонним
жизненным опытом. Он охотно и много пишет и говорит на эту волнующую его
тему, каждый раз стремясь выделить то, что представляется ему наиболее
сильной стороной его позиции. `Я не изучал народ по разговорам с
петербургскими извозчиками, - говорит он с некоторой запальчивостью, явно
намекая на столичных писателей-интеллигентов, - а я вырос в народе на
Гостомельском выгоне... Я с народом был свой человек... Публицистических
рацей о том, что народ надо изучать, я не понимал и теперь не понимаю. Народ
просто надо знать, как саму нашу жизнь, не штудируя ее, а живучи ею`. Или
так: `Книги и сотой доли не сказали мне того, что сказало столкновение с
жизнью... Всем молодым писателям надо выезжать из Петербурга на службу в
Уссурийский край, в Сибирь, в южные степи... Подальше от Невского!` Или еще
так: `Мне не приходилось пробиваться сквозь книги и готовые понятия к народу
и его быту. Книги были добрыми мне помощниками, но коренником был я. По этой
причине я не пристал ни к одной школе, потому что учился не в школе, а на
Сарках у Шкотта`. Показательны в этом смысле его слова о Глебе Успенском -
`одном из немногих собратий наших, который не разрывает связей с жизненной
правдой, не лжет и не притворствует ради угодничества так называемым
направлениям`. После Крымской войны и происшедших общественных перемен
русская жизнь очень усложнилась, а вместе с нею усложнились и задачи
литературы и самая ее роль. В литературу пришли люди со стороны, `самоучки`
из провинции, из мещанской и купеческой среды. Рядом с писателями, вышедшими
из среды русской интеллигенции (`развивавшимися в духе известных начал`),
жизнь выдвигала писателей иного типа, иных навыков и традиций, писателей,
сильных своим практическим опытом, своей жизненной связью с глухой
провинцией, с низовой Россией, с крестьянским, ремесленным и торговым людом
разных районов. Характерной чертой общей обстановки тогда было выдвижение
`разночинца` как массового деятеля в политическом движении эпохи, в печати,
в литературе. При этом надо помнить, что `разночинная` среда вовсе не была
чем-то однородным, - различные ее представители выражали разные, подчас
противоречивые, тенденции очень сложного в целом времени. Поэтому в самом
вхождении Лескова в литературу `со стороны`, в самом формировании его вне
кружковой борьбы 40-х годов не было ничего ни странного, ни необычного для
общественной жизни 60-х годов. Для периода 50-60-х годов - периода
обострения классовой борьбы - это было явлением не только естественным, но и
неизбежным. При новом положении должны были зазвучать голоса с мест и
явиться люди в качестве депутатов от масс. Это было тем более необходимо,
что рядом с социальными вопросами встали во всей своей остроте, сложности и
противоречивости вопросы национально-исторические - как следствие и Крымской
войны и общественных реформ. Так заново возник вопрос о характере русского
народа, о его национальных чертах и особенностях. Этот вопрос надо было
ставить не в том духе казенного `квасного` патриотизма, который
господствовал в николаевскую эпоху и вызывал отпор со стороны передовых
кругов. В этом отношении необыкновенно характерным и многозначительным было
появление именно в 60-х годах такой грандиозной национально-патриотической
эпопеи, как `Война и мир` Толстого, совершенно по-особенному ставившей
социальные и исторические проблемы, предлагавшей иные решения этих проблем,
чем те решения, которые предлагались передовыми теоретиками эпохи.
Иначе и быть не могло. После Крымской войны и в особенности после
освобождения крестьян в литературной среде закономерно возникало
противоречие между демократизмом передовой публицистики эпохи и
демократизмом стихийным. Это была борьба совсем иного типа, чем, например,
борьба революционных демократов с либералами; это был сложный идейный
конфликт, возникший на основе новых жизненных противоречий - как результат
той самой быстрой, тяжелой, острой ломки всех старых устоев старой России, о
которой Ленин говорят в статьях о Толстом. Носители стихийного демократизма
смотрели на себя как на новых глашатаев жизненной правды, как на ее
миссионеров, обязанных познакомить общество со всеми сложностями и
противоречиями русской действительности; в этом была их несомненная
историческая сила, потому что они действительно опирались на богатый
практический опыт, на реальную связь с известными слоями народа. Однако
именно в силу своей стихийности демократизм этот был подвержен всевозможным
колебаниям и воздействиям со стороны. Во многом противопоставляя себя
`известным началам` и не соглашаясь с `готовыми понятиями`, стихийные
демократы сплошь и рядом - именно вследствие своей теоретической
невооруженности - попадали в сферу либерально-буржуазных и даже реакционных
влияний. В этом была их историческая слабость, нередко приводившая их самих
к трагическим положениям и к тяжелым идейным кризисам. Таков был, например,
Писемский, метавшийся из одного лагеря в другой, таков был и Лесков; такой
же в сущности был и Лев Толстой - с характерными для него
патриархально-деревенскими идеалами (и в этом была его особенная
историческая сила). Писемский и Лесков пришли от русской провинция, от
уездного захолустья - от чиновничьей, промысловой и бродяжьей Руси.
Именно для стихийных демократов был характерен тот особенный `трудный
рост`, о котором Лесков в конце жизни писал Протопопову, У Толстого этот
рост выражался в форме резких кризисов и переломов - соответственно значению
поднятых им вопросов; у Лескова он не принимал таких форм, но имел
аналогичный исторический смысл. Недаром между ним и Толстым образовалась в
80-х годах особого рода душевная близость, очень радовавшая Лескова. `Я
всегда с ним согласен, и на земле нет никого, кто мне был бы дороже его`, -
писал он в одном письме. Это не было случайностью: Лескову, как и Толстому,
решающей в жизни человечества казалась не социально-экономическая сторона и
тем самым не идея общественно-исторического переустройства революционным
путем, а моральная точка зрения, основанная на `вечных началах
нравственности`, на `нравственном законе`. Лесков прямо говорил: `Не хорошие
порядки, а хорошие люди нужны нам`.
Ленин показал значение Толстого как `зеркала`, отразившего силу `
слабость стихийного движения масс; это общее историческое положение
относится в известной мере и к Лескову - с учетом, конечно, тех отличий, о
которых говорилось выше. Ленин говорит, что 1905 год принес с собой `конец
всей той эпохе, которая могла и должна была породить учение Толстого - не
как индивидуальное нечто, не как каприз или оригинальничанье, а как
идеологию условий жизни, в которых действительно находились миллионы и
миллионы в течение известного времени`. {В. И. Ленин, Сочинения, т. 17, стр.
31-32.}
Лескова, как и Толстого, `могла и должна была породить` та самая
пореформенная, но дореволюционная эпоха, о которой говорит Ленин. Он, как и
Толстой, отразил `кричащие противоречия` этой эпохи и вместе с тем обнаружил
непонимание причин кризиса и средств выхода из него. Отсюда и его `трудный
рост` и все те исторические недоразумения, от которых он так страдал, но для
которых сам создавал достаточное количество поводов и оснований. Лескова,
как и Толстого, неоднократно упрекали в капризах и в оригинальничанье - то
по поводу языка его произведений, то по поводу его взглядов. Современникам
не легко было разобраться в его противоречивой и изменчивой позиции, тем
более что своими публицистическими статьями он часто только затруднял или
осложнял ее понимание. Критики не знали, как быть с Лесковым - с каким
общественным направлением связать его творчество. Не реакционер (хотя
объективные основания для обвинения его в этом были), но и не либерал (хотя
многими чертами своего мировоззрения он был близок к либералам), не
народник, но тем более не революционный демократ, Лесков (как позднее и
Чехов) был признан буржуазной критикой лишенным `определенного отношения к
жизни` и `мировоззрения`. На этом основании он был зачислен в разряд
`второстепенных писателей`, с которых многого не спрашивается и о которых
можно особенно не распространяться. Так и получилось, что автор таких
изумительных и поражающих именно своим своеобразием вещей, как `Соборяне`,
`Очарованный странник`, `Запечатленный ангел`, `Левша`, `Тупейный художник`,
оказался писателем, не имеющим своего самостоятельного и почетного места в
истории русской литературы.
Это было явной несправедливостью и исторической ошибкой,
свидетельствующей об узости традиционных схем либерально-буржуазной критики.
Одним из первых восстал против этого положения Горький, чувствовавший себя в
некоторых отношениях учеником Лескова. В своих лекциях 1908-1909 годов (на
Капри) Горький говорил, что Лесков - `совершенно оригинальное явление
русской литературы: он не народник, не славянофил, но и не западник, не
либерал и не консерватор`. Основная черта его героев - `самопожертвование,
но жертвуют они собой ради какой-либо правды или идеи не из соображений
идейных, а бессознательно, потому что их тянет к правде, к жертве`. Именно в
этом Горький видит связь Лескова не с интеллигенцией, а с народом, с
`творчеством народных масс`. В статье 1923 года Горький уже решительно
заявил, что Лесков как художник достоин стоять рядом с великими русскими
классиками и что он нередко превышает их `широтою охвата явлений жизни,
глубиною понимания бытовых загадок ее, тонким знанием великорусского языка`.
Действительно, именно этими тремя чертами своего творчества Лесков
выделяется среди своих современников. Без него наша литература второй
половины ХIХ века была бы очень неполной: не была бы раскрыта с такой
убедительной силой и с такой проникновенностью жизнь русского захолустья с
его `праведниками`; `однодумами` и `очарованными странниками`, с его бурными
страстями и житейскими бедами, с его своеобразным бытом и языком. Не было бы
того, что сам Лесков любил называть `жанром` (по аналогии с `жанровой`
живописью), и притом `жанр` этот не был бы дан так ярко, так интимно, так
многообразно и так в своем роде поэтично. Ни Тургенев, ни Салтыков-Щедрин,
ни Островский, ни Достоевский, ни Толстой не могли бы сделать это так, как
сделал это Лесков, хотя в работе каждого из них присутствовала эта важная и
характерная для эпохи задача. Горький хорошо сказал об этом: `Он любил Русь,
всю, какова она есть, со всеми нелепостями ее древнего быта`. Именно поэтому
он вступал в своеобразное соревнование или соперничество с каждым из
названных писателей. Начав свой творческий путь в 60-х годах с насыщенных
жизненным материалом очерков, направленных против уродств дореформенного
строя, Лесков довольно скоро вступает в полемику с `известными началами`,
`готовыми понятиями`, `школами` и `направлениями`. Занимая позицию `скептика
и маловера` (как говорил о нем Горький), он настойчиво изображает
трагическую бездну, образовавшуюся между идеями и надеждами революционных
`теоретиков` (`нетерпеливцев`, как он их называл по-своему) и дремучей
Русью, из которой он сам пришел в литературу. В первом же рассказе -
`Овцебык` (1863) он описывает судьбу своего рода революционного
`праведника`, семинариста-агитатора, `готового жертвовать собою за избранную
идею`. Характерно, однако, что этот праведник - вовсе не интеллигент и не
теоретик: `Новой литературы он терпеть не мог и читал только евангелие да
древних классиков... Он не смеялся над многими теориями, в которые мы тогда
жарко верили, но глубоко и искренно презирал их`. О столичных журналистах он
говорит: `Болты болтают, а сами ничего не знают... Повести пишут,
рассказы!.. А сами, небось, не тронутся`. И вот даже этот своеобразный
демократ ничего не может сделать с темным крестьянством; убедившись в
безнадежности своих опытов, Овцебык кончает самоубийством. В письме к
приятелю он говорит: `Да, понял ныне и я нечто, понял... Некуда идти` - Так
был подготовлен и явился на свет роман Лескова `Некуда` (1864), в котором
вместо Овцебыка был уже изображен представитель революционных кругов Райнер.
Наслушавшись `опоэтизированных рассказов о русской общине` и о `прирожденных
наклонностях русского народа к социализму`, Райнер едет в Россию. Из всех
его попыток ничего, кроме трагикомических недоразумений и неудач, не
получается: Россия оказывается совсем не такой, какой он ее представлял себе
по рассказам. В напряженной и сложной обстановке того времени роман Лескова
был воспринят как реакционный выпад против революционной интеллигенции. Сам
писатель представлял себе свой замысел несколько иначе, но не такое было
время, чтобы разбираться в индивидуальных оттенках. Каковы бы ни были
субъективные намерения автора, объективно роман этот имел реакционный смысл,
потому что он был направлен пропив передового общественного лагеря эпохи.
Приговор был произнесен - и началась та `литературная драма` Лескова,
которая наложила отпечаток на всю его литературную судьбу.

3

Лесков считал, что сложные проблемы жизни пореформенной России нельзя
решить путем революционных преобразований. В своей художественной работе он
стремился воспроизвести жизнь разных кругов общества, разных сословий и
классов; итогом должно было быть создание широкой картины национальной жизни
во всех индивидуально-своеобразных особенностях ее развития. Таким путем,
казалось Лескову, могут быть обнаружены противоречия, гораздо более глубокие
и сложные, чем противоречия социальные. Однако как только мы начинаем
вглядываться более пристально в художественную практику раннего Лескова, мы
немедленно же обнаруживаем в его творчестве чрезвычайно острую постановку
целого ряда важных социальных проблем эпохи. В этом сказывается с большой
силой общая противоречивость позиции Лескова. На протяжении 60-х годов
Лесков создает целый ряд `очерков`, в которых отчетливо видна складывающаяся
своеобразная художественная система. Основу этой системы составляет
специфическая постановка вопросов социальной и национальной жизни в их
сложном соотношений. Центральной социальной проблемой эпохи безусловно
является вопрос о крепостничестве и об отношении к реформам, и Лесков, как
писатель публицистического склада, не может избегнуть и не избегает
выражения своей позиции в этом сложном комплексе социальных противоречий.
Еще к началу 60-х годов относится его повесть `Житие одной бабы` (в
переработанной редакции - `Амур в лапоточках`), где резко, остро и необычно,
чисто по-лесковски, дана тема крепостничества и реформ. Сюжет этого `опыта
крестьянского романа` - история трагической любви в условиях крепостных
отношений. Трагизм доведен в финале до предельного сгущения, до почти
шекспировского обострения и `жестокости` драматического напряжения, и
источником трагизма является именно специфичность общественного строя и
характер его основных институтов.
Знаменательно, как Лесков начинает, развивает и завершает свое
повествование о цельной и внутренне ничем не сломленной страсти, доводящей
носителей ее до горького и страшного финала. Любовь Насти и Степана
возникает в условиях точно очерченной социально-сословной среды, вся играет
характерными для этой среды красками, которые доведены Лесковым до большой
поэтической яркости. В начале дается очерк типового быта крестьянской семьи.
Отдельные ее члены по-разному видят свой жизненный путь. Характерна покорная
позиция матери - все должно идти так, как шло издавна. Настю можно было бы
отдать в город, в магазин, но этого делать не надо - там разврат, растление.
Ее пристраивают в дворню. Тут вмешивается брат, Костик. Он одержим неистовой
страстью к наживе. Внутри самого крепостного сословия идет дифференциация,
появляется кулак Костик, который именно таковым и предстает в эпилоге, уже
после реформы. Чтобы сохранить компаньонство в кулацком предприятии, в
маслобойке, Костик продает Настю в семью Прокудиных, за слабоумного Гришку.
Помещичья семья не вмешивается, она живет своей жуткой сословно-ограниченной
жизнью. Деловито сообщается, что барыня запросила за сделку семьдесят
рублей, сошлись на сорока, и на этом вмешательство помещичьего сословия
ограничилось. Сословия живут как бы автономно, ограничиваясь точным
обозначением прямых экономических обязательств. Мать и сама Настя покорно
соглашаются на сделку. Идти в город казалось развратом и растлением, пойти
за 40 рублей и компаньонство в маслобойке замуж за слабоумного - это есть
следование патриархальному, стародедовскому сословному обычаю. Нельзя
ослушаться главы семьи.
Густо написан везде быт - и дома и в семье Прокудиных. Быт тут важен
именно как знак сословной нерушимости. Точно рассказано, как завтракают,
обедают, где спят старики, а где молодые, кто и когда готовит еду во время
жатвы, у кого какой вышел квас, каков свадебный обычай и как бьют ослушную
жену или сестру. Быт предопределяет весь ход человеческой жизни: он тут не
декорация, а первопричина всех горестей - как уродливое проявление сословной
ограниченности. Сословный быт берется во всех его крайностях, крайности
выражены столь резко, что становятся почти эксцентричными.
Рождение любви показано тоже среди точных примет быта, но уже
совершенно иначе художественно окрашенного. Жизнь Насти под этим невыносимым
давлением испокон установленных обычаев, превратившихся в уродство,
трагична. Столь же трагична жизнь Степана. Его драма проста до предела - у
него злая и сварливая жена, и вырваться от нее в условиях автоматически
предопределенных сословных рамок никак невозможно. Опять-таки рядом точных
бытовых зарисовок показано, что это действительно невозможно. Но именно
потому, что быт дошел здесь уже до нелепости в своей предопределенности, -
живую человеческую душу уложить в эти формы никак нельзя. Эта тема выражена
с помощью песни. Все душевные порывы у Насти выливаются в песню, у Степана
тоже. Оба они великолепные песельника. Тема песни проходит через весь
`крестьянский роман`. Поют на свадьбе у Насти, поет исцеляющий Настю от
бабьей немочи - истерии - Крылушкин, поет незнакомый еще Насте Степан,
проходя мимо пуньки, где она спит, любовным объяснением становится песенное
соревнование Насти и Степана при их первой встрече. Песня тут тоже одна из
форм быта, фольклор, народное искусство - это то, в чем выражается
`душевное` в сословном крестьянском быту. Быт в своем прямом виде стал
уродством, эксцентрикой. Возникает непримиримый конфликт между `бытом` и
`песней`. Этот конфликт свидетельствует о полном развале установленных раз
навсегда внутрисословных отношений. Песня бросает Настю и Степана в объятья
друг к другу. Любовь здесь монолитна, непреодолима, она тоже доведена до
крайности. Охваченные `песней`, эти деревенские Ромео и Джульетта не
остановятся ни перед чем для того, чтобы слиться в `песне`. И тут - новая
стилевая окраска сюжета. Степан рисуется русокудрым добрым молодцем с
заломленной набекрень шапкой, тоскующим от жизни с лихой женой-разлучницей,
Настя - красавицей, тоскующей `у косящата окна`. Сословная окраска
лирической темы ведет к стилизации, к `амуру в лапоточках`.
Все развитие романа вплоть до кульминации шло только в рамках быта
крестьянского сословия и за эти пределы не выходило. Целью тут было
показать, что внутрисословные отношения исторически исчерпаны, размыты,
доведены до нелепости. Но вот события вынудили Степана и Настю бежать. И тут
уже вступает в силу нелепость междусословных отношений, жестокость
крепостнического строя в целом. Трагическая кульминация сюжета начинается с

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован