Стратегический прогноз развития отношений локальных человеческих цивилизаций (ЛЧЦ) в Евразии на период до 2050 года

Main d8
 

                      СОДЕРЖАНИЕ

ГЛАВА 2.  Анализ и прогноз развития отношений между локальными человеческими цивилизациями (ЛЧЦ) в XXI веке как важнейшая часть стратегического прогноза развития МО  в мире     4

2.1. Основы методического подхода к формированию МО и ВПО, основанного на учете новой роли ЛЧЦ       7

  2.1.а). Конфликт ЛЧЦ – как основа для будущих военных конфликтов         16

 2.1.б). Западная и восточная ЛЧЦ в XXI веке: синдром «братских стран»      21

2.2. Ключевое значение – прогнозирование развития отношений между ЛЧЦ в Евразии        29

2.2.а). Евразийский ТВД: современное представление о роли экспансии западной ЛЧЦ    33

2.2.б). Новые центры силы и консолидации ЛЧЦ в Евразии как реакция на экспансию ЕС–НАТО       42

2.2.в). Роль человеческого капитала в противоборстве ЛЧЦ в Евразии 48

2.2.г). НЧК и его институты как главное средство противоборства ЛЧЦ в Евразии  62

ГЛАВА 3. Значение отношений между ЛЧЦ для формирования базового сценария  развития военно-политической обстановки в Евразии в XXI веке............................ 70

3.1.  Наиболее вероятный сценарий развития военно-политической обстановки (ВПО) в Евразии         76

3.2. Влияние сценария «Военно-силового противоборства ЛЧЦ» на  развити стратегической обстановки (СО) в Евразии................................................................................. 86

    3.3. Неизбежность переходного периода к военно-силовой парадигме сценария развития МО в Евразии в 2021-2023 годы…98

......

3.4. Российская ЛЧЦ и евразийская интеграция.............................. 107   

3.5. Прогноз развития  военной организации «российского ядра» ЛЧЦ 128

3.5.а). Методика оценки и долгосрочного прогноза развития сценариев ВПО, вытекающих из отношений между ЛЧЦ.................................................................................... 128

3.5.б). Стратегический прогноз превращение военной организации России в военную организацию нации и ЛЧЦ........................................................................................... 134

3.5.в). Российская ЛЧЦ и последствия отсутствия в будущем единой военной организаций в Евразии         137

 

 

 

Выводы и предложения, вытекающие из долгосрочного прогноза  развития отношений между ЛЧЦ на международную обстановку в Евразии...   141-156

 

 

Глава 2. Анализ и прогноз развития отношений между
локальными человеческими цивилизациями (ЛЧЦ) в XXI веке
как важнейшая часть стратегического прогноза развития МО
в мире

Глобальная сеть американских союзников
и партнеров составляет уникальную мощь
и обеспечивает международную
безопасность и стабильность[1]

Военная стратегия США. 2015

Кризис наступает тогда, когда
старый порядок уже умирает,
а новый еще не готов родиться.
В этот период появляется много
токсичных образований[2]

А. Грамши,
итальянский политик

 

Уже говорилось, что анализ и стратегический прогноз развития международной обстановки, результаты которого крайне необходимы для текущей политики и стратегического планирования, может быть адекватным только в том случае, если он является следствием анализа взаимоотношений многочисленных (как минимум, нескольких сотен) факторов и тенденций, влияющих на эволюцию и формирование международных отношений. Эти многочисленные факторы и тенденции можно систематизировать, объединив в четыре основные группы, под решающим влиянием которых, на мой взгляд, прежде всего и происходит формирование МО вообще и в Евразии, в частности.

 Выше предлагался рисунок, списывающий модель МО, которая формируется из этих групп. В начале этого раздела целесообразно повторить эту модель еще раз с тем, чтобы точнее определить место ЛЧЦ среди других факторов и тенденций МО в Евразии в настоящее время. Как видно из рисунка, ЛЧЦ являются одним из факторов, участвующих в формировании МО, но вопрос в настоящее время заключается в роли и значении именно этого фактора среди прочих факторов.

Представляется, что с начала 90-х годов, когда эту тенденцию подметили некоторые политологи, прежде всего С. Хантингтон, значение ЛЧЦ стало стремительно усиливаться и уже ко второму десятилетию нового века оно стало сопоставимо с влиянием таких субъектов МО как государства, а в ряде случаев и превосходить это влияние. Так, выход Великобритании из ЕС стал своего рода ответной реакцией нации и государства на цивилизационно-бюрократическое доминирование Евросоюза. Переворот на Украине также стал проявлением прежде всего цивилизационного противоборства, когда значительная часть правящей элиты страны и общества захотели сменить «цивилизационную матрицу» : «кружевные трусики» против «ватников»  - это бытовое оформление цивилизационного разлома на Украине.

Локальные человеческие цивилизации (ЛЧЦ), как видно на рисунке, относятся к группе факторов – субъектов МО, в которую входят нации, государства, союзы и коалиции. Однако со второй половины XX века в этой группе факторов именно ЛЧЦ, возглавляемая страной-лидером, стала играть решающую роль. Прежде всего потому, что именно цивилизационные, базовые ценности оказывают влияние на эволюцию всех других групп факторов и тенденций – человеческого капитала и его институтов, негосударственных акторов, глобальных тенденций.[3]

Это привело к тому, что в конце XX века стали говорить о том, что именно характер отношений между ЛЧЦ определяет во многом характер МО, а влияние других групп факторов носит во все возрастающей степени второстепенный и подчиненный характер. Такой вывод, безусловно, может показаться преувеличением. Однако, вместе с тем, нельзя отрицать, что именно развитие ЛЧЦ в начале XXI века стало решающим фактором формирования МО.

Изначально в таком анализе и прогнозе важнейшая роль принадлежит как методологии, так и конкретным методикам, благодаря которым можно учесть и не абсолютизировать влияние субъективных, иррациональных и когнитивных факторов, которые не только традиционно играли огромную роль в политике, но и которые усилили свое значение в последние годы благодаря новому этапу технологической революции.

В интересах практической политики можно говорить, что анализ и прогноз политики ЛЧЦ и их стран-лидеров, как и возглавляемых ими политических, экономических и военных союзов и коалиций, во многом обеспечивает возможность построения концептуальной модели развития того или сценария МО, а также конкретный анализ их отдельных аспектов (например, военно-политических, финансовых и экономических).

 

2.1. Основы методического подхода к формированию МО и ВПО,
основанного на учете новой роли ЛЧЦ

 

Его подход (цивилизационный С. Хантингтонг – А.П.) важен не только для понимания современных международных отношений, но и для рационального
воздействия на них[4]

З. Бжезинский

 

Практические результаты анализа состояния и прогноза развития международной обстановки и прогноза развития военно-политической обстановки (ВПО) зависят во многом от методологии и методики подхода исследователя или политика[5]. В настоящей работе автором предлагается следующая методика, которая исходит:

– Во-первых, из того, что формирование современной международной обстановки происходит под влиянием многих тысяч факторов и тенденций, которые условно делятся на четыре группы: основные субъекты МО, глобальные и региональные тенденции мирового развития, негосударственные акторы и человеческий капитал и его институты, где традиционно главную роль играет группа «основные субъекты» МО.

– Во-вторых, в эту группу входят ведущие нации и государства, коалиции, союзы, но, прежде всего, в ней решающее влияние оказывают основные локальные человеческие цивилизации (ЛЧЦ), к которым относятся[6]:

– западноевропейская ЛЧЦ;

– американская ЛЧЦ;

– китайская ЛЧЦ;

– индийская ЛЧЦ;

– исламская ЛЧЦ;

– российская ЛЧЦ;

– индонезийская, латиноамериканская и пр.

Необходимо сразу же оговориться, что предметом анализа не являются культурно-исторические, политические, философские и иные аспекты развития локальных человеческих цивилизаций (ЛЧЦ), о которых написано достаточно много великими мыслителями от Чаадаева и Данилевского до Тойнби и Хантингтона. В настоящей работе существование ЛЧЦ и их решающее развитие на МО в настоящем и будущем принимается за аксиому и рассматриваются исключительно геополитические и военно-политические последствия взаимодействия и борьбы современных ЛЧЦ, которые, на взгляд автора, стали решающими факторами, влияющими на развитие тех или иных сценариев и их вариантов МО.

Именно эти субъекты МО и взаимоотношения между, ними в XXI веке начали играть особенно важную роль, которая стремительно усиливается год от года, переводя комплекс отношений между государствами и нациями в межцивилизационные отношения. Особенно обосновано и подробно об этом писали С. Хантингтон и А. Тойнби в конце XX века. В частности, С. Хантингтон так определил роль государств и ЛЧЦ в XXI веке: «Основными игроками на поле мировой политики остаются национальные государства… Наиболее важными группировками государств являются уже не три блока времен холодной войны, но, скорее, семь или восемь основных мировых цивилизаций»[7]. Иными словами, основные субъекты МО –государства трансформируются в ЛЧЦ и их коалиции, превращаясь по сути в новые субъекты МО, которые играют все более важную роль. Это означает, что новая, культурно-цивилизационная, основа становится базой для появления новых субъектов.

Эта тенденция отнюдь не бесспорна, хотя у нее есть множество подтверждений и доказательств. Прежде всего потому, что ей противодействуют как старые тенденции (доминирование интересов государств), так и новые (глобализации и универсализации). Тем не менее становится все очевиднее, что без ее признания, анализа и долгосрочного прогноза крайне трудно понять, например, такие реалии современной политической жизни, как:

– формирование военно-политических коалиций и торгово-экономических союзов;

– доминирование в публичной политике культурно-цивилизационных установок;

– формирование на основе цивилизационных ценностей и норм международно-правовых правил и т.д.

Уникальность современного преимущества США в мире заключается в созданной ими в своих интересах и полностью контролируемой международной системе, где две важнейшие составляющие – подсистема военно-политической безопасности и финансово-экономическая система – находятся полностью под их контролем во многом благодаря технологическому и экономическому могуществу США, с одной стороны, и созданной ими системе союзов и двусторонних соглашений более чем с 50 государствами, – с другой[8]. Эти две основы американского могущества, вместе с тем, составляют современную суть цивилизации Запада, или локальной западной цивилизации, объединяющей не только традиционные западные страны.

По сути дела именно эти основы западной цивилизации во главе с США составляют «империю западной ЛЧЦ», во многом аналогичную и унаследовавшую черты Римской империи начала новой эры. Цивилизационно, идеологически, политически и с военной точки зрения это означает политическую и военную коалицию стран, входящих в западную ЛЧЦ и ряд зависимых государств, которая выступает механизмом продвижения системы ценностей и интересов всей ЛЧЦ, возглавляемой США.

– В-третьих, военно-политическая обстановка (ВПО) является одним из важнейших следствий развития МО (как и финансовая, торгово-экономическая, социо-культурные обстановки в мире). Поэтому логика исследования ВПО вытекает из того, что первичными являются отношения меду ЛЧЦ, которые лежат в основе современной и будущей МО, конкретно-исторической специфики МО и уже только тогда – конкретной ВПО. Так, конфликт в Сирии следуя этой логике является:

– прежде всего конфликтом между частью исламской ЛЧЦ и западной ЛЧЦ, которая стремится взять под контроль все страны, относящиеся к исламской ЛЧЦ посредством в том числе их длительной политической дестабилизации (Афганистан, Ирак, Судан, Тунис, Египет, Ливия, Сирия и т.д.);

– конкретной МО, где это столкновение ЛЧЦ дополняется остальными известными факторами и тенденциями глобального и регионального порядка, включая, например, феномен ИГИЛ как пример влияния на МО негосударственных акторов;

– спецификой ВПО в мире, регионе и Сирии, которая заключается в составе участников противоборства, активности союзников, наличия ВиВСТ.

Современная международная обстановка (МО), формируемая, как уже говорилось, под влиянием четырех групп факторов и тенденций, становится все более зависимой от цивилизационных и межцивилизационных отношений, без которых невозможно понять не только отношения между государствами (например, России и США, и стран ЕС), но и негосударственными акторами (инциденты в спортивном сообществе, отношения с экстремистскими, националистическими организациями). Выступая на съезде Демократической партии США в числе 2016 года Б. Обама по этому поводу заметил: «Россия и США никогда не перестанут быть геополитическими противниками».

Конфликт на Украине и вокруг Украины очевидно имеет в своей основе цивилизационную составляющую, которая доминирует и в политике западной ЛЧЦ. Поэтому можно сказать, что в XXI веке влияние ЛЧЦ не только в группе основных факторов, формирующих МО, но и во всей системе МО, стабильно усиливается[9].Прежде всего за счет усиления влияния ЛЧЦ и их коалиций на другие группы факторов, которое можно показать на известном рисунке следующим образом:

Иными словами в XXI веке появилось качественно новое влияние ЛЧЦ уже не только на формирование МО, но и на развитие глобальных тенденций (через продвижение и силовое навязывание системы ценностей ЛЧЦ), негосударственные акторы (которые стали инструментом продвижения интересов и ценностей ЛЧЦ в мире) и НЧК и его институтов (которые стали выражаться ценностями ЛЧЦ). В полной мере это справедливо и для других аспектов МО. В качестве примера такого влияния можно привести самоидентификацию граждан России.

Таблица демонстрирует результаты факторного анализа для всех восьми критериев. Автор изначально исходил из двух основных параметров идентичности (этнического и гражданского), поэтому анализ был ограничен выделением только двух факторов. Однако накопленный процент дисперсии является приемлемым, что говорит о состоятельности данного факторного решения. А величина КМО (,879) демонстрирует высокую адекватность выборки для факторного анализа.

Распределение ответов на вопрос:
«Как Вы думаете, насколько важно для того,
чтобы считаться истинным россиянином…»

 

1. Этнокультурная компонента

2. Гражданская компонента

Быть православным

0,733

*

Иметь российское гражданство

0,698

Родиться в России

0,678

Говорить по-русски

0,617

Прожить в России большую часть своей жизни

0,595

Чувствовать себя россиянином

*

0,892

Иметь российское происхождение

0,715

Уважать российский политический строй и законы

0,636

Процент дисперсии

50,037

9,484

Примечание. Результаты факторного анализа методом «Главных компонент» с вращением методом «Варимакс».

*Значения ниже 0,5 не выводились.

 

 

 

Критерий «быть православным» получил наибольшую положительную нагрузку в первой компоненте. Обладание российским гражданством, факт рождения в России и владение русским языком, а также длительное проживание в стране являются составляющими этнокультурного измерения идентичности. Самоощущение себя в качестве россиянина («чувствовать себя россиянином») возглавляет список гражданских параметров идентичности. За ним следует такой критерий, как «иметь российское происхождение». «Уважению к российскому политическому строю и законам» присвоена наименьшая нагрузка[10].

Таким образом методология анализа того или иного конкретного проявления или аспекта МО (в нашем случае ВПО или СО) предполагает прежде всего последовательный анализ отношений между ЛЧЦ и их коалициями, которые формируют конкретную современную и будущей МО, а также ее проявление в мировой, региональной или страновой ВПО, что может быть схематично отображено на следующем логическом рисунке.

Конечно влияние других групп факторов на формирование МО в XXI веке никто «не отменял», но – важно подчеркнуть – что и на них сказывается влияние ЛЧЦ. Так, самая эффективная и многообещающая группа факторов в будущем – НЧК и их институты также будут находиться во все возрастающей степени под влиянием развития ЛЧЦ. Прежде всего их культурно-ценностных систем, которые будут в возрастающей степени влиять на две области:

– культурно-историческую и духовную сферы формирования НЧК, которые до недавнего времени вообще не учитывалось ПРООН из-за «универсалистского» подхода;

– социальных технологий, способных (как показал опыт Украины, Сирии, а до этого – Туниса, Египта и Ливии) быстро менять внутриполитическую ситуацию в стране.

«Люди чрезвычайно эффективны», – сказал основатель русской школы программирования В. Медведев, а «технологии управления обществом строятся на технологиях управления человеческом, его интересами и потребностями»[11]. Другими словами – управление системной ценностей и интересов становится самой эффективной технологией управления в будущем

Разумеется подобная «многоступенчатая» логика развития анализа и стратегического прогноза предполагает, что на каждом из ее этапов будет проведено самостоятельное комплексное и системное исследование, по итогам которого можно перейти к анализу и прогнозу следующего этапа. Эта логика противоречит существующей практике. В настоящее время, как правило:

– избегают анализа первого, самого главного этапа, – развития отношений между ЛЧЦ, приоритетность которого еще в начале 90-х годов XX века отмечали многие исследователи, но по политическим причинам оставшегося на периферии общественного внимания вплоть до настоящего времени.

Между тем, если посмотреть внимательнее на целый ряд важнейших документов не только США, но и Канады (например, последний «Обзор», подготовленный в июне 2016 года канадской разведкой), то будущее МО видится прежде всего как конфликт коалиций, за которым стоят локальные цивилизации;

– исследователи ВПО, как правило, «перескакивают через этапы» анализа, избегая, например, анализа сценариев МО по принципу «возможность – наибольшая вероятность», а также выделения частных вариантов наиболее вероятных сценариев МО и ВПО[12]. Так, например, результаты голосования в Великобритании по поводу членства в ЕС в июне 2016 года, безусловно, повлияли на вероятность развития сценария интеграции «Большой Европы» в противовес атлантизму США;

– анализ конкретных военных опасностей и угроз, который присутствует в Стратегии национальной безопасности и Военной доктрине России, предполагает изначально анализ одного из очень конкретных сценариев развития СО. Такой анализ крайне маловероятен, с одной стороны, но абсолютно необходим, – с другой. Это означает, что исключительно много внимания и ресурсов требует анализ и прогноз многочисленных возможных вариантов развития СО, которые можно спрогнозировать только исходя из логики анализа отношений между ЛЧЦ, развития МО и ВПО. Иными словами, в таких фундаментальных документах как Стратегия национальной безопасности или Военная доктрина России, в которых дается анализ угроз и опасностей, начинать надо с анализа отношений между ЛЧЦ, сценариев развития МО и ВПО и только потом переходить к угрозам и опасностям.

 

 

 

2.1.а). Конфликт ЛЧЦ – как основа для будущих военных конфликтов

… в нарождающемся мире основным
источником конфликтов будет уже
не идеология и не экономика. Важнейшие границы, разделяющие человечество,
и преобладающие источники конфликтов
будут определяться культурой[13]

С. Хантингтон,
политолог

… значение противоборства локальных человеческих цивилизаций (ЛЧЦ)
в международной политике XXI века будет стремительно возрастать[14]

А. Подберезкин,
профессор МГИМО (У)

 

Практический политический прогноз в настоящее время должен строиться прежде всего на анализе и прогнозе отношений между ЛЧЦ. Мысль, о будущих границах конфликтов, высказанная С. Хантингтоном в 1993 году, – ключевая для понимания характера и роли ЛЧЦ в современной МО и будущего всей человеческой цивилизации. Об этом в разной степени детализации и с разной степенью практической значимости говорят и пишут многие политики и ученые в последние 25 лет. Особенно активно после публикации известных работ С. Хантингтона и А. Тойнби[15]. Во многом эта позиция близка и автору этой работы[16]. Но несмотря на это такой подход к анализу прогнозу будущей МО не стал пока ведущей парадигмой. Примечательно, что этот подход часто используют политики, военные и дипломаты, но значительно реже его признают.

Именно вокруг практического усиления роли локальных человеческих цивилизаций происходит сегодня концентрация политики, экономики, военной и гуманитарной мощи отдельных государств и наций, хотя, как правило, говорят об «универсальных» ценностях и международном праве. Ни к первому, ни ко второму явлению этот процесс не имеет отношение: концентрация мощи вокруг стран-лидеров ЛЧЦ имеет в своей основе и военно-политический характер. В наиболее явном виде это происходит в форме укрепления старых и создания новых коалиций, объединяющих например, более 50 стран западной ЛЧЦ не только в военно-политические и экономические союзы и блока, но и на базе двусторонних отношений, получивших в США нейтральное название «партнерства».

В действительности, как показывает коалиционная военная политика западной ЛЧЦ в Югославии, Афганистане, Ирак, Сирии и т.д., эта политика является (наравне с политикой военно-технологического превосходства США) одним из двух важнейших приоритетов и принципов внешней и военной политики США, выступающих в качестве лидера западной ЛЧЦ. Искусство военной политики всегда играло большое значение в истории человечества, но в некоторые его периоды – особенное, даже исключительное, когда от него непосредственно зависело выживание нации и государства. Именно такой период относится к концу XX века, когда советско-российская элита оказалась абсолютно не способной к управлению, растеряв шаг за шагом все достижения предыдущих поколений, что особенно ярко проявилось во время политического противостояния уже не между странами, а локальными человеческими цивилизациями (ЛЧЦ) и их военно-политическими коалициями.

Это противостояние развивается стремительно и с неизбежностью ведет к силовому и даже вооруженному противоборству между ЛЧЦ из-за передела сфер влияния и контроля над сложившимися финансово-экономическими и военно-политическими системами. Эта  системы отражали соотношение сил между западной ЛЧЦ и другими цивилизациями и государствами, которое было подавляющим в пользу Запада уже в XIX веке, но стало абсолютным после уничтожения альтернативного центра силы в виде СССР и ОВД.

С конца XX века геополитическая ситуация и соотношение сил между странами и ЛЧЦ стало быстро меняться, а во втором десятилетии произошло качественно событие: соотношение экономических сил между Западом и Востоком сравнялось и продолжает меняться уже не в пользу Запада. Совершенно очевидно, что китайская, индийская, исламская ЛЧЦ, насчитывающие в XXI веке уже более 1 млрд. человек, по мере повышения качества демографического потенциала станут претендовать, как минимум, на равноправное участие в формировании новой миросистемы и изменение сложившихся в ХХ веке неравноправных норм и порядков.

Изменение пространственной структуры мирового ВВП, 1980–2020[17]

СТРАНЫ

Доля стран в ВВП мира, в %

1980 г.

2005 г.

2020 г.
(прогноз)

Весь мир

100

100

100

Развитые страны

57,7

49,6

39,4

США

20,8

20,4

17,9

Япония

7,8

6,5

4,6

Германия

5,6

4,0

2,9

Развивающиеся страны

28,3

44,0

53,1

Китай

3,4

14,4

22,6

Индия

3,5

6,3

8,4

Страны с переходной экономикой

14,0

6,4

7,5

Россия

6,8

2,6

3,2

 

Неизбежность перерастания конфликтности в отношения между ЛЧЦ во враждебность и силовое противоборство – не вызывает сомнение. Вопрос только в том, когда именно и в какой форме силовое противоборство перерастет в вооружено-силовое? Представляется, что «сползание» к такому противоборству уже началось по инициативе США, которые фактически начали войну против исламской и российской ЛЧЦ во втором десятилетии XXI века. Расчет делается на то, что обладая военно-техническим превосходством и экономическими преимуществами, западная ЛЧЦ сможет предотвратить перерастание неизбежных сдвигов в экономике в новые международно-правовые и политические правила. Войны в Ираке, Ливии, Афганистане, Сирии, Йемене и на Украине – начало большой войны между западной, исламской и российской ЛЧЦ, – в стороне от которой пока находятся другие ЛЧЦ[18]: китайская, индийская, латиноамериканская и другие.

В характере таких военных конфликтах и войнах в то же время произошли существенные изменения по сравнению с конфликтами и войнами XX века. И прежде всего в главных объектах для нападения. Из того, что уже имело место видно, что главными объектами вооруженного насилия становятся правящие элиты и режимы, а также их лидеры противостоящих ЛЧЦ, государств и наций. Примеры Румынии, Югославии, Афганистана, Ирака, Ливии, Сирии, Украины – очевидны.

 

 

Причем, если еще в военных конфликтах XVII–XX веков основными учстниками–субъектами МО выступали нации – государства, то в XXI веке наиболее значимые военные конфликты, по-Хантингтону, будут разворачиваться между нациями и группами, принадлежащим (а, в действительности, представляющими) к разным цивилизациям[19]. Другими словами, характер будущих военных конфликтов, войн и угроз во многом будет изначально предопределяться (и даже уже определяется) характером взаимоотношений между ЛЧЦ. Это наглядно видно уже на примере современных конфликтов, когда в действительности за любыми воюющими сторонами стоит та или иная ЛЧЦ. Так, на Украине, например, реализуется план США–ЕС–НАТО по продвижению на восток и фактическому взятию под контроль всего постсоветского пространства, включая в конечном счете Россию.

Но даже в тех случаях, когда формально конфликт происходит в границах одной ЛЧЦ (например, в Ираке или Сирии), за враждующими сторонами стоит ЛЧЦ. В Сирии и Ираке – это создание разведками США и их коалиции организации исламских фундаменталистов, – которым не нужны стабильные режимы ни в Алжире, ни в Тунисе, ни в Ливии, ни, тем более, в Иране, Ираке или Сирии.

Остается только удивляться прозорливости С. Хантингтона: конец XX века и начало XXI века – от войны в Югославии до войны в Ираке, Афганистане, Ливии, Сирии и на Украине – примеры прежде всего межцивилизационной борьбы, противостояния и конфликтов, которые имели форму политического противоборства.

Этот же цивилизационный подход в конечном счете и убедительно объясняет обострение отношений Российской Федерации с рядом ведущих государств, – представителей западной ЛЧЦ, которое можно понять, если рассматривать это как конфликт между русско-православной цивилизаций и лидерами всей западной локальной человеческой цивилизацией. Эта ЛЧЦ уже не ограничивается только собственно странами Запада, но и втянула в свою орбиту – политику и во многом систему ценностей – Японию, Австралию и даже ряд арабских государств. То, о чем предупреждал С. Хантингтон, – невозможность сосуществования русского традиционализма (православия, национализма, собственной системы ценностей) и западной системы ценностей стало очевидным во втором десятилетии XXI века, когда фактически оформились противостоящие центры силы, представляющие разные ЛЧЦ.

В настоящее время существует немало попыток изобразить МО в качестве различных центров силы и даже ЛЧЦ, которые могут быть названы успешными только при двух обстоятельствах:

Во-первых, при понимании того, что большинство ЛЧЦ еще не стали мировыми центрами силы. По настоящему мировой центр силы пока что один – США («ядро») и концентрирующиеся вокруг них порядка 50 стран;

Во-вторых, эти центры силы не могут пока что претендовать на то, чтобы называться центрами цивилизаций и политико-экономических систем. Существующая условно «многополярность» не означает «многосистемности» так как господствует одна система – западной ЛЧЦ.

 

Процесс объединения вокруг центров силы происходит сегодня уже не столько по экономическим или даже политическим причинам, сколько по близости категории «систем ценностей», которые начинают вытеснять близкие им по сути понятия «интересы», т.е. по культурно-цивилизационному, более фундаментальному признаку. Естественно, что противоречия между системами «ценностей» и «интересов» не исчезают, а иногда даже обостряются. Как показывает сегодняшняя ситуация в ЕС (особенно в связи с референдумом о выходе Великобритании), вытеснение «интересов» «общими ценностями» происходит, в конфликтной манере. И будет еще более обостряться.

Вместе с тем уже можно признать, что если прежние союзы и коалиции выстраивались преимущественно из соображений совпадения политических целей и задач (как субъективного восприятия интересов), то современные коалиции тяготеют к категориям «ценности», что особенно хорошо видно на примере стран-членов ЕС, где в последние годы интересы вытесняются общими ценностями особенно активно. Причем даже в военно-политической и экономической областях. Более того, нередко общие ценности не совпадают с интересами, даже противоречат им и, как правило, такой конфликт в конечном счете решается в пользу «общих ценностей». Как это происходит, например, в Европе или Японии.

Таким образом центр конфликтов, включая военные, во все большей степени переносится в область конфликтов между системами ценностей отдельных ЛЧЦ. При этом западная ЛЧЦ стремиться военно-силовыми средствами «продвинуть» свою систему ценностей, что встречает закономерное сопротивление в других ЛЧЦ. Это – основа для будущих военных конфликтов в мире.

 

 

 

2.1.б). Западная и восточная ЛЧЦ в XXI веке: синдром «братских стран»

Группы или страны, принадлежащие к одной цивилизации, оказавшись вовлеченными в войну с другими цивилизациями, естественно пытаются заручиться поддержкой представителей своей цивилизации[20]

С. Хантингтон

Семь из восьми отличительных характеристик западной цивилизации – католическая
религия, латинские корни языков, социальный плюрализм, традиции представительных органов власти, индивидуализм – практически полностью отсутствуют в историческом
опыте России [21]

А. Тойнби, С. Хантингтон

 

Суть конфликтов в XXI веке заключается в противоборстве западной ЛЧЦ с другими цивилизациями за сохранение своего доминирования в мире. Западная ЛЧЦ во втором десятилетии XXI века является не только самой мощной, но и самым влиятельным центром силы в мире, который создал еще в XX веке собственные системы – военно-политическую, финансовую, торгово-экономическую. Контроль над ними помог сформировать международно-правовую и ценностную систему норм и правил. Развитие других ЛЧЦ и превращение их во влиятельные новые центры силы ставит под угрозу созданные западной ЛЧЦ системы, нормы, правила и ценности. Именно этим объясняется, в частности, крайне болезненная реакция всей западной ЛЧЦ на политику России, которая:

– во-первых, публично критикует эти системы, нормы и принципы, ставит их под сомнения;

– во-вторых, практически действует вопреки этим нормам и принципам западной ЛЧЦ, когда представляется такая возможность.

Учитывая, что цивилизации и отношения между ними в решающей степени формируют сценарий развития МО в XXI веке, необходимо остановиться, прежде всего, на западной ЛЧЦ, политика которой особо акцентирует к себе внимание в начале XXI века. При этом важно попытаться понять современную суть западной ЛЧЦ, которая неизбежно находит отражение в ее характере и особенностях, включая влияние на формирование того или иного сценария МО. Как справедливо отмечали два авторитетных исследователя этой проблемы – А. Тойнби и С. Хантингтон, – суть западной ЛЧЦ отражают одновременно две картины: абсолютного превосходства практически во всех областях, с одной стороны, и постепенному относительному падению его могущества и «передачи полномочий» и «росту культурной уверенности в себе незападных обществ», с другой[22].

Так или иначе, но некоторые исследователи и политики в РФ обратили внимание на эту особенность. Сначала не очень уверенно, но с конца 90-х годов эта уверенность стала проявляться все явственнее, а в XXI веке уже превратилась в общее место оценок. В 1993 году внимание научных и политических кругов привлекла книга американского политолога С. Хантингтона «Столкновение цивилизаций?», опубликованная также в России, то эта работа стала со временем не только лучшей политической работой XX века (по признанию многих), но и наиболее точно отразила особенности мирового развития в конце XX – начале XXI века[23].

В России, к сожалению, в значительно меньшей степени уделили внимание этой работе. Для большинства политиков и политологов она и сегодня остается не практической концепцией, объясняющей основную парадигму развития современной МО – столкновение ЛЧЦ, – а одну из многочисленных политологических теорий.

Между тем именно в понимании сути взаимоотношений двух ЛЧЦ - западной и православной – кроется смысл происходящего сегодня. В этих целях можно воспользоваться примером, приведенным в работах С. Сулакшина, развития» мировой империи Запада». В частности, С. Сулакшин писал, например, что как мировая империя идеологически позиционировалась именно римская государственность. Одним из раннехристианских проектов политической глобализации стало сочинение «О Граде Божьем» – Августина. В нем выдвигался концепт глобальной новоримской христианской империи.

Эволюция концепта мировой империи Запада, вместе с тем, очевидно не учитывает отделение в конце первого тысячелетия особой восточноевропейской православной ветви ЛЧЦ, которая по мнению ряда ведущих политологов являлась таким же порождением Римской империи, как и в последствии всей Западной Европы. Не случайно, что вплоть до XII века родственные связи Киевской Руси с Францией, Польшей, Швецией, Данией, Англией, Венгрией и другими странами были нормой, а высшей «наградой» для жениха или невесты был партнер не из Рима, а из Византии и из Руси.

Ведущим мотивом средневековой историософии являлись, как известно, пророчества Даниила о последовательной смене пяти мировых империй. Сообразно с ней, теория о перемещенном Риме апробировалась не только на Руси. Римская империя, согласно христианской историософии, будет мировым царством – последним в истории, непосредственно предшествующим установлению Царствия Божия. Запад ревновал к «империи Ромеев», сам примеряя на себя облачение мировой державы[24].

В дальнейшем, по мнению С.С. Сулакшина, в постреформационные времена идея мировой империи Запада реализовывалась уже через секулярную парадигму. Произошло своеобразное цикличное возвращение к идеологии древнеримского нерелигиозного экспансионизма. Исторически было предложено две версии мирового имперостроительства. В одном случае субъектом экспансионного глобализма выступала континентальная Европа, в другом – атлантистский (англосаксонский) мир. Европейско-континенталистская версия оказалась исторически прерывной. В практике экспансии она была представлена вспышками военной агрессии периодов Наполеона и Гитера. Провозглашая себя императором, Наполеон выдвигал новый модернизированный просветительской идеологией проект европоцентристской мировой империи»[25].

Вплоть до настоящего времени споры о национально-культурной и исторической идентичности народов Европы и их принадлежности к одной, либо двум ЛЧЦ остаются в центре внимания и являются все чаще предметом уже политических и геополитических разногласий и конфликтов. Так, решение о «выходе украинской православной церкви» из РПЦ, принятое Верховной Радой Украины в июне 2016 года (как и многие другие решения украинских политиков), несет в себе не только религиозно-духовный и политический, но и культурно-цивилизациионный аспект.

В любом случае можно сделать вывод о том, что во втором десятилетии XXI века резко усилился процесс концентрации сил вокруг лидеров тех или иных ЛЧЦ уже не только как собственно государств и отдельных наций, а как именно лидеров-носителей той или иной системы цивилизационных и культурно-исторических ценностей. Эта концентрация привела пока что к тому, что основная мощь оказалась сосредоточенной у западной ЛЧЦ, в орбиту которой вошло более 50 государств, контролирующих от 75% до 95% мировой экономики, информационных ресурсов и технологической мощи. И в этом заключается главная проблема международной безопасности: одна из ЛЧЦ контролирует подавляющую мощь, пологая, что этого вполне достаточно, чтобы навязать другим ЛЧЦ свои нормы и правила.

Кроме того подобное абсолютное превосходство западной ЛЧЦ над другими ЛЧЦ не может продолжаться бесконечно долго. По мере усиления других ЛЧЦ этот контроль неизбежно будет «размываться» другими центрами силы, против которых западная ЛЧЦ будет использовать коалиционную силовую политику, включая применение военной силы. В настоящее время наиболее вероятными объектами такой политики являются Россия и Китай. Причем объективных противоречий и угроз, исходящих, по мнению правящих кругов США, от Китая, значительно меньше, чем преимуществ экономического сотрудничества эти ЛЧЦ.

Проблема противоборства западной и восточной ветвей европейской ЛЧЦ будет главной в ближайшие годы и не сможет разрешаться мирно. Не случайно Б. Обама в июле 2016 года на съезде Демократической партии США сказал, что «Россия и США были и всегда будут геополитическими противниками».

Сегодня эта борьба двух ЛЧЦ перешла в очередную фазу, которая неизбежно закончится военно-силовым столкновением. Пока что война идет с помощью силовых, но невоенных средств, однако постепенно сценарий развития МО превращается в вооруженный сценарий развития ВПО.

Прочные отношения стратегического партнерства между китайской и российской ЛЧЦ, на мой взгляд, не следует преувеличивать и пытаться трактовать как военно-политический союз. Поэтому в противостоянии российской ЛЧЦ с западной ЛЧЦ России предстоит рассчитывать преимущественно на свои силы и возможности «русского мира» в ближнем зарубежье, а это означает абсолютную несопоставимость потенциалов, которая предполагает, что противодействие западной ЛЧЦ должно быть:

асимметричным, ориентированным на собственную политику стратегического сдерживания, включающую весь набор теоретически возможных средств и способов ведения противоборства – от глобального применения ядерного удара, до создания сетевых веб 2.0 сообществ и пр.;

мобилизаций всех национальных ресурсов. Не только государственных и даже национальных, но и других, включая духовных, зарубежных, поиск союзников и новых партнеров;

– резкое повышение эффективности национального и государственного управления, включая управление НЧК и его институтами.

Так, очень полезны некоторые представления о динамике изменения одного из важнейших ресурсов – демографического, – который сегодня определяет во многом НЧК и его институты, т.е важнейший ресурс нации.

В подавляющем большинстве жители Российской империи стали фиксироваться с 1719 г., когда на смену подворным переписям пришли ревизии. В таблице 6 представлены результаты исследований С.И. Брука и В.М. Кабузана по численности населения Российской империи (в границах XIX в.).

Численность населения Российской империи[26]

Вид и год учета

Всего
населения,
млн. чел.

Численность русских,
млн. чел.

Доля
русских,
%

Средний коэффициент прироста населения,
%

Средний коэффициент прироста русских,
%

Подворный учет 1678 г.

20,0

8,12

40,6

 

 

I ревизия 1719 г.

27,18

11,128

40,9

0,75

0,77

IV ревизия 1782 г.

40,261

18,082

44,9

0,63

0,77

V ревизия 1795 г.

46,587

20,118

43,2

1,13

0,82

VIII ревизия 1833 г.

66,731

28,644

42,9

0,95

0,93

X ревизия 1858 г.

80,499

34,821

43,3

0,75

0,78

Перепись 1897 г.

128,203

55,765

43,5

1,20

1,21

Перепись 1916–1917 гг.

171,75

76,676

44,6

1,47

1,60

1678–1917 гг.

 

 

 

0,90

0,94

 

Как видно из этой таблицы,  известное расширение пространственного охвата России с XVII века по XX век сопровождалось ростом численности «русского ядра» российской ЛЧЦ в 8,5 раз, а в советский период за 70 лет – в 2 раза (с 77 до 145 млн. чел).

В таблице иные представлены основные результаты переписей населения после 1917 г.

Численность населения СССР[27]
(Российской Федерации)

Год переписи

Всего
населения,
млн чел.

Численность русских,
млн чел.

Доля
русских,
%

Средний
коэффициент
прироста
населения, %

Средний
коэффициент прироста
русских, %

1926 г.

146,638

77,791

53

–1,6

0,1

1939 г.

170,557

99,592

58,4

1,2

3,9

1959 г.

208,827

114,114

54,6

1,0

0,7

1970 г.

241,720

129,015

53,4

1,3

1,1

1979 г.

262,087

137,397

52,4

0,9

0,7

1989 г.

285,740

145,155

50,8

0,9

0,6

2002 г.

145,167

115,9

79,8

–5,1

–1,7

2010 г.

142,857

111,017

77,7

–0,2

–0,5

 

 

Это означает, что развитие главного инструмента противоборства ЛЧЦ – численности демографического «ядра» – является важнейшим приоритетом в политике, который может дать ощутимые результаты в относительно короткие сроки. Увеличение численности границам РФ за период в ближайшие 20–30 лет, позволило бы резко изменить соотношение сил. Особенно, если этот количественный рост будет обеспечен качественными параметрами - образованием, уровнем дохода, а, главное, – условиями для реализации человеческого капитала. «Сбережение нации», по-Солженицыну, это не политический лозунг, а конкретный политический инструмент и экономическая стратегия в силовой борьбе между ЛЧЦ. Причем бесспорный, абсолютно выигрышный при любом, даже неблагоприятном развитии событии. И достаточно динамичный. Если говорить даже о примере с СССР, когда социально-экономическая обстановка отнюдь не способствовала улучшению демографии, то за 10 лет в 30-е и 60-е годы население «прирастало, на 15 млн человек. Аналогичный, как минимум, прирост необходимо планировать и в современной России. Если бы был обеспечен такой количественный и качественный прирост НЧК, то Россия стала бы наравне с Китаем и Индией в XXI веке лидером в Евразии.

Особенно эффективные способы увеличения мощи российской ЛЧЦ лежат в области качества национального человеческого капитала и эффективности его институтов. Известно, что основной прирост ВВП в развитых странах, а также производительности труда, промышленного производства и т.д. обеспечивается ростом качества НЧК (до 95%). Это означает, что увеличение абсолютной мощи российской ЛЧЦ должно и может быть достигнуто за счет опережающего развития НЧК и его институтов. Сказанное означает, что в политике стратегического сдерживания западной ЛЧЦ российской ЛЧЦ до 2040 года должны доминировать три важнейших приоритета:

– демографический рост «российского ядра» за счет увеличения рождаемости, уменьшения смертности и стимулирования иммиграции в страну прежде всего интеллигенции;

– качественного роста, НЧК посредством образования, науки, здравоохранения и т.д.;

– стимулирования институтов развития НЧК и всего общества и повышения эффективности государственного и цивилизационного управления.

 

 

2.2. Ключевое значение – прогнозирование развития отношений
между ЛЧЦ в Евразии
[28]

Единственным уделом не знающего
и не понимающего причин конфликта
субъекта оказывается нескончаемая борьба со следствиями, потеря темпа и,
в конечном счете, поражение[29]

В. Овчиский, Е. Ларина,
эксперты

… де-факто мир в своем развитии вступил в … де-факто мир в своем развитии вступил в межвоенный
период[30]

К. Боришполец,
профессор МГИМО(У)

 

Любой прогноз развития МО в мире в конечном счет исходит из прогноза соотношения сил и возможностей в Евразии. Прежде всего США–КНР–России, которые окажут решающее влияние на ситуацию в мире. Вот и прогноз «Общая оперативная обстановка в мире. 2035», подготовленный Центром технической информации Министерства обороны США, в июле 2016 года, свидетельствует о том, что главными политическими игроками к этому времени станут США–Россия–Китай. Причем именно последние (а также некоторые акторы) будут угрожать мировому порядку, прежде всего, через изменение баланса сил в регионах[31]. Таким образом от уровня, характера и качества отношений между ЛЧЦ в отдельных регионах, но, прежде всего, в Евразии, в решающей степени зависит развитие всей международной обстановки и реализация того или иного сценария и даже варианта ее развития.

Еще в первом десятилетии XXI века именно негативные развития отношений между западной, исламской и российской ЛЧЦ в Евразии привело к обострению не только межгосударственных отношений, но и всей ситуации в мире. В основе этого поворота во внешней политике западной ЛЧЦ находилось стремление силовым способом сохранить сложившуюся систему военно-политических и финансово-экономических отношений, а также норм, процедур и правил, в условиях усиления других ЛЧЦ и центров силы.

Именно в то время западная ЛЧЦ попыталась «зафиксировать» состояние мировой обстановки на уровне 2001 года, заявив, что будет любыми способами препятствовать попыткам ее изменения. Именно ею тогда был выбран сценарий военно-силового противоборства между ЛЧЦ, который реализуется через развитие соответствующих сценариев МО и ВПО, предполагающих обострение международной обстановки, внутриполитическую дестабилизацию во всех других ЛЧЦ и странах. Как откровенно признает Дж. Фридман, «… по-настоящему XXI век начался… 11 сентября 2001 года, когда самолеты протаранили башни Всемирного торгового центра и Пентагон… США…, безусловно, выполнили свои стратегические задачи. Представляется очевидным, что эта война, как и любая другая, приближается к своему финалу, каким бы он ни был»[32]. Иными словами, США, как лидер западной ЛЧЦ, выбрали войну с другими ЛЧЦ, которая вскоре, по их мнению, должна была закончиться победой западной ЛЧЦ.

Этот вывод обязывает к очень многому, даже если оговориться, что понятие «победа» западной ЛЧЦ требует пояснений: во всяком случае это не традиционная победа, понимание которой сегодня лишь мешает трезвой оценке реальности. Победа одной ЛЧЦ над другой это не оккупация территории и даже не разгром ВС врага и его коалиции, это навязывание его правящей элите норм поведения, системы ценностей и правил, которые необходимы победителю. Это не ликвидация военного потенциала, но фактически лишение страны суверенитета и национальной идентичности. Вот почему необходимо подробнее остановиться именно на сути и содержании противоборства современных ЛЧЦ и отношений между ними, которые предопределяют развитие МО в будущем.

Напомню, что среди известных четырех основных групп факторов, влияющих на формирование МО, традиционно ведущую роль играла группа, в которой представлены главные субъекты международных отношений – суверенные государства (как признанные, так и не признанные), нации и локальные человеческие цивилизации (ЛЧЦ). Собственно говоря, вся история человечества войн и международных отношений это история отношений наций, государств и ЛЧЦ.

ЛЧЦ представляют собой более чем один субъект МО и, как правило, в той или иной степени являются политически и юридически оформленной коалицией или союзом, объединяющими более, чем одно государство. У этого правила есть некоторые исключение – конфуцианский Китай, который называется нацией, являясь на самом деле локальной цивилизацией, а также Индия. Однако надо признать, что обе эти ЛЧЦ выходят далеко за пределы государственных границ КНР и Республики Индия, распространяясь по всему региону АТР и Евразии.

Локальная человеческая цивилизация – как социокультурная общность[33] – не имеет абсолютно четких границ потому, что культурная самоидентификация не только отдельных стран, но и социальных групп (и даже людей) может быстро меняться. Яркими примерами являются Австралия, Новая Зеландия и даже Япония, а также ряд других государств, ставших частью западной ЛЧЦ. В каждый исторический отрезок времени отдельные нации, социальные группы и даже конкретные личности могут меняться под воздействием внешних и внутренних причин. Так, самоидентификация значительной части граждан Украины по принадлежности к современной западной ЛЧЦ[34] произошла в последние 25–30 лет под влиянием внешних сил и внутренних процессов, имевших в значительной степени инспирированный и организованный западной ЛЧЦ характер.

Стратегический прогноз развития отношений между ЛЧЦ – первое и обязательное условие стратегического прогноза развития того или иного сценария МО и даже его варианта. Так, выбор на рубеже XXI века западной ЛЧЦ политики силы предопределяет вектор развития отношений с ними. С практической военно-политической точки зрения это означает, что в 2000–2001 годах США, как лидер западной ЛЧЦ, сделали ставку на развитие силовых сценариев МО и их вариантов, которые в той или иной степени должны будут реализоваться в конкретных военно-силовых сценариях развития военно-политической обстановки (ВПО).

Для России это означает, что уже почти 20 лет США и их союзники по ЛЧЦ фактически реализуют такой силовой сценарий развития МО, когда Россия и другие ЛЧЦ должны – постоянно и во всех областях жизнедеятельности – стоять перед жестким выбором: либо безусловное подчинение правилам и нормам западной ЛЧЦ, либо силовое (в т.ч. военное, если необходимо) противостояние, включающее санкции, внутриполитическую дестабилизацию, давление на правящую элиту, беспрецедентную информационную войну и т.п. Очень образно эту ситуацию изобразил еще в 2014 году советник НГШ ВС РФ И. Попов[35].

Подобное видение отношений между ЛЧЦ с начала XXI века не стало нормой. Постепенно, в особенности, после военного конфликта в Грузии в 2008 году, и затем на Украине, это понимание стало охватывать все большую часть российской правящей элиты. Ключом, сутью такого понимания является описанный еще в начале 90-х годов XX века С. Хантингтоном неизбежный конфликт цивилизаций, оценка которого старались долгое время не замечать даже тогда когда они подтверждались на самом высоком политическом уровне. Так, в июле 2016 года на съезде Демократической партии США Б. Обама сказал о неизбежном конфликте геополитических интересов двух центров силы – России и США. Аналогичные многочисленные признания звучат и от союзников США в Европе и в АТР.

2.2.а). Евразийский ТВД: современное представление
о роли экспансии западной ЛЧЦ
[36]

С окончанием холодной войны подходит к концу и западная фаза развития
международной политики. В центр
выдвигается взаимодействие между
Западом и незападными цивилизациями[37]

С. Хантингтон,
политолог

Современное западное понятие расы … сформировалось в ходе экспансии западного общества, начавшееся в конце XV в., и продолжающейся до наших дней[38]

А. Тойнби,
английский философ

 

Целый ряд политиков и ученых в XXI веке предсказывали, что решающую роль в МО будущего будет играть способность контролировать ситуацию в Евразии. В разной степени, но эти оценки сохранились и до сегодняшнего дня, более того, легли в основу стратегии западной ЛЧЦ, которая сместила центр своего влияния из Европы в Северную Америку. «Центр силы» стал размещаться в XXI веке в Северной Америке, из которого США успешно контролируют всю «периферию» от Европы до АТР, – контролируя два океана: Атлантический и Тихий.

Как известно, США довольно успешно развивают созданную ими коалицию (насчитывающую порядка 50 государств), которую они регулярно апробируют как военный инструмент в Евразии в Ираке, Афганистане, Ливии и в Сирии, а в качестве политико-экономического инструмента в виде Транстихоокеанского и Трансатлантического партнерств. Эти «партнерства» фактически охватывают крупнейшие евразийские государства–цивилизации – Россию и Китай, – изолируя их от остального мира с политической, геополитической и торгово-экономической точек зрения. Как пишет в своем долгосрочном прогнозе Дж. Фридман, «… страна, чьи берега омываются двумя океанами, стала ведущим игроком современности… Северная Америка заменила Европу в качестве мирового центра, притяжения, и тому, кто будет господствовать в Северной Америке, фактически гарантирована роль доминирующей мировой державы. В XXI веке (как минимум) такой державой будут США[39].

Забегая вперед, можно только удивляться политической наивности (предательству) М. Горбачева и части советско-российской элиты, которые отказывались понимать, что за политикой Запада в Евразии стоит самая примитивная экспансия ЕС и НАТО в Евразии.

США очень серьезно, принципиально, выиграли от своего позднего участия в европейских войнах XX века, став во многом именно благодаря этому ведущей державой в мире. Опыт подсказывает правящей элите США, что новая война между ЛЧЦ должна развиваться именно поэтому прежде всего на евразийском ТВД, когда против своих основных потенциальных глобальных противников – ЛЧЦ Китая и России – можно будет использовать весь потенциал западной ЛЧЦ от европейских держав и союзников США в исламском мире (на западе, юго-западе и юге) до Японии, Австралии, Новой Зеландии и других государств на Дальнем Востоке и Юго-Востоке Евразии. Мобилизация партнеров и союзников и использование их ресурсов и территории является главной целью военной стратегии США в XXI веке. Это возможно только противопоставив западной ЛЧЦ другим ведущим ЛЧЦ, прежде всего, российской и китайской.

Евразийский ТВД

Превращение ЛЧЦ в главные факторы мировой политики, – субъекты, формирующие современную МО, до настоящего времени уступает в российской элите традиционным представлениям о роли наций-государств, существовавшим прежде. После некоторого (впрочем, незначительного) всплеска интереса начала 90-х годов наступило затишье. Соответственно и главное современное противоречие – противоречия между изменением в соотношении сил между ЛЧЦ и новыми центрами силы, с одной стороны, и категорическим нежеланием западной ЛЧЦ признать и воспринять эту реальность, с другой стороны, – остается вне должного внимания. Это не позволяет в полной мере ни эффективно анализировать современную обстановку в мире и в Евразии, ни, тем более, прогнозировать ее развитие на перспективу[40]. Все основные концепции, планы и расчеты строятся по-прежнему на анализе военных потенциалов государств и их коалиций.

Между тем, если исходить из этой логики, то главные события будут развиваться в Евразии, которая станет полем неизбежного столкновения традиционных ЛЧЦ, набирающих силу (китайской, индийской, российской, западной), а также возможно будет связано с появлением новых центров силы, которые станут реализацией мощи других ЛЧЦ, – исламской, индонезийской, турецкой. В этой связи необходимо еще раз вернуться к пониманию современной сути ЛЧЦ применительно к Евразии.

В современной литературе существует много достаточно расплывчатых определений ЛЧЦ. В частности, один из авторов описывает их следующим образом: «В современной науке существуют два основных подхода к локальной цивилизации. Один из них восходит к немецким романтикам, славянофилам, О. Шпенглеру, К. Леонтьеву и др., которые рассматривали локальную цивилизацию прежде всего с точки зрения порождаемых ею духовных ценностей и придавали особое значение религии.

Другой разрабатывался Данилевским, Милюковым, евразийцами, школой «Анналов». Сторонники этого подхода усматривают в локальной цивилизации систему, состоящую из множества различных компонентов (в их число входят и религиозно-этические ценности), которые в той или иной степени взаимодействуют, влияют друг на друга, создавая в итоге единое целое. Так, Данилевский писал о совмещении в культурно-историческом типе разнообразных «планов развития»: религиозного, социального, бытового, промышленного, политического, научного, художественного, одним словом, исторического... Сходных позиций придерживаются и представители школы «Анналов» – не только старшего поколения, но и наши современники. Преимущество второго подхода состоит в комплексном, объемном видении цивилизации, кроме того, он имеет богатые традиции в отечественной цивилиографии»[41].

Локальная цивилизация таким образом обычно определяется как большая социокультурная общность (во многих случаях надгосударственная, наднациональная и надконфессиональная), которая существует длительное время, имеет относительно устойчивые пространственные границы, вырабатывает специфические формы экономической, социально-политической и духовной жизни и осуществляет свой, индивидуальный путь исторического развития.

Прежде всего необходимо выделить эти ЛЧЦ в качестве субъектов МО, формирующих глобальную (мировую) и региональную (евразийскую) обстановки. И здесь традиционно-политологический подход может помочь только для понимания содержания понятия «цивилизации». Так, Данилевский – на основании языковых групп – выявил 15 культурно-исторических типов, среди которых три (кельтский, мексиканский и перуанский) погибли насильственной смертью, не завершив цикла своего развития, и еще два – Россия и США (новоамериканский), по его мнению – только начинали формироваться. К остальным относятся: египетский культурно-исторический тип, ассиро-вавилоно-финикийско-халдейский, китайский, индийский, иранский, иудейский, греческий, римский, аравийский и западноевропейский (романо-германский).

Шпенглер насчитал восемь «высоких культур». Это египетская, вавилонская, индийская, китайская, греко-римская (аполлоновская), арабская (магическая), западноевропейская (фаустовская) и мексиканская. Кроме того, немецкий философ указывал на возможность приобщения к этому списку великой русской культуры. Тойнби предложил свою классификацию. Его перечень сначала включал 23 локальные цивилизации, а к концу работы над «Исследованием истории» возросло 37[42]:

Перенос акцентов в конкурентной борьбе в мире на уровень ЛЧЦ в XXI веке привел к резкому усилению значения культурно-цивилизационных факторов влияния на формирование МО и постепенное оформление мировых центров силы в качестве центров современных ЛЧЦ, имеющих, как правило, форму военно-политических, экономических и иных союзов и объединений. Это потребовало более прагматического политического подхода.

Понятно, что традиционные определения достаточно широко описывают современных явление ЛЧЦ, предоставляя определенное право для различных современных толкований и включения в ту или иную ЛЧЦ различных субъектов МО. Так, по-моему мнению, западная ЛЧЦ в 2016 году включала как страны ЕС и США, с одной стороны, так и Японию, Австралию и Н.Зеландию, – с другой. В это же объединение постепенно начинают входить и такие страны, которые по этническим, религиозным, историческим и пр. основаниям традиционно не ассоциируются с западной ЛЧЦ – Болгария, Израиль, Сербия, т.е. граница, разделяющая членов одной ЛЧЦ от другой, – условна и может двигаться. И пример с Украиной это наглядно показывает.

То же самое в полной мере можно сказать о китайской, исламской, латиноамериканской, российской и др. ЛЧЦ, состав которых может также меняться в зависимости от многих, в т.ч. политических, причин. Тем не менее можно говорить о том, что поляризация отдельных ЛЧЦ и связанных с ними стран в XXI веке становится уже не просто фактом, а доминирующим процессом, определяющим влияние всей группы факторов, в которую входят субъекты формирования МО. В фундаменте этого процесса находятся не только традиционная система ценностей и доминирующие национальные интересы, но и политический расчет на выживание и существование того или иного субъекта МО в XXI веке.

Таким образом в мире и в Евразии, в частности, мы встречаемся с таким усиливающим свое влияние феноменом как локальная человеческая цивилизация, который:

во-первых, становится базовым субъектом для формирования МО и региональной международной обстановки. Это означает, что именно ЛЧЦ будет оказывать самое сильное влияние в XXI веке на МО на евразийском континенте, а именно:

– западная ЛЧЦ;

– восточно-православная ЛЧЦ;

– исламская ЛЧЦ;

– китайская ЛЧЦ;

– индийская ЛЧЦ;

Эти ЛЧЦ будут формировать центры силы, в которые будут входить самые разные страны, принадлежащие к самым разным цивилизациям Евразии.

во-вторых, наиболее сильные ЛЧЦ будут стремиться захватить контроль над всей Евразией. Это прежде всего западная ЛЧЦ, которая будет расширять политическую, экономическую и военную экспансию прежде всего за счет государств, принадлежавших прежде к СЭВу и ОВД, а теперь уже и за счет вытеснения и раздела России. Этот процесс будет проходить в порядке приоритетности: сначала бывшие страны ОВД и СЭВа, которые включаются в систему ЕС–НАТО, затем – прибалтийские государства, потом – Украина и Беларусь, затем Россия и Казахстан, а также бывшие республики Средней Азии.

в-третьих, очевидно, что экспансия стран-членов ЕС–НАТО в Евразии будет иметь преимущественно политический и экономический, а только затем – военный и цивилизационный характер.

Огромное значение для понимания политического характера современной МО в Евразии имеет представление о роли отдельных локальных цивилизаций и существующими между этими ЛЧЦ противоречиями. Естественно, что если отрицается само существование ЛЧЦ и их влияние, то говорить о роли и значении противоречий между ЛЧЦ бессмысленно. Особенно важно, например, понимать приоритетное значение этих противоречий для формирования МО и современного характера международных отношений с точки зрения выбора лидерами этих ЛЧЦ наиболее эффективных средств борьбы и противодействия враждебным стратегиям других ЛЧЦ. Суть противоборства из-за Украины в 2014–2016 годах можно понять только исходя из понимания противоборства двух ЛЧЦ в Евразии.

В той же мере это важно для понимания сути глобального противоборства между ЛЧЦ в мире. Так, очевидно, например, что усиление роли локальных человеческих цивилизаций (ЛЧЦ) Китая, Индии, стран АТР в мировой политике, неизбежно вытекает из роста численности населения этих ЛЧЦ и входящих в них стран и соответствующего увеличения их НЧК, а тем более, когда его огромное преобладание над другими ЛЧЦ[43] достигает критических величин. Понимание этой особенности развития человеческой цивилизации и формирования МО объясняет, например, почему в 2000–2016 годы именно эти ЛЧЦ и их страны-лидеры – Индия, Китай, государства Юго-Восточной Азии обеспечили наиболее высокие темпы роста ВВП (5–6 и даже 7%) на фоне стагнации государств западной ЛЧЦ.

Признание значения этой особенности развития НЧК для формирования МО ведет к объяснению, например, причин усиления внешнего давления на Россию в последние годы – санкции, снижение цен на сырье, эмбарго и пр. действия политического, финансово-экономического и даже гуманитарного характера, – которые привели к кризису в России 2013–2016 годов и в отношениях с Западом. Причем развитие этого кризиса свидетельствовало о консолидации тех или иных формально независимых, суверенных субъектов МО вокруг стран-лидеров ЛЧЦ – США и России – по самым разным, порой незначительным, поводам (вроде закрытия воздушного пространства для России при оказании гуманитарной помощи Сирии Болгарией – в сентябре 2015 года). Кризиса в экономике (но не внутриполитического), который сопровождался невиданной со времен «холодной войны» кампанией русофобии. Очевидно, что для западной ЛЧЦ Россия является не просто одним из субъектов МО или нацией – носителем определенных цивилизационных признаков, а целой конкурирующей ЛЧЦ, обладающей огромным НЧК, который в случае его полного использования, может привести к появлению в МО полноценной и суверенной ЛЧЦ (опирающейся на «российское ядро»), не контролируемой западной ЛЧЦ. Более того, препятствующей ее планам по взятию контроля над Евразией.

Примеры последних лет свидетельствуют о том, что даже в условиях растущей изоляции и кризиса Россию продолжают боятся. Прежде всего из-за ее огромного природного и духовного ресурсного потенциала[44]. Этот огромный политический, ресурсный и экономический потенциал кроется в развитии российской ЛЧЦ, концентрирующей вокруг «российского ядра» евразийскую цивилизацию. Н. Трубецкой еще в 20-е годы прошлого века писал по этому поводу (что, кстати, легло в основу современного беспокойства Запада): «Наша задача – создать полностью новую культуру…, которая не будет походить на европейскую цивилизацию…, когда Россия перестанет быть искаженным отражением европейской цивилизации… когда она снова станет собой: Россией–Евразией…»[45].

Таким образом, с политической точки зрения в Евразии в начале XXI века столкнулись интересы нескольких ЛЧЦ, ставших ведущими факторами мировой политики, – западной ЛЧЦ, российской, китайской, исламской и индийской. Объективно это столкновение привело к ускорению развития военно-силового сценария МО в Евразии потому, что западная ЛЧЦ поставила своей целью взять под контроль не только восточно-европейскую часть Евразии, но и Россию и страны Средней Азии.

Одновременно в интересах своей внешней экспансии ЕС и НАТО сделали максимум возможного для дестабилизации режимов в тех странах, которые могли противодействовать установлению полного контроля в Евразии западной ЛЧЦ, что, в свою очередь, привело к серии переворотов. По сути дела начавшиеся в конце 80-х годов в Европе «бархатные революции» продолжились затем в Афганистане, Ираке, Ливии, Тунисе, Йемене, Сирии, Грузии и пр. странах Евразии. Общим знаменателем для них является только одно – экспансия ЕС–НАТО.

 

 

2.2.б). Новые центры силы и консолидации ЛЧЦ в Евразии
как реакция на экспансию ЕС–НАТО

Россия впервые вошла в список 30 самых влиятельных стран по критерию «мягкой силы» – способности влиять на другие государства не деньгами и оружием, а культурой и ценностями, гражданского общества[46]

Британская PR-агентство Portland,
июнь 2016 г.

На этом новом этапе народы и правительства незападных цивилизаций уже не выступают как объекты истории – мишень западной колониальной политики, а наряду с Западом начинают сами двигать и творить историю[47]

С. Хантингтон,
политолог

 

Стремительное формирование новых военно-политических центров силы в мире и в Евразии объясняется многими и самыми разными причинами, среди которых доминирует одна, военно-политическая причина, а именно: запланированная и осуществляемая в 90-е годы экспансия западной ЛЧЦ в форме ЕС и НАТО в Евразии неизбежно ведет как к включению в свою орбиту (в т.ч. военно-силовыми средствами) субъектов МО, с одной стороны, так и препятствие созданию аналогичных центров силы и других ЛЧЦ, – с другой стороны. Так или иначе, но перед всеми государствами, нациями и акторами в Евразии ставится вопрос: ты разделяешь ценности западной ЛЧЦ (ее интересы, нормы, правила, законы и т.п.).

Если ответ был положителен (как в большинстве стран Центральной и Восточной Европы, а также у части правящих элит России и др. стран), то для таких государств предлагалась та или иная модель «интеграции» в ЕС и НАТО, либо ассоциации, либо согласия на контроль со стороны ЕС–НАТО.

Если ответ был отрицательный, то против таких стран использовался весь спектр силовых инструментов, включая военных, как правило, с публичным «наказанием виновных» (Чаушеску, Милошевич, Хусейн, Каддафи и др.). Выбор этих средств оставался за западной ЛЧЦ.

В XXI веке достаточно быстро менялись критерии оценки эффективности политического влияния государств и наций в мире, все более сдвигаясь в направлении использования невоенных силовых инструментов политики. Военно-силовые средства всегда подразумеваются, но используются в последнюю очередь. Спектр этих инструментов очень большой и насчитывает прежде всего инструменты и способы объединяемые в понятие «мягкой силы». То же английское PR-агентство Portland включает объективные показатели – государственное управление, культуру, информационные технологии, образование – и субъективные, определяемые результатами социологических опросов, на которые приходится соответственно 70 и 30% итогового индекса[48].

Но не только политическое влияние определяется средствами «мягкой силы». В реальной политике приходится опираться на весь спектр силовых инструментов, который в настоящее время относится к понятию «новая публичная дипломатия» – от образования и культуры до создании и поддержки радикальных и даже террористических организаций. Это тот «набор» инструментов, с помощью которого уже не только государства и нации, но и ЛЧЦ в XXI веке отстаивают свои интересы и занимаются продвижением своих систем ценностей. От ни в конечном счете сегодня зависит не только успех, но и выживание ЛЧЦ. Этот «набор» представляет собой синтез силовых средств, а его структура существенно отличается от структуры средств политики в XIX и XX веках.

Таким образом консолидация сил вокруг ЛЧЦ в Евразии в конце XX и начале XXI века происходила в целях максимально полного использования всего набора «силовых инструментов политики теми или иными» центрами силы. Те из них, кто не обладал (и не рассчитывал на увеличение) своих потенциалов, – просто были интегрированы с помощью таких же силовых средств (Германия, Чехия, Сербия, прибалтийские республики СССР).

Те же из субъектов МО, кто рассчитывал на свои возможности противодействия, начинали концентрироваться вокруг других центров силы - исламского, российского, китайского или индийского.

При этом оценки соотношения сил между ЛЧЦ происходила по всему спектру потенциалов, среди которых возрастающую роль играли потенциалы, являющиеся следствием развития национального человеческого капитала и его институтов. Так, демографические потенциал исламской ЛЧЦ оценивается в 1,4 млрд, китайской и индийской – 1,5 млрд человек.

 

 

Сравнение структур средств политического влияния
государств и ЛЧЦ в XIX и XX веках

Структура средств политики государств в XIX веке

Структура средств политики наций в XX веке

Структура средств политики ЛЧЦ в XXI веке

– официальна публичная дипломатия;

– официальная публичная дипломатия:

– официальная публичная дипломатия:

 

– международные организации;

– международные организации;

 

– коалиции и союзы и т.д.

– НПМО;

 

 

– коалиции, союзы, блоки;

 

 

– глобальные союзы (ТПП, ТПА
   и т.д.);

– средства вооруженной борьбы:

– средства вооруженной борьбы:

– средства вооруженной борьбы:

Армия, Флот;

Армия, Флот, стратегическая
авиация, ЯО, космические средства и т.п.

– Армия, Флот ВВС, ВКС, ЯО;

 

– частные военные компании;

 

– экстремизм;

 

 

– терроризм

– СМИ

– СМИ:

– СМИ:

(в зачаточном варианте в XIX в.)

– электронные;

– электронные;

 

– печатные;

– печатные;

 

– интернет

– интернет;

 

 

– сетевые;

 

 

– веб 2.0 технологии и пр.

 

 

Из этого сравнения видно, что противоборство ЛЧЦ в XXI веке будит опираться прежде всего на те силовые инструменты политики, которые связаны с количеством и качеством национального человеческого капитала и его институтов. И не случайно, объективные  критерии английского рейтинга «мягкой силы» в основном состоят из показателей, характеризующих именно количество и качество НЧК и его институты.

Стремление западной ЛЧЦ не просто сохранить, но и навязать свои нормы, правила и ценности силой в качестве универсальных норм и правил неизбежно приведет к столкновению с традиционными ЛЧЦ и новыми ЛЧЦ, которые стремительно превращаются в самостоятельные центры силы. И не только политической и военной, но и культурной, и духовной[49]. Эта тенденция развития отношений между ЛЧЦ во втором десятилетии XXI века приобрела конкретное военно-политическое значение. В частности, даже разведка Канады (которая в серьез никогда не принималась во внимание) в июне 2016 года, например, подготовила доклад о безопасности и прогноз развития ВПО в мире до 2018 года, в котором:

– безопасность Канады рассматривалась как безопасность Запада и всей западной цивилизации не только в военном, но и в других аспектах;

– конкретными противниками были обозначены китайская, российская и исламская цивилизации, которые в «Обзоре» канадской разведки стали «объектом борьбы Запада»[50].

Формирование других центров силы, противодействующих западной ЛЧЦ, будет происходить на базе основных лидирующих ЛЧЦ в Евразии, что заметно уже сегодня. Это прежде всего российская ЛЧЦ, вокруг которой происходит нарастающие интеграционные процессы в рамках Евразийского союза, ОДКБ, ШОС и других интеграционных объединений.

Это исламская ЛЧЦ, которая пока что представлена двумя центрами силы – суннитским и шиитским, – которые, тем не менее, объективно противодействуют экспансии западной ЛЧЦ.

Это – китайская ЛЧЦ, которая неизбежно превращается в противостоящий западной ЛЧЦ центр силы в Евразии. Пока что это относится к Юго-Восточной и Северо-Восточной Азии, но уже заметны и противоречия на Большом Ближнем Востоке и в Северной Африке.

Наконец, несмотря на явную осторожность, формируется и политический центр силы в индийской ЛЧЦ, которая пока что не афиширует своих амбиций, но объективно столкнется с такими амбициями со стороны западной ЛЧЦ.

 

 

2.2.в). Роль человеческого капитала
в противоборстве ЛЧЦ в Евразии

… сетевые структуры можно использовать не только для освобождения общества, но и для укрепления централизованного контроля[51]

Б. Макконнелл,
профессор

Трудно придумать меру, более
выгодную для Германии, как именно провозглашение русской «псевдофедерации»: это означало бы «списать сосчета» Первую мировую войну, весь … период (1918–1939) и всю Вторую мировую войну и открыть Германии путь к мировой гегемонии. «Самостийная Украина» только и может быть трамплином, ведущим немцев к мировому водительству[52]

И. Ильин,
июль 1950 г.

 

Победа или поражение в противоборстве ЛЧЦ в Евразии в решающей степени будут зависеть от количества и качества человеческого капитала той или иной ЛЧЦ и их институтов. Не случайно, например, что основные противоборствующие ЛЧЦ в Евразии имеют примерно одинаковые количественные и качественные параметры человеческого капитала. Это можно проиллюстрировать данными в следующей таблице.

Сравнение количественных и качественных параметров
основных ЛЧЦ в Евразии

Название ЛЧЦ

Количество чел.

Качество чел.

Российская (православная) ЛЧЦ

300 млн

высокое

исламская ЛЧЦ

1 300 млн

относительно

западная ЛЧЦ

1 000 (включая Японию, Австралию, США и др.)

высокое

китайская ЛЧЦ

1 400 млн

Относительно
(быстро увеличивающиеся)

индийская ЛЧЦ

 

Относительно
(быстро увеличивающиеся)

 

Окончательное оформление соотношение сил в области человеческого капитала ЛЧЦ произойдет уже через 10–15 лет, когда новое поколение китайцев, мусульман и индийцев закончат университеты.

Слова, написанные И. Ильиным в 1950 году, т.е. почти 70 лет назад, оказались пророческими: «псевдофедерация» (РФ «образца 1991 г.») действительно «списала со счета» всю историю международных отношений до 1991 года и превратила Германию в европейского гегемона, вокруг которого концентрируется западная ЛЧЦ под контролем США. И экспансия этой ЛЧЦ в Евразии будет проводиться ЕС и НАТО. Как показали последние 20 лет, этот механизм может работать очень эффективно. Послед распада СЭВ и ОВД практически все страны, противостоявшие ЕС и НАТО, превратились из противников либо в союзников, либо попали под контроль и полное влияние.

Можно сказать, что в очередной раз российской истории ей (как и в 1812, и в 1939 году) противостоят практически вся Европа во главе с одной из стран-лидеров. В данном случае Германией, за которой стоят Соединенные Штаты.

Произошли решительные геополитические изменения, о которых хорошо известно, но отнюдь не тогда когда речь идет о концентрации НЧК отдельных ЛЧЦ. Прежде всего западной ЛЧЦ в Европе и в АТР в интересах США.

Именно человеческий и, в частности, демографический потенциал, прежде всего проявляющийся в росте НЧК локальных цивилизаций Китая, ислама и России, а также отдельных стран, станет основной причиной изменения соотношения сил в мире и последующих перемен. В нем же видят и наиболее опасную угрозу на Западе, который сам концентрирует НЧК с помощью новых союзов – ТАП и ТТП. И дело даже не в том, что рост населения Земли прогнозируется западными экспертами к 2045 году до 10,4 млрд. человек, а в том, что этот рост на 97% будет обеспечен развивающимися странами даже при снижении уровня рождаемости в этих странах[53]. Примечательно, что любой анализ развития ЛЧЦ на Западе базируется прежде всего на оценках и прогнозе развития человеческого капитала отдельных ЛЧЦ – китайской, исламской и российской. Причем все чаще обретают внимание уже не только на количественные показатели НЧК, но и их качественные критерии. В мире фактически уже несколько десятилетий идет борьба не столько за природные, сколько за качественные человеческие ресурсы, обеспечивающие качество экономического развития и населения. И не случайно то, что три потенциально опасные для Запада по мнению тех же канадских спецслужб ЛЧЦ (китайская, российская и исламская) отличаются не только значительным демографическим потенциалом, но и качеством НЧК[54].

Как видно на рисунке, за исключением российской ЛЧЦ (в ее нынешнем, урезанном виде) остальные ЛЧЦ вполне сопоставимы по количественным показателем уже в настоящее время и будут еще в более сопоставимом положении к 2040 году. Сокращение численности некоторых ЛЧЦ относительно других ЛЧЦ не имеет принципиального значения потому, что гораздо важнее становится качество НЧК ЛЧЦ, прежде всего, способность к творчеству и самоорганизации.

Другими словами в новых центрах силы у ЛЧЦ будет обеспечен практически весь демографический прирост населения, что (одновременно со скачком в качестве НЧК: уровне душевого дохода, образовании, здоровья) обеспечит этим центрам силы опережающие темпы роста по сравнению со старым центром силы, прежде всего, западной ЛЧЦ. Так, только за последние 25 лет в КНР было подготовлено более 300 млн человек с высшим образованием, что уже радикально повлияло не только на экономику, социальную структуру, но и военную мощь Китая. Новое качество НЧК, например, немедленно отражается на качестве личного состава вооруженных сил, военном искусстве и управлении, а также на качестве ВиВСТ. Это же обстоятельство – качество НЧК – стало главной причиной быстрых и устойчивых темпов роста ВВП не только КНР. По этому пути идут ЛЧЦ Индии, Бразилии, Индонезии.

И, наоборот, НЧК старых, прежде всего западной ЛЧЦ, фактически не развивается или, как минимум, отстает в своем развитии относительно новых центров силы. Более того, даже деградирует. Это пытаются компенсировать за счет «скупки мозгов», что, надо признать, хорошо удается США, которые сумели в последние годы скупить более 5 млн специалистов, создав фантастический запас «мозгов» для будущего технологического рывка.

Вместе с тем такая политика США не уничтожает для них негативных демографических последствий. Представление о будущих перспективах ЛЧЦ, вытекающих из неравномерности развитии НЧК отдельных ЛЧЦ, дают следующие данные:

[55]

Как видно из этой карты, к 2040–2043 годам по мнению российских и английских экспертов, произойдет радикальное изменение сил в области НЧК отдельных ЛЧЦ. Причем не только количественно, демографически, но и, прежде всего, качественно. Индия и Китай будут не только крупнейшими по численности странами мира, но и странами, обладающими самым большим НЧК, его эффективными институтами, средним и креативным классом и другими качественными характеристиками, которые неизбежно приведут к изменению их роли в мире. Не случайно, говоря о трех фундаментальных факторах изменения МО министр обороны США летом 2015 года называл[56]:

– глобализацию;

– распространение технологий;

– демографические изменения.

Эти факторы совершенно по-разному влияют на развитие МО и роль ЛЧЦ. Если глобализацию и распространение технологий можно отнести к мировым процессам, которые не могут быть взяты под контроль какой-то одной ЛЧЦ (даже борьба США и всей западной ЛЧЦ с КНДР и Ираном не привели к существенным результатам), то лидерство в развитии НЧК, безусловно, станет решающим фактором будущей МО. В процессе формирования качественно новой МО ключевая роль переходит от национальных государств к локальным человеческим цивилизациям и их правящим элитам. Эта роль может быть проиллюстрирована наглядно на примере политики безопасности и военной политики России за 1991-2016 годы с тем, чтобы сделать необходимые выводы о повышении её эффективности в будущем, учитывая тот факт, что объем выделяемых на эти цели ресурсов не будут увеличиваться.

Военная политика, как часть политики обеспечения безопасности государства, является следствием, конечным результатом воздействия и влияния множества объективных и субъективных факторов. В этом смысле военная  политика является политической практикой, наукой и искусством, а иногда даже находится под сильным влиянием религиозных представлений и иррациональных факторов[57]. Так, состояние и развитие вооруженных сил, вооружений и военной техники того или иного государства, например, зависит не только от целого ряда хорошо известных материальных и финансовых факторов – экономических, финансовых, научно-технических, организационных и пр., – но и от менее известных, среди которых исключительно важное значение имеют международные и военно-политические факторы. Прежде всего те политические цели, которые ставит перед собой правящая элита[58] страны, и то реальное место и значение, которое она определяет в своей политике военной силе и военной организации своего государства.

История развития СССР и России в 1985–2016 годы является яркой иллюстрацией этого положения. В зависимости от отношения правящей элиты СССР и России к месту, значению и роли военной силы в обеспечении безопасности страны и союзников можно выделить следующие отдельные этапы всего периода 1991–2016 годов, который можно назвать «периодом постоянного реформирования» институтов обеспечения военной безопасности СССР и России. Учитывая, что военную политику  можно условно разделить на три основные части – военную науку, военное строительство и военное искусство – следует (только в целях большей наглядности) попытаться рассмотреть  на всех этапах этого периода, используя вполне субъективный критерий эффективности каждой из этих частей по шкале от 1 до 10.

Оценка эффективности реформирования военной политики

период
1985–
1987 гг.

военная наука

«стагнация» ( 3–4 балла)

военное строительство

«инерция» ( 4–5 баллов)

военное искусство

развитие на основе опыта войны в Афганистане  (5–7 баллов)

 

Итог: В 1985–1987 гг. СССР сохранял наиболее эффективно ВС, имеющие опыт войны и подконтрольную коалицию. В этот период военная мощь СССР и его коалиции была самой высокой

 

период
1987–
1991 гг.

военная наука

«стагнация» ( 2–3 балла)

военное строительство

«серьезные трудности, кризис» (1–2 балла)

военное искусство

развитие на основе опыта войны в Афганистане  (5–7 баллов)

 

Итог: Нарастает кризис военной организации СССР, ОВД и ОПК.

 

период
1991–
2000 гг.

военная наука

«деградация» ( 0–1 балл, переход на уровень личностей)

военное строительство

«кризис, самоуничтожение» ( 0–1 балл)

военное искусство

«Кровавый опыт» участия в КТО и локальных конфликтах (2–3 балла)

 

 

 

 

Итог: Кризис, который привел к 2000 году к фактическому уничтожению военной организации России и ОПК.

 

период
2000–
2012 гг.

военная наука

«деградация переходит в стадию реанимация» ( 2–3 балла)

военное строительство

из стадии самоуничтожения переход в стадию оживления (3–4 балла)

военное искусство

«стагнация» ( 4–5 баллов)

 

Итог: ВС и ОПК перешли из состоянии деградации в состояние медленной ремиссии.

 

период
2012–
2016 гг.

военная наука

медленно оживает  (4–5 баллов)

военное строительство

экстенсивно развивается (8–9 баллов)

военное искусство

Развивается, использует опыт Сирии и Украины  (6–7 баллов)

 

Итог: происходит процесс ремиссии, когда быстро восстанавливается советский опыт, материальные активы и появляются очаги собственно российского опыта.

 

Прогноз развития военной политики

период
2017–
2020 гг.

военная наука

оживает, приспосабливаясь к новым потребностям (4–5) баллов

военное строительство

продолжает развиваться, сдерживаясь финансово-бюджетными ограничениями ( 6–7 баллов)

военное искусство

достаточно быстро развивается на основе опыта Украины и Сирии ( 6–8 баллов)

 

Итог: вариант № 1: при отсутствии обострения ВПО темпы развития военной политики России в 2017–2020 гг. будут относительно высокими, но по-прежнему сохранится отставание в ряде областей

вариант № 2: при развитии неблагоприятного сценария МО и ВПО развитие военной политики будет вынужденно революционно ускорено.

 

 

Рассмотрим этапы военной политики России более пристально.

1985–1987 гг. – этап продолжения традиционной политики обеспечения безопасности, основанной на сохранении военно-стратегического равновесия и активном использовании силовых институтов, включая военные, одновременно пытаясь переосмыслить характер и суть международной и военно-политической обстановки в мире и в СССР. На этом этапе М. Горбачевым и его ближайшим окружением уже готовилась идеологическая основа для будущей бездарной военной политики СССР, но сил для её проведения пока недостаточно, а инерция функционирования ВС и ОПК огромна.

1987–1991 гг. – этап постепенного отказа от обеспечения национальной безопасности силовыми средствами, дезорганизация и развал ОВД и ВС СССР.

Эти два этапа можно охарактеризовать как время субъективной неадекватности правящей советской элиты в оценке и прогнозе развития международной и военно-политической обстановки (МО и ВПО). Что и доказало последующее развитие событий. В первом случае, на первом этапе, как консервативно-инерционная неадекватность, а на втором – как авантюристично-романтическая. Случилось то, что не так уж, редко случается в политике, включая военную политику: малоопытная и непрофессиональная правящая часть элиты навязала свою волю и представления всему правящему классу, на короткое время, которого хватило для трагического конца. «В результате, смены идеологической парадигмы советской внешней политики –  как отмечают авторы фундаментальной работы по истории международных отношений, – оказались демонтированы все те несущие конструкции, которые составляли основу биполярной системы мироустройства»[59].

Третий этап, 1991–2000 гг. – период неизбежной быстрой «деградации» ВС и ОПК как следствие предыдущей политики с помощью мнимых реформ, которые привели страну к фактической потере своей военной мощи в условиях явного обострения МО и ВПО, которое, впрочем, правящая элита отказывается замечать, хотя война в Чечне очевидно показывает, в каком направлении движется развитие сценария ВПО в мире.

 В результате, с военно-политической точки зрения, к началу века Россия фактически перестала быть суверенным государством, а контроль над ее внешней и внутренней политикой со стороны федерального центра стал практически номинальным. Очень важно подчеркнуть, что в этот период начался процесс национальной и государственной самоидентификации, продолжающийся и сегодня. Учитывая, что военная политика является следствием политики (внутренний и внешней) и результатом социально-экономического развития, необходимо признать, что все радикальные изменения в этих областях, ошибки и преступления не могли не отразиться на военной политике, которая (может быть в еще более тяжелой форме) испытывала на себе все ошибки правящей элиты[60]. Так, отказ от восприятия внешних угроз и опасностей вообще, и со стороны Запада, в частности, не могло не привести в 90-е годы XX века к откровенному игнорированию потребностей вооруженных сил и ОПК, т.е. именно политические оценки, ошибки и преступления правящей элиты российской элиты являются главной причиной развала военной организации России к концу 90-х годов.

К сожалению, политические провалы и преступления, отразившиеся на военной политике России, не осознаны вполне до конца сегодня. К этому периоду можно отнести оценку, данную В. Сизовым: «Задача повышения эффективности военной политики является для России крайне актуальной, так как при использовании военной силы для обеспечения своих национальных интересов она может рассчитывать практически только на собственные ресурсы. Поэтому Россия заинтересована в обеспечении мирной обстановки вдоль своих границ. На западе и востоке у границ России располагаются два субъекта международных отношений с мощным военным потенциалом (НАТО и Китай), на юге – очаги потенциальных конфликтов на Кавказе и в Центральной Азии. Следовательно, военная реформа нуждается в целенаправленной политической и дипломатической поддержке, в том числе и через налаживание взаимовыгодного международного военного сотрудничества»[61].

К концу 90-х годов в целом закончился период «романтического отношения» правящей элиты России к обеспечению национальной безопасности и была начата (медленно и неуклюже) теоретическая разработка проблем обеспечения национальной безопасности и использования военной силы. К сожалению, поздно и не вполне адекватно, что показал крайне неудачный первый вариант Концепции национальной безопасности Российской Федерации, утвержденный в 1997 г.[62], а также ряд последующих нормативных документов.

Тем не менее «процесс пошел». Новая, более реалистическая редакция Концепции национальной безопасности была утверждена Указом Президента страны от 17 декабря 2000 года[63]. В дальнейшем были разработаны новые важные документы, определявшие конкретные направления деятельности по обеспечению безопасности России, составившие в своей совокупности взаимоувязанную систему взглядов на обеспечение национальной безопасности: «Военная доктрина Российской Федерации» (2000 г.), «Концепция внешней политики Российской Федерации» (2000 г.), «Доктрина информационной безопасности Российской Федерации» (2000 г.), «Морская доктрина Российской Федерации на период до 2020 года» (2001 г.), «Основы политики Российской Федерации в области авиационной деятельности на период до 2010 года» (2001 г.), «Основы политики Российской Федерации в области развития оборонно-промышленного комплекса на период до 2010 года и дальнейшую перспективу» (2001 г.) и ряд других. В результате активной и напряженной работы был создан минимальный необходимый и относительно обоснованный теоретический и политический фундамент для практической деятельности по обеспечению национальной безопасности России и ее военной политики в XXI веке[64].

В указанных выше и последующих документах[65] национальная безопасность России, защищенность жизненно важных интересов личности, общества и государства определяются, с одной стороны, местом и ролью России в постоянно развивающейся системе международных отношений, а с другой – внутренней социально-экономической и общественно- политической обстановкой в стране. При этом факторы, оказывающие влияние на состояние безопасности страны, рассматриваются до сегодняшнего дня как неоднозначные, носящие в ряде случаев противоречивый характер[66].

За последнее десятилетие в российском обществе и правящей элите коренным образом изменился взгляд на источники угроз и опасностей для России. Долгое время в нашей стране под национальной безопасностью понималось только сохранение суверенитета и территориальной целостности государства, обеспечение его дееспособности перед лицом угрозы применения вооруженной силы о стороны других субъектов международных отношений. Отчасти это положение осталось и позже, хотя акценты постоянно менялись – от игнорирования внешних опасностей до придания им приоритетного значения. В соответствии с изменением таких оценок на разных этапах периода «постоянного реформирования» военной политики[67] находились и мероприятия в этой области.

Под влиянием самых различных – факторов от «демократизации» до оценки МО и ВПО, внешняя угроза порой отходила на второй план не только в практической политике, но и в теории, что нашло свое отражение в концептуальных документах 2000–2010 годов. Позже произошла новая переоценка приоритетности внешних опасностей и военных угроз. Так, опыт применения в 2015–2016 годах российского оружия в Сирии стал предметом специально рассмотрения на совещании внешнего руководства МО. Причем не только серийного ВВСТ, но и будущего – от сухопутного, стрелкового и бронетанкового до ВКС нового поколения[68].

Все эти «зигзаги», естественно, находили и нашли свое отражение в военной политике РФ в этот период. В целом важно понимать, что не только по своей сути, но и с точки зрения законодательства и нормативных положений управления военная политика является следствием внешней и внутренней политики государства, что отражение в соответствующих ФЗ,  Указах Президента РФ и постановлениях Правительства РФ. Она конкретизируется сегодня прежде всего в Стратегии национальной безопасности Российской Федерации, а также Военной доктрине, Морской доктрине, Федеральном бюджете России и целом ряде других, в т.ч. секретных документов[69].

Следует признать, что нередко эти нормативные документы и практическая политика оказываются не просто противоречивыми, но и откровенно вредными для обороноспособности страны. Как правило, это происходит (как в период руководства Минобороны РФ А. Сердюковым) из-за непрофессионализма. Так, именно в эти годы была фактически уничтожена военная наука, система технического обеспечения, медицинская служба и многое другое[70].

В настоящее время мы наблюдаем, что за последние 30 лет политика безопасности и военная политика России претерпели радикальные изменения, которые требуется оценить, как минимум, под разными углами зрения – политическим, экономическим, социальным и собственно военным. Отказ, в свое время, от баз за рубежом (на Кубе, во Вьетнаме, Египте и др. странах) очевидно признается ошибкой, сделанной под влиянием политических и экономических соображений, но требующей исправления. Не случайно в 2016 году не только был подписан договор о базе ВВС в Хмеймим, но и намечается аналогичный договор в отношении базы ВМФ в Тарусе, а также рассматривается вопрос о возвращении базы на Кубе, во Вьетнаме и в Египте (Сиди-Баррани).

Особенно важное значение в условиях радикальных изменений в политике приобретают теоретические и методологические исследования базовых проблем безопасности и военной политики, без которых собственно историческая и военно-техническая стороны во многом теряют свое практическое значение и актуальность. Ясно, что в 2016 году ВПО в мире перешла из состояния «напряженность» в состояние «конфликтность», которое характеризуется очень быстрыми и непредсказуемыми изменениями, которые нередко обладают инерцией и внутренней логикой, не зависящей уже нередко от политики, проводимой элитами. В истории человечества, в том числе и современной, было немало примеров, когда войны начинались «случайно», иногда по самым нелепым поводам: 100-дневная «футбольная» война Сальвадора и Гондураса; «пирожная война» 1838 года между Францией и Мессиной; «свиная война» 1859 года между США и Канадой и т.д. Сегодня такие поводы уже поставлены на поток – от спортивных соревнований до соревнований в политической риторике, что делает военный конфликт все более неизбежным.

 

 

 

 

 

2.2.г). НЧК и его институты как главное средство противоборства
ЛЧЦ в Евразии

Несмотря на различные политические системы… мобилизация гигантского
потенциала Евразии в области
человеческого капитала, природных
ресурсов, развития инфраструктуры,
образования и технологий могла бы
способствовать устойчивому
экономическому росту и повышению уровня жизни миллиардов людей[71]

Доклад НИИ ЕАБР

… достижение целей информационного противоборства может исключить
вооруженную борьбу, а, следовательно,
и военный конфликт в целом[72]

П. Дульнев, В. Орлянский,
военные эксперты

 

Резкое повышение значения роли НЧК и его институтов в развитии ЛЧЦ и наций и обеспечении их безопасности в XXI веке относится к совершенно объективным тенденциям, вытекающим из научно-технического, технологического и социального развития всего человечества[73]. Более того эти тенденции в еще большей степени усилились в результате «когнитивной революции», начало которой было положено переходным периодом в развитии человеческой цивилизации. Поэтому изменения в политическом и военном искусстве в способах и средствах ведения силовой политики, оказались осознанными с некоторым опозданием, которое совершенно характерно для последних десятилетий, когда социальные технологии (включая политическое и военное искусство) заказывает от осознания технологических изменений.

Во-первых, основное противоборство между ЛЧЦ в МО переносится из традиционных областей (контроль над государствами) в нетрадиционные, прежде всего, контроль над элитами и обществами, их системами ценностей, которые являются цивилизационными, а не государственными атрибутами, что немедленно отражается на политике и военном искусстве. Так бывший советник начальника Генерального Штаба ВС РФ И. Попов очень наглядно (хотя и заведомо упрощенно) изобразил эти изменения на следующем рисунке:

[74]

Последние кризисы и войны конца XX – начала XXI века отчетливо это показали. Именно политика западной ЛЧЦ навязать другим странам и ЛЧЦ свою систему ценностей (прежде всего в области прав человека и способах организации власти в стране) стало не только поводом, но и содержательной основой использования военной силы.

Анализируя войны второй половины XX – начала XXI вв., известный «советский диссидент», ученый-логик и социальный философ А. Зиновьев отмечает, что на смену «холодной» войне приходит «теплая» война: «когда к средствам „холодной“ войны стали присоединяться средства „горячей“ войны, новые средства, в особенности такие, как диверсионные операции глобального масштаба»[75]. По оценкам аналитиков, ярким примером «теплой» войны второго десятилетия XXI в. является противостояние США и Китая в Восточной и Юго-Восточной Азии. Наряду с этим отмечается изменение направленности атлантического вектора центра тяжести современной международной политики в пределы Индийского и Тихого океанов. Уже в ноябре 2009 г. во время своего первого визита в Восточную Азию, президент США Б. Обама, рожденный на Гавайях, возвел себя в токийской речи в ранг «первого тихоокеанского президента США». Американо-китайское противостояние с позиции «теплой» войны выражается в стремлении окружения Поднебесной кольцом военных баз, с одной стороны, и выстраивании ответной линии обороны в виде «нити жемчужин», с другой. Китайская стратегия «нити жемчужин» основана на построении сети портов и военных баз на территории таких стран, как Бангладеш, Иран, Мальдивы, Мьянма, Пакистан и Шри-Ланка. «Таким образом, Пекин делает все возможное, чтобы отстоять свои преимущественные права в Восточной и Юго-Восточной Азии. Однако это явно не состыкуется с западной концепцией сдерживания. И то, что китайцы считают вынужденной оборонительной мерой, на Западе могут трактовать, как акт агрессии. И наоборот, попытки Соединенных Штатов «сдержать» Китай в Пекине многие воспринимают как желание «варваров» зажать Поднебесную в тиски»[76].

Во-вторых, происходит перераспределение влияния между разными группами факторов, формирующих МО, в пользу международных акторов, глобальных тенденций и НЧК, о чем говорилось уже выше, что автоматически усиливает значение ЛЧК в группе международных факторов. Общее падение значения субъектов МО – государств, – как факторов формирования МО в пользу других факторов сопровождается и перераспределением влияния внутри этой группы. Это означает, что традиционное восприятие международных отношений прежде всего как отношений между субъектами МО – государствами – в XXI веке уступило свое место отношениям между ЛЧЦ, представляющими их коалициями, мировыми трендами и отношениями между акторами формирования МО.

В-третьих, цивилизационное «ядро» в эпоху глобализации продолжает оставаться существенно шире национально-государственных границ, заметно влияя на государственную политику. Примеров такого влияния в конце XX – начале XXI века – великое множество. Применительно к России это, в частности, до сих пор по достоинству не оцененное цивилизационное влияние русских в искусственно разваленном государстве (когда русские, по словам Зб. Бжезинского, испытали «исторический шок»)[77], ежечасно проявляющееся в бывших республиках Прибалтики, Молдавии, на Украине и на Кавказе и в Закавказье, а также Средней Азии. Но в еще большей степени это влияние можно рассматривать как фундамент, основу будущих новых отношений в рамках единой ЛЧЦ. Естественно, что в том случае, если этот потенциал используется. Очевидно, что эта тенденция «поиска совпадения интересов» усиливается глобализацией и обострением борьбы ЛЧЦ и стран за контроль над природными ресурсами, транспортными коридорами, космическими, медийным, кибер и пр. пространствами. В реальной политике она выливается в создание «политических кнутов» – ТПП и ТАП, с одной стороны, и БРИКС, ШОС, – с другой.

Развитие ЛЧЦ, в демографической и экономической области НЧК неизбежно ведет к росту потребления. Прежде всего в тех странах, где потребление – промышленное и личное – не соответствовало нормальным потребностям населения и экономики. Переход сотен миллионов граждан из категории «голодающих» в категорию «сытых» и даже «среднего класса» означает рост потребления в ряды, на сотни процентов. Это, в свою очередь, ведет к обострению борьбы соответствующих стран за природные ресурсы, потребление которых (в отличие от финансовых ресурсов) будет более точно характеризовать будущее соотношение сил в мире. Прежде всего между ЛЧЦ. Представление об усилении роли этих ЛЧЦ, например, дают данные о потреблении энергоресурсов в мире по регионам и видам топлива

[78]

 

Как видно из этих данных, американская ЛЧЦ, потреблявшая почти половину мировых энергоресурсов весь XX век, становится по объемам потребления вполне сопоставима с европейской и перестает доминировать на мировом рынке.

Однако еще более полное ощущение от повышения роли некоторых ЛЧЦ можно получить, если представить себе, что наравне с этим количественным демографическим ростом (хотя бы пропорционально) будет расти и главный фактор развития – национальный человеческий капитал (НЧК) Китая, Индии, Японии, Индонезии, Вьетнама и др. стран, а, значит, соответственно и их технологическая, промышленная и военная мощь, которые даже в начале XXI веке уже на 90–95% определяются количеством и качеством НЧК. Так, если в самом конце XX веке национальный человеческий капитал Индии привел к тому, что она стала крупнейшим экспортером ПО в мире, а в социальном плане – «самой большой демократией в мире», то уже к 2035–2040 годам Индия будет обладать:

– современной экономической структурой и социальными институтами, вполне сопоставимыми с развитыми странами;

– современными институтами НЧК;

– наиболее мощной экономикой, ВиВТ, а также вооруженными силами в мире.

В этом случае традиционное сравнение ВВП ЛЧЦ и центров силы уже не имеет значения потому, что рост человеческого капитала будет многократно увеличивать рост ВВП, военную и политическую мощь конкретной ЛЧЦ.

Из этих рассуждений следует неизбежный вывод: качество и количество ВиВТ, личного состава ВС некоторых локальных цивилизаций уже в недалеком будущем будет намного превосходить существующие характеристики наиболее развитых стран. Пока что эта тенденция подтверждается в деталях.

В частности, если рассматривать войну на Украине как столкновение двух локальных цивилизаций и их представителей, то становится ясно, что:

– эта борьба имеет стратегическое, цивилизационное значение для народа Украины;

– она отражает остроту назревших противоречий между двумя локальными цивилизациями: западной и российской в силу нежелания России терять свой суверенитет;

– выбор средств такой борьбы определяется их значением прежде всего для идеологического, цивилизационного и мировоззренческого противоборства;

– приоритетность использования таких средств борьбы зависит от того, насколько они соответствуют характеру (цивилизационному) противостояния.

Сказанное выше, требует особенного внимания при анализе и прогнозе развития МО на анализе собственно ЛЧЦ и их специфических особенностей в современном мире[79]. Более того, только анализ традиционных факторов формирования МО представляется уже очевидно недостаточным. Даже если этот анализ и учитывает влияние на МО других, в т.ч. новых факторов формирования в XXI веке.

 

 

ГЛАВА 3. Значение отношений между ЛЧЦ для базового сценария
развития военно-политической обстановки (ВПО) в Евразии в XXI веке

В XXI веке успешными будут
государства, способные воспользоваться историческим опытом для интеграции
современных показателей силы
и жизнеспособности[80]

А. Цыганков,
профессор Калифорнийского
университета

Война – это вооруженное столкновение между двумя независимыми политическими единицами с использованием
организованной военной силы в целях проведения государственной политики[81]

К. Клаузевиц

 

Усиление значения и роли отдельных ЛЧЦ для формирования международной обстановки ведет к неизбежному усилению влияния цивилизационного фактора на формирование производной от МО военно-политической и стратегической обстановки (ВПО и СО).

Эти отношения между ЛЧЦ – отношения «высшего уровня», определяющие во много как будущее всей человеческой цивилизации, так и во многом определяющие развитие тех или иных сценариев международной обстановки (МО) и, как следствие, – военно-политической обстановки (ВПО), стратегической обстановки (О), а также характер международных войн и конфликтов.

Эта общая логика и последствия развития отношений между ЛЧЦ неизбежно отводят особую роль определению сценариев развития отношений как между ЛЧЦ, так и внутри ЛЧЦ. Этот «высший уровень» определяет и направленность развития тех или иных сценариев МО. Так, теоретически, можно выделить следующие сценарии развития отношений между ЛЧЦ в XXI веке в качестве возможных и вероятных.

Как видно из предлагаемой схемы, решающее значение для определения будущего сценария развития МО–ВПО–СО имеет точный выбор того или иного сценария развития отношений между ЛЧЦ. Так, если, например, выбор будет в пользу будущего сценария «Партнерства ЛЧЦ», т.е. близкого сотрудничества между ЛЧЦ, то и все мировое развитие пойдет по этому пути. Из сценария «Партнерства ЛЧЦ» вытекает непублично очень высокий уровень сотрудничества и отсутствие противоборства, а тем более конфронтации. Не говоря уже о сценариях военно-силового противоборства.

На рисунке рассмотрен в качестве наиболее вероятного сценарий «Противоборства ЛЧЦ», который может быть реализован (условно) в одном из трех сценариев развития МО, а тот, в свою очередь в различных сценариях ВПО. Не вдаваясь в подробную аргументацию и обоснование того, почему я рассматриваю этот сценарий в качестве наиболее вероятного (основной аргумент остается прежним: стремление западной ЛЧЦ не допустить силовыми и военными средствами изменения ситуации в мире), я попытался очень схематично показать вероятное развитие этого сценария и превращение его в сценарии МО, ВПО, СО, а также войн и конфликтов.

В то же самое время следует иметь в виду два принципиальных соображения. Во-первых, теоретически возможными остается и развитие других сценариев взаимоотношений ЛЧЦ, а, во-вторых, внутри самого процесса развития ЛЧЦ происходят революционные изменения и смена парадигм, которые неизбежно приведут к радикальным сдвигам в отношениях между ЛЧЦ в перспективе 15–20 лет. Ряд исследователей иллюстрируют эту мысль следующим образом.

С конца ХХ в. пришло время постиндустриальной цивилизационной революции. По сравнению с предшественницей она носит более глубокий и радикальный характер, охватывает более длительный временной отрезок, поскольку в ее основе лежит переход к очередному историческому суперциклу в развитии глобальной цивилизации, формирование пятого поколения локальных цивилизаций, становление интегрального социокультурного строя[82].

Переход от одного поколения цивилизаций к другому всегда – смена исторического качества, иными словами – революция». Как раз такая цивилизационная революция – смена поколений цивилизаций – происходит в наше время: «Мы находимся внутри процесса смены исторических эпох… Логика всемирно исторического процесса позволяет предположить, что по завершении переходной эпохи сформируется новое поколение локальных цивилизаций». Можно согласиться с этой позицией[83].

Это выражается, в частности, в том, что развитие вероятных конфронтационных сценариев отношений между отдельными ЛЧЦ в XXI веке неизбежно имеет следствием усиление не только силовых, но и военных инструментов политики. Так, наиболее вероятный сценарий развития МО в XXI веке это сценарий «Военно-силового противоборства ЛЧЦ», который (в соответствии с долгосрочным прогнозом до 2040 года) будет реализован в одном из своих военно-силовых вариантов в зависимости от конкретных внешних и внутренних условий. В самом общем виде этот сценарий представляет собой следующую логическую последовательность[84].

Главное, что следует из подобной логики, это то, что наиболее вероятным сценарием развития МО в XXI веке является сценарий глобального «Военно-силового противоборства ЛЧЦ», который реализуют уже в настоящее время США и возглавляемая ими западная ЛЧЦ. Именно из этого сценария (в одном из его конкретных вариантов) формируется будущее человечества, где роль военной силы и ее составляющих в формировании конкретной стратегической обстановки и более общей военно-политической обстановки будет решающей. Поэтому полезно посмотреть на эту логику развития МО–ВПО–СО с более «высокой» точки зрения отношений между основными ЛЧЦ в XXI веке[85].

 

 

 

3.1. Наиболее вероятный сценарий развития военно-политической обстановки (ВПО) в Евразии .

…  тому, кто
будет господствовать в Северной Америке, фактически гарантирована роль доминирующей мировой державы.
В XXI в. (как минимум) такой
державой будут США[86]

Дж. Фридман,
политолог

Грядущий конфликт между цивилизациями – завершающая фаза эволюции глобальных конфликтов в современном мире[87]

С. Хантингтон,
политолог

 

После такого вывода С. Хантингтона, сделанного еще в самом начале 90-х годов XX века, прошло более 20 лет, которые полностью подтвердили его правоту. Для некоторых это было ясно даже в условиях эйфории, которая последовала после окончания холодной войны, и отнюдь не способствовала тому, чтобы политики обратили внимание на его пророчества. Но именно этот вывод логично объяснил «неожиданное» резкое обострение МО с конца XX века, которое развивалось «по нарастающей» от войны в Ираке и Афганистане до конфликта на Украине и войны в Сирии. В центре всех этих конфликтов не случайно оказалась Евразия – именно там столкнулись интересы старого (западного цивилизационного ) центра силы и новых центров силы – исламского, китайского и российского, которые еще только стали осторожно заявлять о несогласии с ролью Запада.

Понять и объяснить каждый из этих конфликтов или войну в Евразии можно самыми разными, в т.ч. прямо противоположными причинами, но общий «знаменатель» для них и всего процесса обострения МО можно только исходя из логики конфликта западной ЛЧЦ с другими ЛЧЦ за сохранение своего контроля в мире над сложившимися по его замыслу финансово-торговыми и политическими системами. Эти нормы и правила по сути имели со стороны Запада не столько международно-правовое, сколько цивилизационное обоснование. Именно поэтому он стал конфликтом не столько между старым и новыми центрами силы, сколько конфликтом между ЛЧЦ.

Таким образом, в процессе анализа и прогноза разрабатывается как логико-теоретическая схема (модель), так и эмпирическая, причем как первая, так и вторая, взаимно дополняют друг друга и не должны (в идеале) вступать в радикальные противоречия, исключающие полностью один из двух анализов. При этом изначально выдвигается условие, что в итоге должен остаться «только один», наиболее вероятный вариант сценария развития МО, который и является рабочей гипотезой для эмпирического анализа. Так, логико-теоретическая модель развития МО в упрощенном виде (как и всякая модель) представляется следующим образом: (рис.)[88].

Таким образом, из рисунка, отображающего логическую модель МО и взаимосвязи с ней ВПО и СО, видно, что будущий сценарий развития МО предопределяется развитием и взаимоотношениями между ЛЧЦ и формируемыми ими союзами и коалициями, а конкретный (наиболее вероятный) вариант того или иного сценария развития МО и вытекающего из него вариант сценария ВПО является следствием таких взаимоотношений. Это первое и главное исходное теоретическое положение анализа и стратегического прогноза развития МО.

Другое теоретическое положение относится к структуре собственно международной обстановки, а также факторам и тенденциям, влияющим на ее развитие. В различных работах мы по-разному, иногда достаточно подробно описывали свое видение этой проблемы[89]. В данном случае необходимо отметить, что рассматриваются три основные группы объективных факторов и тенденций, влияющих на формирование (в т.ч. вероятность) того или иного сценария МО:

– глобальных, мировых тенденций в развитии человечества – экономических, информационных, биологических, экологических, финансовых и т. д., чье влияние сказывается на всех сторонах формирования МО и ВПО;

– группа традиционных факторов – субъектов МО – государств и наций, но, прежде всего, локальных человеческих цивилизаций;

– группа относительно новых факторов – негосударственных и межгосударственных акторов, участвующих в формировании и развитии МО:

а) международные организации и институты, коалиции, союзы и пр.;

б) негосударственные акторы – общественные организации, партии, сетевые сообщества и др.

Кроме этих трех групп объективных факторов огромное значение для формирования МО в XXI веке стала играть группа субъективных факторов, связанных с национальным (цивилизационным) человеческим капиталом и его институтами, а также процессом подготовки и принятия политических решений. Эта группа факторов выделилась из группы объективных глобальных тенденций и стала играть самостоятельную, все возрастающую роль только в XXI веке, хотя и в прежней истории человечества ее было невозможно полностью игнорировать.

В целом все группы в совокупности представляют десятки тысяч факторов, субъектов, акторов и тенденций, большинство из которых может иметь много характеристик и параметров. Так, только один из традиционных субъектов МО – государство, – например, Российская Федерация, имеет сотни важнейших параметров и критериев – от численности населения и территории, до величины ВВП, внешнего долга и численности ВС, – которые влияют на формирование существующего и будущего сценария развития МО. Как уже говорилось, до настоящего времени традиционно используются в прогнозах в основном оценки только традиционных показателей и критериев – демографические, географические, финансовые. Поэтому конкретный вероятный сценарий развития МО неизбежно должен учитывать максимально полно не только эти «физические», реалии, но и идеологические «намерения» правящей элиты по реализации этих реалий.

Для целей анализа и прогноза такое огромное число факторов и их показателей не является принципиальным затруднением. Существующие мощности вычислительной техники позволяют, например, одному из компьютеров Концерна ВКО «Алмаз-Антей» отслеживать в реальном времени состояние более 50 000 факторов, т. е. – если применить к оценке МО – тысяч факторов, формирующих МО. Проблема заключается в построении методики и алгоритма, которых до сих пор не существует. Так, судя по всему, прогноз будущей ВПО делается до сих пор на основе анализа всего лишь двух групп факторов – количества и качества ВиВТ и численности ВС.

Между тем анализ политики всего лишь одного субъекта МО – какого-то одного (из 200) государства – предполагает исследование не только изменения его количественных параметров (численности населения, ВВП и т.д.), но, прежде всего, его качественных характеристик: основных целей, формулируемых правящей элитой и соответствующих стратегий. Так, даже в основу традиционного конкретного анализа политики и стратегии субъектов МО положены, как правило, два основных исследования: анализа интересов (потребностей) этого субъекта и ценностей (нации, государства) и реальных возможностей этого субъекта МО, что очень схематично можно показать на следующем логическом рисунке (рис.)[90].

На самом деле для точного анализа политики (одного!) субъекта МО этого мало, ведь кроме того, на формирование политики и стратегии этого субъекта МО влияют такие группы факторов, как:

– внешние условия и влияние внешних факторов, в т.ч. внешние вызовы и угрозы;

– субъективное восприятие правящей элитой этого субъекта МО всех групп факторов – объективных интересов и ценностей, внешнего влияния, наличия возможностей и ресурсов, что в итоге выражается как в субъективном формулировании политических целей, так и соотношения «цели-средства», лежащего в основе любой стратегии.

Таким образом, для точного анализа МО и ее долгосрочного прогноза необходимо проанализировать не только «по отдельности» все группы указанных факторов, а именно:

– развитие мировых тенденций;

– субъектов МО;

– акторов МО,

– а также влияние НЧК и его институтов,

но и все эти факторы и тенденции во взаимосвязи и в динамике, в той степени влияния, которая оказывается ими друг на друга. Именно эта часть анализа и является наиболее сложной потому, что архитектура и структура МО достаточно быстро меняется. Для иллюстрации приведем самый простой пример развития архитектуры МО за последние 60 лет, как его видит известный японский политолог К. Исигоока[91]. Он, в частности, рассматривает три ситуации, которые характеризуют состояние МО в XXI веке. Это означает, что для современного анализа необходимо учитывать «остаточное» влияние (экономическое, историческое, правовое и пр.) прежних состояний МО.

Очевидно, что МО радикально изменилась после 1990 года, что требует положить в основу современного анализа уже новую архитектуру МО, а прогноза – возможную будущую архитектуру. Это позволяет избежать изначально искажения в анализе, которое неизбежно из-за субъективного восприятия ВПО и СО, что, к сожалению, случается. В самом простом виде эту новую (однополярную) архитектуру можно представить следующим образом (рис.).

Как видно из модели новой архитектуры МО, сложившейся после 1990 года, основную роль играют страны, представленные в западной ЛЧЦ во главе с США. Вплоть до середины второго десятилетия XXI века эта архитектура не оспаривалась публично. Война на Украине, создание БРИКС, ШОС и ЕАЭС привело, однако, к тому, что в 2012–2015 годах произошло резкое «переформатирование» архитектуры МО в публично-международном пространстве. Фактически было заявлено о появлении политически и экономически альтернативных центров силы, способных претендовать на изменение сложившихся в предыдущие годы под эгидой и контролем США систем.

Естественно, что новая модель и структура МО, заявленная в 2015 году, еще не стала пока свершившимся фактом, но и не учитывать этой очевидной тенденции в развитии МО (а, следовательно, и ВПО, и неизбежно СО, что уже было продемонстрировано в Сирии и на Украине) невозможно. Так, «на полях» заседания Генассамблеи ООН в сентябре 2015 года уже была запланирована встреча лидеров стран- членов БРИКС, а США немедленно отреагировали на изменение МО в том же 2015 году появлением нового варианта «Стратегии национальной безопасности»[92] и «национальной военной стратегии США»[93].

Еще сложнее представляется прогноз будущей структуры и модели МО на 2030–2040 годы XXI века, когда новые центры силы наберут свою мощь и смогут претендовать на военно-силовое изменение существующих международных норм и правил в свою пользу. Очень многое после 2030 года, например, будет зависеть:

– от того, насколько успешно США смогут силовыми средствами нейтрализовать изменение соотношения сил в пользу новых центров силы;

– насколько успешно смогут развиваться новые центры силы относительно западной ЛЧЦ и друг друга;

– насколько успешно будет развиваться западная ЛЧЦ и многих других факторов.

Как видно из рисунка, будущая МО и ВПО (как ее составная часть) будут формироваться под влиянием, прежде всего, противоборства ЛЧЦ, которое будет определяющим по отношению к двум другим основным группам – мировым тенденциям и негосударственным акторам. Потому, что ЛЧЦ во многом смогут интегрировать в свое развитие, как общемировые закономерности развития, так и роль негосударственных акторов. Во многом потому, что сами ЛЧЦ являются синтезом развития как объективных факторов – субъектов государств-лидеров ЛЧЦ, цивилизационных тенденций, так и акторов – религиозных, общественных, международных и иных организаций, а также субъективных тенденций развития НЧК локальных цивилизаций и наций.

Таким образом, стратегический прогноз развития модели будущей архитектуры МО, в котором реализуется конкретный сценарий развития, лишь задает самые «общие рамки» долгосрочного прогноза, которые очень важны, но не несут в себе конкретного содержания. Такое конкретное содержание предоставляет прогноз развития субъектов МО – ЛЧЦ, государств и акторов, а также глобальных тенденций, – которые должны рассматриваться в единой системе, во всей своей взаимосвязи, а не по отдельности. Такой конкретный прогноз предполагает, что необходимо двигаться от частного (анализа и прогноза отдельного фактора) к общему (сумме этих факторов). В частности, необходим прогноз если не всех 200 государств, то ведущих стран мира – «Большой двадцатки» (25–30 государств), которые будут формировать будущий облик МО, а также, безусловно, всех ЛЧЦ и основных акторов.

Но, этот же, конкретный прогноз развития отдельных субъектов и акторов МО должен интегрироваться изначально в одну из теоретически обоснованных моделей развития сценариев МО. В противном случае даже наличие огромного числа систематизированных фактов и данных не обеспечит условий для прогноза конкретного варианта развития МО.

Изменение и перераспределение влияния между странами и ЛЧЦ в начале XXI века привело правящие элиты этих государств к необходимости переоценки существующих внешнеполитических стратегий ЛЧЦ, прежде всего западной, претендующей на сохранение мирового лидерства в будущем, когда произойдет неизбежное изменение в соотношении сил. Так как в этой стратегии особенно сильное влияние приобрел силовой, даже военный, компонент, то соответственно и возрастает влияние военно-политической и военно-стратегической обстановки на формирование МО, происходит своего рода «силовая милитаризация» политики. Это, в свою очередь, требует, как справедливо заметил цитируемый выше А. Цыганков, «интеграции современных показателей силы», а также неизбежно переоценка классической формулы войны, данной К. Клаузевицем.

Исходя из предложенного выше определения стратегической обстановки (СО), как конкретной военно-политической и международной обстановки, в которой реализуются принципы военно-силовой системной и сетевой стратегии западной ЛЧЦ[94]. Можно также предположить, что анализ и прогноз возможных сценариев развития СО в XXI веке (в силу своей сугубой конкретности и субъективизма), требует особенно скрупулезного  внимания и подходов, которые исключают простую экстраполяцию существующих тенденций в развитии МО и ВПО, а тем более привычный, традиционный анализ и прогноз, опирающийся исключительно на исследование перспектив развития ВиВТ. Это означает переоценку традиционных моделей ВПО и СО.

 

 

 

3.2. Влияние сценария «Военно-силового противоборства ЛЧЦ»
на развитие стратегической обстановки (СО)
в Евразии

 

Самые значительные конфликты будущего развернуться вдоль линий разлома между цивилизациями[95]

С. Хантингтон,
политолог

 

Классическая логическая модель развития МО, о которой говорилось выше, – отношения между ЛЧЦ, ведущие к разным сценариям МО, а затем ВПО и СО, в XXI веке неизбежно претерпит изменения потому, что значение промежуточных звеньев (наций, государств, коалиций) будет ослабевать, а конфликты между ЛЧЦ могут сразу приобретать стратегический характер.

Как видно из рисунка, в новой модели резко усиливается роль СО, которая только с появлением ЯО стала относительно самостоятельной, влияющей на политику.

Такой анализ СО и ее влияния на глобальную и региональную обстановку предполагает максимальный учет субъективных факторов, в т.ч. личных представлений наиболее влиятельных лидеров правящей элиты западной ЛЧЦ. В этом случае, например, неизбежен вывод о том, что характер СО и современных войн уже изменился настолько, что позволяет говорить об отсутствии ясной границы между войной и миром, а тем более о фиксированном международно-правовом определении и признании такого состояния. Другими словами об изменении сущности и характера войны, когда «мир» может быть «войной» (и наоборот), а международно-правовые оценки войны и конфликтов – результатом обычной политики дезинформации, в которой участвуют лидеры государств.

Важно, что противостоящая западной ЛЧЦ правящая элита, против которой направлена такая политика, должна понимать и признавать эти реалии. Что отнюдь не является очевидной реальностью. Так, значительная часть российской правящей элиты, представленной либеральным лагерем, не признает этих реалий просто по политико-идеологическим соображениями, боясь оборвать свои групповые и личные связи с Западом. Но, не признавая этих реалий, эта часть правящей элиты отнюдь не перестает влиять на политический курс страны, что превращает такую политику в откровенно кричащее противоречие.

Как видно из рисунка ниже, любая политическая стратегия включает в себя участие в формировании МО, ВПО и СО, но совершенно в разной степени, в зависимости от конкретных акцентов и задачи поставленных политической элитой. В одних случаях, когда роль военной силы незначительна, влияние ВПО–СО на формирование МО оказывается небольшим, либо вообще незаметным. Так было, например, во внешней политике США в период изоляционизма, а СССР – в период индустриализации и коллективизации.

В других случаях, когда военная сила превращается в основной политический инструмент, влияние СО и ВПО на формирование МО становится доминирующим. Так, накануне войны СССР с Финляндией неблагоприятная СО (угроза Ленинграду и всему северо-западному промышленному району) резко и неблагоприятно повлияла не только на европейскую ВПО, но и на всю МО. Маленький военный конфликт, в котором участвовало несколько дивизий, чуть не привел к военной интервенции в СССР Великобритании и резкому изменению логики развития отношений между двумя военно-политическими коалициями.

 

Из этого рисунка абстрактной модели стратегии западной ЛЧЦ видно также, например, что более общая часть относительно СО – военно-политическая обстановка (ВПО), охватывает и значительно более широкую область всего политического процесса взаимоотношений субъектов и акторов МО в мире (обозначена на рисунке пунктиром), а еще более общая – международная обстановка (МО) включает дополнительно международные реалии и ведущие тренды (группа факторов «Б») и часть системы национальных ценностей и интересов. Наконец, самая общая – отношения локальных ЧЦ, точнее совокупность всех локальных ЧЦ, – представляет собой общую основу, фундамент для понимания характера и будущих сценариев развития не только МО и ВПО, но и СО. Иными словами всю МО можно представить в виде одной из фигур своего рода «матрешки», где более крупной является «матрешка» межцивилизационных отношений, а более мелкие – военно-политическая и военно-стратегическая. Этот образ можно проиллюстрировать на примере Ливии и войны против нее западной ЛЧЦ и ее сателлитов 2011 года, когда МО–ВПО и СО характеризовались следующими обстоятельствами:

– стабильная Ливия и МО в Северной Африке, находящихся вне полного контроля западной ЛЧЦ, не устраивали Запад. Ливия выступала в той или иной форме в качестве суверенного субъекта МО, претендуя одновременно на роль одного из лидеров исламской ЛЧЦ, что и явилась главной причиной конфликта, имевшего, прежде всего, межцивилизационную форму;

– стабильные МО–ВПО и СО не позволяли западной ЛЧЦ изменить ситуацию политико-дипломатическими или финансово-экономическими средствами, поэтому было принято решение силовым образом дестабилизировать СО с мощью исламских радикалов и управляемой оппозиции. Дестабилизация СО в короткие сроки привела к дестабилизации ВПО и МО, которые сохраняются с 2011 года;

– дестабилизация СО привела к достижению главной цели – смене политического режима и публичному наказанию лидера, что явилось уже своего рода традицией после падения Наджибуллы – в Афганистане; Чаушеску – в Румынии; Хусейна – в Ираке; Милошевича – в Югославии и т.д.

Таким образом новая модель политической стратегии западной ЛЧЦ предполагает:

– во-первых, дестабилизацию СО вокруг субъекта МО;

– во-вторых, создание враждебной ВПО в регионе;

– в-третьих, ликвидацию правящего режима;

– в-четвертых, публичное уничтожение лидера.

Именно этот алгоритм попытались использовать на Украине в 2013–2014 годах, когда спасение В. Януковича оказалось случайностью, не имеющей политических последствий.

Изменения в стратегиях ЛЧЦ и государств, а также в сценариях развития МО–ВПО являются «конечным продуктом», более того, – частным конкретным случаем – развития более общего сценария развития человеческой цивилизаций и взаимоотношений между локальными цивилизациями. Это подтверждает, в частности, война на Украине 2014–2015 годов, которая может быть понята прежде всего как вооруженный конфликт между двумя локальными цивилизациями и их представителями в элите страны проживающими на Украине. Первая из них – «западноевропейская» – хотела ассоциировать себя максимально быстро с Западом, в том числе через противопоставление с «восточноевропейской» (российской) локальной цивилизацией. Вопрос только в том, насколько этот процесс полностью совпадал с интересами Запада, а также насколько он был им инспирирован и искусственно обострен. Без ответа на этот вопрос невозможно дать точную оценку МО, сложившейся в 2014–2015 годах на Украине[96].

Думается, есть все основания считать, что, как и в случае с Ираком и Ливией, сценарий развития и обострения СО на Украине был не просто использован, но и заранее точно разработан и выполнялся с помощью Запада в рамках начатой им еще в 90-е годы XX века системной и сетецентрической войны в последние 20–25 лет. Налицо ясный план, чётко сформулированные цели, последовательность в их достижении (несмотря на то, какая администрация находилась в Вашингтоне), выделение необходимых ресурсов и многое другое, что свидетельствует о тщательно разработанной и последовательно реализуемой стратегии. При этом алгоритм принятия решений в отношении такой стратегии остается достаточно простым. Он представляет к началу второго десятилетия следующий набор принципов и действий, объединенных в систему:

– создание и утверждение в общественном сознании неких «универсальных» общих принципов и международных норм, автором и защитником которых выступает западная ЛЧЦ;

– обеспечение информационной поддержкой таких принципов и норм как «единой» системы ценностей и интересов западной ЛЧЦ;

– формирование военно-политической глобальной коалиции западной ЛЧЦ;

– создание системы международной безопасности, опирающейся на эту коалицию западной ЛЧЦ;

– консолидацию правящих элит западной ЛЧЦ на основе общей системы ценностей и при помощи военно-политической коалиции;

– единые силовые (и вооруженные) действия западной ЛЧЦ по продвижению своей системы ценностей и интересов в мире, провоцирующие резкое обострение СО и дестабилизацию всей ВПО и МО не только в стране, но и в регионе, когда последствия приобретают глобальный характер.

В этой связи возникает множество вопросов, среди которых наиболее важный можно сформулировать следующим образом: как, зная о планах дестабилизации СО и ВПО, помешать искусственному развитию конфликта? И, связанного с этим другого вопроса, прямо касающегося сегодняшней внешнеполитической стратегии России: если не удалось предотвратить обострения СО и военного конфликта, каким образом его закончить (выйти)?

По сути дела ответ на эти вопросы касается не только позиции России на переговорах в Минске, которая может быть расценена как единственная реальная возможность предотвратить развитие конфликта и глобализации негативного развития СО на Украине, но и в принципе более широкого подхода по нейтрализации усиления военно-силового сценария развития МО. Проблема – создания эффективного алгоритма противодействия такой стратегии западной ЛЧЦ[97].

Если рассмотреть эту новую системную сетецентрическую стратегию западной ЛЧЦ и существующий алгоритм принимаемых ею решений в отношении частных внешнеполитических примеров, то оказывается, что ее практическая «применимость» подтверждается полностью не только в отношении Ирака, Афганистана, Ливии, Сирии, Йемена и Украины, но и в глобальном масштабе в XXI веке. Другой вопрос заключается в том, насколько перспективны эти сценарии развития ВПО в мире в будущем? Как представляется, с точки зрения интересов западной локальной цивилизации, эти сценарии стратегически, в долгосрочной перспективе, полностью адекватны существующим на Западе стратегиям мирового лидерства, а значит при прогнозе будущих сценариев развития ВПО и СО в мире вообще и на Украине, в частности, следует исходить именно из этой предпосылки. Другими словами модель и алгоритм действий вероятно будет следующим:

– обострение СО с помощью «третьих сил» (ЧВК, «оппозиции», радикалов, провокаций и т.п.) до уровня странового и регионально конфликта;

– превращение этого конфликта в локальную или региональную войну и формирование на этой основе соответствующей ВПО;

– развития МО в нужном направлении, угрожая эскалацией конфликта, сменой режима и уничтожением лидера.

Именно такие сценарии, как уже говорилось, разыгрывались повсеместно и реализуются в 2015 году на Украине, в Сирии, Йемене и ряде других стран. Противодействие развитию этого сценария смогли оказать в Египте и частично в Сирии, где удалось консолидировать значительную часть правящих элит.

Очень важно понимать в этой связи последовательность и приоритетность различных систем ценностей в представлении различных частей правящих элит для того, чтобы правильно оценить будущий характер СО и характер войн и конфликтов в XXI веке. И не только за рубежом, но и в России. В данном случае в системе ценностей одной части российской элиты заложено старое представление о неизбежном глобальном характере войны, которое автоматически означает ее «недопустимость», «немыслимость», что одновременно означает готовность к смене национальных систем. В частности и сегодня у значительной части российской правящей элиты и общества сохраняется миф о том, что война это такой вооруженный конфликт, который сопровождается неизбежно массированным использованием ядерного оружия. Другими словами, если нет ядерной войны или по крайней мере крупномасштабной войны, то и нет войны вообще. Граница между «войной» и «невойной» – массированное использование ВС, ВиВТ, а т.ч. ядерное. До тех пор пока этого нет, нет и войны.

Это – опасное заблуждение, которое вызвано старым, инерционным и очень субъективно-ошибочным мышлением при котором только массированные боевые действия с крупными потерями означают войну. На самом деле войны, (причем крупномасштабная и даже с еще большими потерями), которые сознательно игнорируются, с Россией и другими странами уже идет не первый год. В Ираке в результате этой войны погибло почти 1 000 000 граждан, в Афганистане – сотни тысяч, но и в России (если сложить все потери в локальных конфликтах за 1989–2015 годы) такие потери могут быть не меньше. Фактически конфликт на Украине унес жизни тысяч бывших советских граждан, проживавших на этой территории в едином государстве до 1991 года.

Это – полномасштабная война, преследующая и достигающая определенных политических результатов. И дело даже не в том, что есть немалые жертвы и огромные экономические потери, а в том, что некоторые политические цели такой войны уже вполне реализованы и будут реализовываться. В частности:

– развален ОВД и СЭВ, а лидеры стран-союзниц СССР уничтожены или репрессированы;

– развален СССР и разделен на государства, часть которых вошла во враждебную военно-политическую коалицию

– развалена экономика России, а ее влияние в мире и возможность противодействовать контролю США сведено к минимуму;

– по периметру России создается союз враждебных государств и очагов напряженности;

– в Евразии создана серия постоянно существующих конфликтов и очагов нестабильности[98].

Если справедливо подсчитать эти экономические и демографические потери (русских, оставшихся за рубежом, погибших от эпидемий, в т.ч. эпидемии самоубийств и т.д.), то окажется, что они составляют десятки миллионов жизней граждан бывшего единого государства, которое на  протяжении столетий называлось Российская империя, СССР, Россия[99].

В этой связи возникает вопрос о политической адекватности некоторых представителей современной российской правящей элиты, с которой ими по-разному описывается глобальная МО и ВПО. Важно, чтобы такие оценки были максимально реальными, хотя именно этой адекватности и реалистичности у российской элиты сегодня и не хватает. Так, например, де-факто значительная часть правящей российской элиты готова согласиться на контроль со стороны западной локальной цивилизации. Другая – не хочет признавать, что этот контроль уже существует. Третья – реалисты – называют вещи своими именами. Так, например, можно согласиться с бывшим советником НГШ ВС РФ И. Поповым, который описывает современную СО следующим образом (Причем его субъективность имеет вполне серьезные основания), акцентируя внимание на субъективном восприятии новой модели стратегии западной ЛЧЦ:

[100]

Думается, что эти категоричные выводы И. Попова совершенно оправданы, хотя и требуют уточнений. Порой, весьма серьезных. И таких же субъективных, к сожалению, но неизбежных.

Прежде всего относительно того, идет ли уже новая война или у России все-таки есть «небольшой срок условно мирных лет». На мой взгляд, есть все основания утверждать, что «холодная война» с СССР–Россией не прекращалась. Просто в 90-е годы, когда СССР и Россия шли на запредельные уступки, сравнимые с капитуляцией, они приобрели другую, более «мягкую форму», когда очевидны средства и приемы психологической и сетецентрической войны использовались редко. Просто потому, что и без их применения можно было добиться заявленных политических целей. Они (эти силовые средства) не отменялись и не запрещались, просто их использование как крупнокалиберной артиллерии по отступающему россыпью и не оказывающему сопротивление врагу, не афишировалось и даже – когда это происходило – не признавалось.

Но по мере того как «отступающие» замедляли свой бег, начинали организовываться и пытаться оказывать сопротивление, все инструменты сетецентрической войны, включая самые грубые, – шантаж, провокации, санкции и др. – вновь становились используемыми. Более того, происходила их модернизация, накапливание, разрабатывались новые, более эффективные способы применения. В 2013–2015 годах, таким образом, мы стали свидетелями того, как прежняя «холодная война» не просто вернулась, но и приобрела новое силовое качество: в отличие от периода 70-х–80-х годов уже не было военно-стратегического, политического и экономического равновесия. Соотношение сил однозначно стало в пользу США.

Другой тезис И. Попова о том, что «мы не знаем своих врагов», «своих союзников» вполне может быть оспорен, хотя действительно наша внешнеполитическая пассивность 90-х годов привела к тому, что мы потеряли даже тех немногих союзников, которые оставались с нами после кризиса начала 90-х. Другое дело, что мы нечетко представляем себе ответы на вполне конкретные вопросы, формулируемые в нашей собственной военной доктрине. И в этом И. Попов совершенно прав: что такое война? – Мы имеем очень смутное представление, которое сформировалось еще во времена СССР, но которое требует радикального пересмотра[101].

Справедливо и утверждение И. Попова о том, что «незнание» в СССР много о современной войне привело к его поражению. Но здесь требуется сделать существенную оговорку. Говоря «мы», надо точно понимать, кого мы имеем ввиду. «Мы» при М. Горбачеве и Б. Ельцине – это та часть правящей элиты, которая не хотела не только признавать существование войны, но и понимала и принимала западные правила, т.е. готова была изначально к поражению.

Только понимая роль правящей элиты в осознании объективных интересов, можно адекватно оценить политическую часть СО и, можно говорить о научном долгосрочном прогнозе развития различных сценариев военно-политической и стратегической обстановки. Только правильный политический анализ, т.е. анализ объективных интересов и ценностей (в т.ч. правящей элиты), может объяснить глубинные основы формирования современной СО западной ЛЧЦ. В данном случае, если речь идет об объективной оценке СО у М. Попова, необходимо исходить не из наших субъективных представлений (или еще хуже намерений и пристрастий), а из интересов и конкретных целей и задач локальных цивилизаций, наций и государств. Международная, военная и стратегическая обстановки в конечном счете – лишь производные от тех обстоятельств, которые формируют тенденции в развитии человеческой цивилизации. Эти же обстоятельства в развитии МО в XXI веке приобретают решающее влияние на формирование стратегий ЛЧЦ, наций и государств, моделей поведения и алгоритмов принятия решений. В настолько значительной степени, что уже можно говорить, что в XXI веке только некоторые из ЛЧЦ, нации и государства сохранили свой суверенитет – полностью или частично – в том числе в области формирования своей внешней и военной политики. Но – следует также четко отдавать отчет и в том, что они будут всеми силами пытаться вернуть себе не только остатки суверенитета, но и пересмотреть структуру сложившейся МО в будущем. С. Лавров неоднократно и не случайно подчеркивал в 2015 году мысль о том, что США и западная ЛЧЦ не вполне адекватно реагируют на сложившиеся реалии изменения в соотношении сил и готовность других ЛЧЦ и стран пересмотреть те нормы и правила, которые регулировали финансово-экономические и военно-политические отношения в мире. Этот процесс очевидно направлен против новой стратегии западной ЛЧЦ. Ни Россию, ни другие страны не может в принципе удовлетворять положение, когда новые модели и алгоритмы поведения при реализации политических стратегий становятся не только «общим шаблоном», сделанным по заказу западной ЛЧЦ и стран-лидеров, но и превращаются с помощью силы в международную норму, которая приобретает неизбежно глобальное международно-правовое значение.

3.3. Неизбежность переходного периода к военно-силовой
парадигме развития сценария МО в Евразии в 2021–2023 годы

Когда дело доходит до политических целей, гибридные войны, скорее всего, примут вид иррегулярно войны,
где ее практики стремятся подорвать
лигитимность и авторитет правящего режима[102]

Л. Савин,
политолог

… сетевые структуры можно использовать не только для освобождения общества,
но и для укрепления централизованного контроля[103]

Б. Макконнелл,
старший вице-президент Института
«Восток-Запад»

 

Развитие новых силовых средств противоборства, прежде всего в области информатики, связи и социальных сетей может привести к началу 2020-х годов к качественным изменениям в отношениях между ЛЧЦ, обострив их отношения до состояния полномасштабных военных действий. Пока что стратегия США укладывается в классическую формулу: а) планирования операций; б) переход в доминирующую операцию; в) победа; г) операция по стабилизации, закрепление результата. Если эта формула уже не раз использовалась в Югославии (стадия «в)»), Афганистане, Ираке (стадии «б» и «в»), то применительно к крупным участникам мировой ВПО – России и КНР – эта формула реализуется на этапе «а)». Так, примечательно в этой связи недавнее исследование, подготовленное в РЭНД, которое посвящено анализу последствий различных по масштабу войн США и КНР.

Это особое значение, которое в будущем развитии МО и ВПО будет иметь период 2021–2023 годов, может заключаться в переходе к новой силовой (открыто военной) парадигме противостояния западной ЛЧЦ с некоторыми, прежде всего, российской ЛЧЦ[104].

Опасность заключается в том, что развитие кибернетического оружия РЭБ, сетевых средств массовой информации (переход к веб 2.0 и веб 3.0 технологиям) может достигнуть некой критической точки, когда их системное применение может показаться эффективным с точки зрения установления контроля над государственными и общественными институтами потенциального противника.

Строго говоря, собственно огневая мощь и вооруженные силы в этом случае могут и не использоваться. Вполне достаточно может быть этих ресурсов для того, чтобы правящая элита противника признала свое поражение и отказалась от суверенного права на управление. Эта новая модель ведения вооруженной борьбы без собственного оружия может быть условно названа как «информационно-когнитивный вариант», когда противник постепенно, но в течение нескольких лет признает чужую систему ценностей и интересов в качестве своей. Примерно так, как это произошло в 1988–1991 годы в СССР и в 2004–2014 годы на Украине.

В этой связи огромное значение приобретает точный анализ и прогноз развития возможных сценариев развития МО и их вариантов на новых этапах существования человеческой цивилизации, и развития науки и техники, когда будут доминировать уже новые технологические и социальные парадигмы. Особенно после 2021–2022 годов, когда очень велика, даже неизбежна вероятность изменения всей парадигмы мирового технологического и экономического развития, появление возможности создания принципиально новой политической картины мира. Эти перемены в МО могут быть вполне сопоставимы с переменами после Второй мировой войны, когда в мире появились два бесспорных противостоящих друг другу центра силы. Прогнозировать возможность такой смены парадигм даже в среднесрочной перспективе (до 10 лет) крайне трудно, но необходимо, ведь от них в конечном счете зависит вся будущая МО и ВПО.

Таким образом, в течение короткого периода времени 2022–2023 годов характер развития сценариев МО и особенно ВПО может радикально измениться, хотя соотношение сил и потенциалов противостоящих сторон за этот же период времени изменится незначительно, либо даже вообще останется на прежнем уровне. Это означает необходимость учета новых рисков принципиального характера, не предусмотренных в прогнозах нашей экстраполяции развития сценариев МО и их вариантов не только до 2040 года, но и даже более раннего периода. Вероятность такой смены технологических парадигм остается для 2021–2023 годов и ее необходимо учитывать при планировании.

Таким образом, в качестве наиболее вероятного сценария будущего развития МО предлагается гипотеза неизбежности развития сценария глобального военно-силового противоборства западной ЛЧЦ с российской ЛЧЦ, которая после 2021 года будет реализовываться в трех наиболее вероятных вариантах – «оптимистическом», «реалистическом» и «пессимистическом» – в зависимости от роли, масштабов и способов использования военной силы среди других инструментов насилия новой публичной дипломатии. Модель такой гипотезы в заведомо упрощенном виде представляет собой следующую картину (рис.).

Следует отметить, что во всех возможных сценариях отношений западной ЛЧЦ усиливается силовой и военно-прикладной компонент, доля которого среди других средств взаимодействия неуклонно растет. Это отражает общую тенденцию. В последние два десятилетия отмечается резкий всплеск военных конфликтов низкой и средней интенсивности, которые несут в себе не только потенциальную угрозу перерастания в крупные, глобальные конфликты. Так, в докладе немецкого института «Глобальный барометр. 2012», например, подтверждаются следующие тенденции[105].

По сути дела современная политика в мире, но особенно в Евразии это больше цивилизационно-ценностное мировое противоборство, все более приобретающее уже не только силовые, но и вооруженные черты, а не простое соперничество государств, о котором в свое время говорили достаточно много[106].

Не случайно и то, что конфликты высокой интенсивности «растут медленнее», чем другие конфликты. Военные и экономические риски становятся в XXI веке слишком высоки, а их эффективность – сомнительна. Поэтому, предпочтение отдается «гибридным» войнам – прежде всего, сетевым и сетецентрическим «proxy», война, когда собственно агрессор скрывается за спиной управляемых им субъектов МО – как государств, так и негосударственных акторов. Последние войны в Ираке, Афганистане, Сирии, Йемене 2012–2016 годов ясно показывают, что эффективность выше, когда воюют «союзники» западной коалиции. Именно такой подход характерен и для развития конфликта на Украине в 2014–2016 годах. Если бы, допустим в него прямо вмешались ВС США и НАТО, то они получили бы решительный отпор внутри самой Украины, а русофобская политика превратилась бы в антиамериканскую.

Сказанное означает, что изменение направления в развитии сценариев или их вариантов МО имеет для эволюции ВПО и планов военного строительства – до 2021 годов очень важное, даже приоритетное значение, ибо отражает коренные изменения не только в фундаментальном характере МО и ВПО, но и в военной организации, военном планировании и военном строительстве. Такие изменения можно отчасти предусмотреть и даже сознательно запланировать, если внимательно анализировать эволюцию развития МО, а также пытаться прогнозировать ее последствия.

Не случайно в феврале 2015 года Б. Обама, презентуя конгрессу США новый вариант Стратегии национальной безопасности, подчеркнул смещение акцентов в военной политике страны с сухопутных крупных операций на другие формы использования военной силы: неудачи в военной области потребовали корректив во внешнеполитической стратегии. Это – пример того как не только изменения в МО воздействуют на ВПО, но и наоборот – изменения в ВПО и даже конкретной СО влияют на международную обстановку в глобальном масштабе.

Вот почему необходимо тщательно следить за развитием других возможных сценариев развития МО, которые неожиданно могут превратиться в единственный наиболее вероятный сценарий, конкретизированный к отдельной стране. То, что он пока что остается гипотетическим, не должно вводить в заблуждение: смена технологических парадигм, особенно в области информатики и связи, может неожиданно, «вдруг», привести к появлению нового варианта или даже сценария развития ВПО.

Более того, как показывает история, мы не можем даже категорически точно прогнозировать развитие отношений между государствами с совпадающими стратегическими интересами и с близкими социально-политическими системами. Так, Китай, помогавший Северному Вьетнаму много лет в войне с США, уже через несколько лет напал на своего союзника, развернув полномасштабную войсковую операцию, а бывшие страны Социалистического содружества в течение нескольких лет перешли из категории в течение нескольких лет перешли из категории «союзники» в категорию «противников». Необходимо помнить, что политические «намерения» меняются значительно быстрее чем «интересы», а тем более «потенциалы».

В этой связи очень важное значение приобретают средства массовой информации, связи и особенно сетевые СМИ, которые способны очень быстро изменить не только политику правящей элиты, но и симпатии общественности. Настолько быстро, что можно говорить о сознательном формировании общественно-политической обстановки и сценария развития МО в достаточно короткие сроки. Это особенно опасно в любой «переходный период», особенно когда происходит смена основных парадигм (как это может произойти в некоторых областях в 2021–2023 годы), потому, что внутриполитическая стабильность, как правило, в этот период минимальна. Достаточно вспомнить всего лишь 1989–1991 годы в СССР.

В этих условиях значение массового и целенаправленного использования СМИ (особенно сетевых) крайне дестабилизирует ситуацию и возможно радикально повлиять на развитие того или иного сценария МО. Так, если о Турции, как о враге, в 2015 году думало не более 1% граждан РФ, то в 2016 году – уже 29%. Если в 2009 году за членство в ЕС выступало 53%, то в 2016 году – только 24%. Эта стремительная динамика свидетельствует об огромных возможностях управлять общественными настроениями и даже симпатиями элиты, которые есть у новой публичной дипломатии[107].

С точки зрения возможностей новой публичной дипломатии это означает, что их резкое увеличение к 2021 году позволит манипулировать общественным сознанием и превратит СМИ (особенно сетевые) в чрезвычайно эффективное, если ни решающее оружие. Эта тенденция может в еще большей степени обостриться, если массовое использование получат новые сетевые (прежде всего веб 2.0 и веб 3.0) технологии и системы связи, которые сделают сетецентрическую войну с помощью СМИ реальностью.

          Будущее российской ЛЧЦ среди других ЛЧЦ, особенно в Евразии, где  им противостоит западная ЛЧЦ, как уже говорилось выше, зависит во многом от темпов развития НЧК, где по количественному показателю наша цивилизация существенно уступает западной, исламской, китайской и индийской. Поэтому вопрос о развитии (количественно и качественно) НЧК российской ЛЧЦ это вопрос уже не соревнования, а ее сохранения и выживания. Кстати, именно такое значение НЧК придают на Западе, где в известном выступлении итальянского премьер-министра на санкт-петербургском экономическом форуме в июне 2016 года он заявил о своем главном достижении – втором месте по продолжительности жизни граждан Италии.

Качество и количество НЧК во многом обеспечивают сохранение национальной идентичности, которая станет главным объектом борьбы между ЛЧЦ в XXI веке. Как справедливо писал . Хантингтон, «Идентичность на уровне цивилизаций будет становиться все более важной, а облик мира в значительной мере будет формироваться в ходе взаимодействия семи–восьми крупных цивилизаций», к которым он относил западную, конфуцианскую, японскую, исламскую, индуистскую, православно-славянскую, латиноамериканскую и, возможно, африканскую[108].

Смещение акцентов влияния в формировании МО в XXI веке от наций-государств к ЛЧЦ неизбежно ставит вопрос о том, какое место и какую роль мы сами отводим уже не только России, «русскому миру», но и всей российской ЛЧЦ и близким нам нациям в этом процессе. Тем более, что не только основоположники цивилизационного подхода – Н. Данилевский, А. Тойнби, – но и наши современные авторы относят Россию и русскую ЛЧЦ к основным типам ЛЧЦ, отделяя ее как от западной ЛЧЦ, так и других ЛЧЦ[109].

Развитие этой глобальной тенденции в XXI веке таким образом неизбежно ставит вопрос перед Россией о ее месте в новом мироустройстве более того, о месте всего русского мира и российской локальной цивилизации. В этой связи необходимо выделить несколько самых общих положений, которые могут помочь нам лучше понять возможное место и роль России в формировании нового мироустройства, исходя из перспектив развития российской ЛЧЦ. Эта логика представляет собой следующую последовательность.

Таким образом развитие НЧК прямо предопределяет будущее не только России как государства и даже как нации, но и как российской ЛЧЦ.

Очень важно отметить в этой связи хроническую недооценку возможной демографического развития России, которая периодически происходит не только за рубежом, в международных организациях, так и у нас в стране. Так, после демографической катастрофы 90-х годов XX века любой долгосрочный прогноз относительно России был либо пессимистичным, либо крайне пессимистичным. Это вело к явной недооценки роли субъективного фактора, прежде всего, усилий руководства страны. Так, в начале XXI века классический «реалистический» прогноз демографической ситуации в стране представлял собой следующую картину.

[110]

Из двух противоположных сценариев развития России – инерционного (пессимистичного) и инновационно-прорывного (оптимистичного) баланс складывается в конечном счете в пользу последнего. Но чтобы оптимистичный сценарий прогноза воплотился в реальность, как раз и необходимо преодо­леть процесс депопуляции, углубляющийся демографический кризис, выровнять этническую структуру государства, уменьшить отток населения из восточных регионов страны и др.

Как видно из графика, самый пессимистический прогноз начала века не оправдался уже к 2010, а тем более 2016 году.

 

 

3.4. Российская ЛЧЦ и евразийская интеграция

 

С окончанием холодной войны
общность культуры быстро вытесняет идеологические различия[111]

С. Хантингтон,
политолог

 

Общность культуры и истории, отмечал С. Хантингтон, способствует экономической интеграции и стремительному росту экономических связей. В качестве примера он приводит Китай, Тайвань, Гонконг, Сингапур и ряд других стран, которые уже после публикации работы С. Хантингтона вошли в китайскую «жемчужную сеть», включающую множество опорных пунктов в Пакистане, Шри-Ланке, государствах Персидского залива, Африки и стран Средиземноморья.

Похожий, но значительно более слабый процесс, наблюдается и вокруг России, ставшей «российским ядром» евразийской интеграции. Можно попытаться сегодня суммировать некоторые неэкономические предпосылки, основанные прежде всего на культурно-исторической общности и общих интересах безопасности России в Евразии.

Во-первых, представляется, что проблема единой системы ценностей как основы российской и любой ЛЧЦ и цивилизационной евразийской интеграции сегодня очевидно недооценивается. Прежде всего в военно-политической области. Забывается, что в основе успешного примера европейской интеграции лежит фундамент общеевропейской системы ценностей, сложившийся в античную эпоху и христианский период развития, а также общие представления о европейской безопасности. Торгово-экономические аспекты и финансовая выгода – вторичны в этом процессе, что отнюдь не является сегодня общепринятой точкой зрения. Может быть, этим и объяснятся некоторые проблемы евразийской интеграции, которые являются следствием именно недооценки общих систем ценностей для тех наций и ЛЧЦ, которые развиваются в Евразии сегодня.

Прежде всего нельзя игнорировать то, что в течение многих столетий на огромном евразийском пространстве – от Центральной Европы до Сибири и Казахстана – такая общая система ценностей и безопасности формировалась. Прежде всего потому, что большинство населявших эту территорию народов были некогда частью таких государственных формирований как Золотая Орда, Российская Империя и Советский Союз, а до этого и в другие союзы. Исследованиями в этой области не занимались целенаправленно, хотя археологические, исторические, генетические и многие другие факты свидетельствуют о некой евразийской общности населявших Евразию народов.

Славяне и кипчакская ветвь тюрских народов – татары, башкиры, казахи, киргизы и другие – тесно интегрировались с русскими в единую культурно-историческую среду. К началу нынешнего века славяне заселили большую часть северо-восточное Евразии. Современные ученые насчитывают 16 славянских народов общей численностью более 300 миллионов человек (русских – более 133 миллионов), составляющих основу 14 государств, а общая численность тюрков – примерно 170 миллионов (из них тюрков-кипчаков – примерно 20%).Недавние исследования генетиков также подтверждают близость генотипов народов, проживающих от Сибири до Центральной Европы. Не случайно в книге Афанасия Никитина «Хождение за три моря» написанной на русском языке, многочисленные абзацы написаны на тюркском (татарском) языке.

Во-вторых, культурно-историческая общность также совпадает с геополитическим единым пространством Евразии, интересами безопасности проживавших и проживающих сегодня на этой территории народов. К сожалению, этот фактор сегодня также в полной мере недооценивается, когда говорят о евразийской интеграции. Если в основе современной европейской интеграции находится идея формирования общей системы ценностей, которая отодвигает на второй план даже национальные интересы стран Евросоюза, то общность ценностной системы и геополитического пространства Евразии, а тем более пространства безопасности, пока что не стали приоритетом интеграционного процессу в Евразии.

Между тем объективно общий «центр безопасности» в Евразии уже формируется. Его развитие подталкивают две набирающие силу тенденции: стремление США создать максимально большое количество очагов нестабильности в Евразии – от Ю.-В. Азии до Ближнего Востока – как гарантию сохранения своих военно-политических позиций и развитие региональных связей не только в области экономики, но и в области безопасности, подталкивающее к формированию региональных институтов обеспечения безопасности на основе сотрудничества незападных ЛЧЦ.

В-третьих, необходимо признать, что два интеграционных процесса, идущих в Евразии, – в Евросоюзе и на постсоветском пространстве – принципиально не отличаются друг от друга и вполне совместимы. Они не должны противопоставляться друг другу и могут быть при желании объединены в единый процесс, в котором участвуют все евразийские государства от Лиссабона до Владивостока. Проблема в разнице политических подходов, а не системах ценностей, которые пока что искусственно противопоставляются друг–другу, разнице в способах обеспечения безопасности в отдельных регионах Евразии.

Вместе с тем реализация общей для всей Евразии концепции безопасности становится все менее реальной из-за стратегического курса, избранного западной ЛЧЦ на конфронтацию с другими ЛЧЦ Евразии. Это обстоятельство, вероятно, будет доминировать при формировании МО в XXI веке.

Но это же обстоятельство позволяет предположить, что систему безопасности Евразии можно будет формировать и без участия западной ЛЧЦ силами российской, исламской, китайской, индийской и буддийской ЛЧЦ, т.е. коалицией ЛЧЦ, имеющей объективно антизападный оборонительный характер.

В-четвертых, для развития евразийской военно-политической интеграции на постсоветском пространстве ключевое значение имеют опережающие темпы развития восточных регионов России и транспортной инфраструктуры. Регион АТР превратился в новый мировой центр силы, в котором всё больше концентрируется мощь мировой экономики и торговли. Доступ к странам этого региона для стран Евросоюза, Белоруссии, Казахстана и представителей исламской ЛЧЦ будет во многом определяться степенью развития транспортной инфраструктуры России. И здесь так же огромное значение имеет общность исторических и культурных корней постсоветских государств: не только отсутствие языковых барьеров, общие традиции образования и воспитания, опыт освоения восточных регионов и строительство железных дорог, портов, аэродромов, но и создание в течение столетий интеграционных и кооперационных связей в промышленности, – всё это говорит о фундаментальной культурно- исторической общей интеграционной основе. Достаточно напомнить о сверхтяжелых карьерных самосвалах, производящихся в Белоруссии, которые могут обеспечить потребности всех ЛЧЦ.

В-пятых, сегодня очевидно, что в мире форсированными темпами идут два интеграционных процесса по созданию Трансатлантического и Транс-тихоокеанского партнерства (ТАП и ТТП), из которых сознательно исключены не только постсоветские государства, но и другие страны и ЛЧЦ. По сути дела речь идет не столько об экономической интеграции части стран Евразии и АТР, сколько о борьбе за политический контроль над Евразией. В этих условиях просто сожалеть о распаде ОВД и СССР – бессмысленно. Нужно формировать геополитику будущего, понимая, что этот процесс будет встречать яростное противодействие, ибо речь идет о контроле над Евразией и в конечном счете о контроле над миром.

Такой контроль подразумевает прежде всего продвижение ценностной системы своей ЛЧЦ и союзных ЛЧЦ, в том числе и с помощью военной силы, навязывания другим странам норм и стандартов поведения, которые относятся к ценностям иной цивилизации. Политическая борьба за Евразию всё больше приобретает формы культурно-ценностного, цивилизационного противоборства. Победа в такой борьбе будет означать потерю не только суверенитета и контроля над территорией и природными ресурсами (что сегодня вполне осознается), но и, главное, потерю национальной идентичности, разрушение системы национальных ценностей, т.е. уничтожение нации.

В этих условиях «альтернативная» евразийская интеграция ЛЧЦ означает не больше и не меньше как политику сохранения суверенитета и национальной идентичности этих ЛЧЦ перед угрозой внешней агрессии. Неверный политический выбор неизбежно приведет к размыванию национальной системы ценностей и самоидентификации.

В-шестых, в этой связи принципиально важно определиться со стратегией евразийской интеграции российской ЛЧЦ, в основе которой должна лежать не только торгово-экономическая выгода, но прежде всего сохранение общей системы ценностей и культурно-исторического наследия народов Евразии, включая тех, которые входят в другие ЛЧЦ, обеспечение безопасности и суверенитета этих государств. Собственно гуманитарная, информационная и образовательная составляющие интеграционного процесса в странах Евразии (на которые обращают большое внимание в странах Евросоюза) должны стать государственным и общественным приоритетом.

Общие интересы безопасности исторические и культурные корни, общие ценности должны сознательно культивироваться на постсоветском пространстве, а не уничтожаться. Не секрет, что нередко мы наблюдаем сознательно направляемые процессы по «переписыванию истории», искажению современной политики союзных государств. Мы должны иметь не только общую историю, но и общее будущее, общие цели и общие ценности, которые базируются на общих корнях и наследии. Мы должны предложить общую цивилизационную, экономическую и социальную модель развития, которая была бы привлекательна и конкурентоспособна по сравнению с американской и западноевропейской. Другими словами, мы должны предложить прежде всего привлекательную систему взглядов, т.е. идеологию евразийской, которая стала бы основой интеграционной политики – внешней, военной, экономической, социальной.

В относительно отдаленной перспективе 20–25 лет соотношение мировых сил и ЛЧЦ может существенно меняться. Это имеет прямое отношение к российской ЛЧЦ и конкретно России.

Тенденции динамики мировой экономики[112]

Показатели

1950

1960

1970

1980

1990

2000

2000 к 1950

Численность населения, млн чел.

2507

3050

3700

4400

5235

6000

239

Среднегодовые темпы прироста, % к предыдущему периоду

 

1,8

2,1

1,4

0,6

0,6

50

Число занятых, млн чел.

1088

1328

1594

1883

2148

2490

229

% к численности населения

 

44

43

43

41

41

95

Производительность труда, ВВП в ценах и по ППС 2000 г. на одного занятого, тыс. долл.

6,9

9,3

12,1

14,4

16,8

18,7

271

% к предыдущему периоду

 

134

130

119

117

111

Мировой ВВП в ценах и по ППС 2000 г., млрд долл.

7555

12 305

19 270

27 105

36 055

46 580

643

Среднегодовые темпы прироста, %

 

9,0

4,6

3,5

2,9

2,6

113

Товарный экспорт в ценах и по ППС 2000 г., млрд долл.

775

1280

2435

3935

5985

9040

1166

% к ВВП

10,0

10,5

12.0

14.5

16.5

19.5

190

Источник: Мировая экономика. Глобальные тенденции за 100 лет. – М.: Экономистъ. 2003. – С. 497, 503, 529, 539, 596.

 

Как видно из приведенных данных, за 50 лет основные показатели человеческой цивилизации изменились на 200–1000%, т.е. на порядки, что радикально меняет всю картину мира. По мере ускорения развития экономики и общества в XXI веке, можно ожидать, что к 2050 году эти показатели также изменятся на 100–300%. При этом для разных ЛЧЦ и стран они будут существенно отличаться друг от друга.

Сохранение и развитие национальной идентичности, суверенитета и независимости обеспечивается сегодня прежде всего быстрыми темпами развития НЧК и его институтов в рамках отдельных цивилизаций, которые формируют не только общее историческое, культурное и духовное наследие, но и общее представление о будущем. Раздел на «мы» и «они» происходит не только в прошлом и настоящем, но и в будущем. Та цивилизация или нация, которая сможет представить наиболее привлекательное общее будущее, та и становится ядром, концентрирующим вокруг себя нации, государства и народности. Таким образом успех экономической интеграции (значение которой сегодня абсолютизируется среди участников евразийского процесса) предопределяются темпами развития НЧК и общей системы ценностей в этих странах, основанных на культуре, истории и представлениях об общем будущем.

Развивающийся конфликт между цивилизациями, неизбежно вынуждает отдельные страны делать выбор в пользу той или иной идентичности и ЛЧЦ, ограничивая в той или иной степени национальный суверенитет. Это очень наглядно видно на примере современной Европы, где не только «новые европейские государства», но и традиционные страны Европы – от Италии и Великобритании до Германии – вынуждены часто выбирать между национальной и общеевропейской системой ценностей, суверенитетом и универсализмом.

Следует откровенно признать, что идеология развития «российского ядра» ЛЧЦ должна стать основой процесса формирования евразийской цивилизации и интеграции, более того, не только политико-идеологическим фундаментом внешнеполитической стратегии России, но и даже ее нормативной Стратегией национальной безопасности, внешнеполитической доктриной! Прежде всего потому, что сформированная в России система ценностей, история Евразии демонстрировали на протяжении столетий не только свою устойчивость и универсальность, но и способность учитывать и бережно относиться к национальным системам ценностей, а так же противостоять чужим ценностным системам. Это принципиально важно в эпоху, когда цивилизационно-ценностные противоречия становятся основными в отношениях между государствами, вытесняя нередко даже экономические и военные.

В основе этой идеологии и политики развития «российского ядра» ЛЧЦ должна находиться установка на опережающее развитие национального человеческого капитала (НЧК) – как количественно, так и качественно. К настоящему времени наблюдается обратная тенденция, когда темпы развития российского НЧК по всем основным показателям стагнируют. В частности динамика демографического развития российского центра силы существенно отстает от общемировых тенденций, в особенности, если речь идет о наиболее важных, дееспособных, возрастных категориях, например, мужчинах в возрасте 20–60 лет.

«В советский период наблюдается рост этого показателя с 1964 по 1980-й годы. После 1980 года идет снижение, убыстрившееся после 1985 года. Но если отбросить эти детали, мы имеем средний уровень с 1959 по 1991 гг. равный 306. Именно столько мужчин из 1000 не доживало до пенсии в РСФСР.

После 1991 года этот показатель растет резко вверх до показателя 480 человек из 1000 (почти половина!) в 1994 году с падением к 1998 году и новым резким ростом в весь первый срок В. Путина до 2005 года. Всего средний показатель с 1991 по 2010 гг. равен 421 человеку из 1000. Нужно понимать, что эта цифра растекается на все возрасты от 20 до 60 лет.

Исходя из получившихся цифр «306» и «421» я произвел подсчет сверхсмертности мужчин за период 1992–2010. Если принять за данность неизменность среднего советского показателя в 306 из 1000, то выйдет, что сверхсмертность мужчин от 20 до 60 лет за период с 1992 года в России составила 4 млн 787 тыс. То есть почти 5 млн здоровых, крепких мужчин не дожило до пенсии в условиях правления либералов в России. Очевидно, что эта цифра занижена, если учесть общемировой фактор снижения данного показателя и фактор снижения этого показателя именно для России на основании прогноза 1980–1990 гг. Прогноз показан на графике черной линией. Если считать от него, то цифру в 4,8 млн. можно смело умножать в 1,6–1,8 раза.

Если кому-то эти цифры кажутся нереальными, те могут ознакомиться с аналогичными данными, которые дает прогноз ООН для периода 2010–2015 годов для возрастов 15–60 лет для разных регионов мира. Так, согласно этим прогнозам европейский подросток 15 лет имеет шанс не дожить до 60 лет равным 183. Африканский – 323. Российский, 20-летний молодой человек – 363»[113].

Возвращаясь к эпиграфу раздела, который говорит о значении творческих личностей в развитии цивилизаций, необходимо подчеркнуть, что количество и качество этого социального слоя креативного класса должно стать главной заботой власти и общества, а стимулирование развития институтов НЧК – наиболее приоритетной задачей. Как справедливо заметил А. Тойнби «Рост цивилизаций – дело рук творческих личностей или творческих меньшинств. … Творческие личности при любых условиях составляют в обществе меньшинство, но именно это меньшинство и вдыхает в социальную систему новую жизнь»[114]. Именно выполнение этих двух условий может обеспечить опережающее развитие российской ЛЧЦ.

Российская локальная цивилизация кроме того обладает уникальной способностью ненасильственного распространения и проникновения по всем азимутам, что очень важно в условиях резко возросшей роли стран АТР и Центральной Азии. Напомню в этой связи, что «евразийская центрифуга» тысячелетиями «выталкивала» народы с востока на запад евразийского континента. И только русский народ двигался с запада на восток и юго-восток. Всей своей историей он доказал способность к развитию и бережному отношению чужого национального наследия и системы ценностей.

 

 

 

 

3.5. Прогноз развития  военной организации «российского ядра» ЛЧЦ[115]

Помимо нового имени – титула
«Цезарь Август», Гай Октавий заявил о себе не как о монархе, а как
о спасителе и восстановителе
республики[116]

О. Барабанов,
профессор МГИМО(У)

… достоверное знание о будущем может присутствовать в настоящем[117]

эксперты ЦВПИ

 

Эффективное противоборство российской ЛЧЦ с западной ЛЧЦ возможно при реализации двух основных условий:

– опережающем социально-экономическом, демографическом и культурном развитии «российского ядра» НЧК и его институтов;

– трансформации системы управления государством в систему управления всей российской ЛЧЦ, прежде всего, общества, нации и их институтов.

Любое планирование мероприятий в области национальной безопасности строится на развитии ресурсов и способов управлении ими. В нашем случае наиболее важный, влиятельный и быстро развивающийся ресурс это НЧК и его институты.

В свое время наиболее авторитетный исследователь феномена НЧК Р. Флорида оценивал потенциал творческого класса («креативного класса») России – главного носителя НЧК – до 30%, хотя в «обычных» странах эта доля составляет 5%–10%. Это означает, что главный ресурс развития у нас уже есть: его надо, во-первых, научиться использовать, а, во-вторых, наращивать.

Противодействие негативным последствиям развития международной и военно-политической обстановки (МО и ВПО) в будущем предполагает изначально наличие у России, во-первых, эффективной политики, которая формируется и реализовывается, во-вторых, соответствующими некими институтами государства. Важно подчеркнуть, что неблагоприятные внешние условия и очевидное несоответствие в соотношении сил со стороны России и Запада в XXI веке требуют от ее правящей элиты проведения не просто эффективной, а очень эффективной политики и обладание эффективными механизмами ее проведения, способными компенсировать это объективное существующее неблагоприятное развитие МО и ВПО. Что возможно при сочетании таких факторов, как научный подход, политическое и военное искусство, патриотизм и нравственность, а также создания принципиально новой системы государственного управления, когда военная организация государства будет включать в себя не только вооруженные силы (а также вооруженные формирования МВД, Нацгвардии и МЧС), но и все компоненты общества и нации, включая институты Гражданского общества, бизнес, союзников за рубежом и возможных партнеров.

В настоящее время приходится констатировать – ни эффективной политики, ни таких эффективных органов по ее управлению в России не существует. Это является не только следствием уничтожения и дезорганизации государственных, политических и общественных институтов в предыдущие десятилетия, но и их медленным восстановлением, постоянными реорганизациями, другими ошибками в области государственного и военного управления, а, главное, отсутствием долгосрочной стратегии национального развития и соответствующих национальных институтов ее реализации. Как совершенно справедливо заметил советник Президента РФ С. Глазьев, … наша страна должна исходить из жестких реалий  международной конкуренции и соответствующих вызовов безопасности. Россия сможет их преодолеть, если обретет собственную стратегию, ориентированную на традиционный для себя евразийский регион…»[118]

Другой принципиальной причиной недостаточно эффективной политики и механизмов ее реализации является то, что и политика, и институты должны в современный период выйти за рамки только государства, охватив все общество и нацию. Более того, вовлечь в свою орбиту все «русское ядро» российской цивилизации как в ближнем, так и в дальнем зарубежье, а не только существующие государственные институты. Прежде, когда основными субъектами формирования ВПО являлись государства, военная организация такого государства отражала потребность эффективного управления собственно военными структурами, а иногда и ополчением, партизанскими формированиями.

В настоящее время, когда основными субъектами формирования ВПО стали ЛЧЦ, возникла потребность в создании такой военной организации, которая могла бы выполнять эти функции, включая не только инструменты управления другими государствами, но и негосударственными структурами (акторами), а также влиять на развитие глобальных процессов и тенденций и человеческого капитала. На самой примитивной схеме эти изменения можно показать следующим образом.

Как видно военная организация ЛЧЦ шире по составу участников и «глубине» проникновения в отношения с другими ЛЧЦ и субъектами МО. Это объективно резко усиливает значение политических, силовых и иных невоенных факторов, а также «глубину» проникновения в невоенные аспекты противоборства (например, религиозно-нравственные и пр. идеологические области). Собственно военные средства и способы их использования в XXI веке остаются в арсенале инструментов политики, но только одной из частей. Причем далеко не всегда самой эффективной. Это означает, в конечном счете, что современная военная организация России должна модернизироваться самым радикальным образом, при котором количество ее невоенных силовых функций качественно вырастет.

Предлагаемые изменения в методике анализа и стратегического прогноза развития ВПО и развитии военной организации коренным образом меняют не только саму методику анализа и прогноза ВПО–СО, войн и конфликтов, но и управление государством и всей военной организацией России, что требует, естественно, соответствующей дискуссии.

 

 

 

3.7.а). Методика оценки и долгосрочного прогноза развития сценариев
ВПО, вытекающих из отношений между ЛЧЦ

Глобальная война, в которую будут втянуты стержневые страны основных цивилизаций мира, хотя и крайне
маловероятна, но не исключена[119]

С. Хантингтон,
политолог

Польша и Швеция процветали, пока на них лежало исполнение функций антирусских форпостов западного общества; но они пришли в упадок…, как только Россия… лишила их этих функций[120]

А. Тойнби,
английский философ

 

Многочисленные последствия развития того или иного сценария военно-политической обстановки (ВПО) в мире и отдельных регионах можно условно разделить на следующие группы:

– потенциальные вызовы, опасности и угрозы национальной и военной безопасности России;

– изменения в характере военных угроз;

– изменения в потенциально возможных военных конфликтах;

– изменения в средствах ведения военных действий и силовых способах внешней политики;

– изменении в способах силовых действий во внешней и военной политике;

– изменения в составе, структуре и дислокации вооруженных сил вероятного противника и т.д.

Но сам по себе тот или иной сценарий (и его варианты) развития ВПО вытекают из того или иного сценария развития международной обстановки (МО), а та, в свою очередь, из сценария развития отношений между ЛЧЦ. (Об этом коротко говорилось выше в разделе, посвященном значению отношений между ЛЧЦ). Более того, на самом высоком уровне можно говорить собственно о сценарии развития всей человеческой цивилизации, который может развиваться порой самым неожиданным образом и зависеть от самых разных обстоятельств.

Мы со всей очевидностью наблюдаем, что собственно сценарий развития (и его варианты) ВПО зависит от множества переменных более высокого уровня, которые условно можно выделить в следующие группы, требующие обязательного анализа и прогноза:

– переменные величины, связанные с развитием всей человеческой цивилизации:

– социальные;

– демографические;

– экономические;

– технологические и пр.;

– переменные величины, связанные с развитием локальных человеческих цивилизаций и их особенностей:

– исторических;

– культурных;

– политических;

– социально-экономических и пр.;

– переменные величины, связанные с развитием и формированием МО, которые я объединяю в 4 подгруппы:

– факторы, формирующие МО:

– государства;

– нации;

– ЛЧЦ;

– коалиции, союзы, блоки и др.

– тенденции, формирующие МО:

– политические;

– экономические;

– торговые;

– технологические и пр.;

– акторы, влияющие на формирование МО:

– НПО;

– МНПО;

– партии;

– религиозные и пр. организации;

– национальный человеческий капитал:

– НЧК ЛЧЦ, нации, государства;

– институты НЧК;

– эффективность управления государством и обществом и пр.

Наконец, переменные величины, формирующие собственно военно-политическую обстановку и ее конкретную форму – стратегическую обстановку (СО), войну, конфликт и т.д. Интересно в этой связи замечание, сделанное российскими исследователями, относительно борьбы за контроль между западной и восточной ЛЧЦ над Евразией: «Серия жестоких войн между Россией и Германией, сопровождавшихся не менее кровопролитными социальными революциями (1914–1945 гг.), представляла собой, в сущности, борьбу за «арийское наследство». Старый западный центр, находившийся на протяжении последнего тысячелетии в Германии и более всего на это наследство претендовавший, был, однако, в этой борьбе  обречен…»[121]

С точки зрения методики оценки и анализа ВПО в XX веке, сказанное означает, что западной ЛЧЦ не удалось продолжить вытеснение славянско-российской ЛЧЦ из Европы, которое происходило с конца первого тысячелетия, когда граница расселения славян в Европе проходила по центральной Германии и северной Италии. Последствия для ВПО в мире и Европе после столкновения 1941–1945 годов известны: две ЛЧЦ оформили по сути два центра силы в виде военно-политических коалиций – НАТО и ОВД, – просуществовавших в своем противостоянии до 1990 года. Но и после роспуска ОВД и развала СССР противостояние двух ЛЧЦ отнюдь не исчезло, просто-напросто политикам в 90-е годы не выгодно было об этом говорить по очевидным, часто личным причинам. В любом случае отношения между западной и восточной ЛЧЦ имели решающее значение для будущей ВПО.

Таким образом можно сделать важный методологический и методический вывод, что для изучения многочисленных последствий развития того или иного сценария ВПО необходимо прежде всего определиться с наиболее вероятными сценариями развития более высокого уровня – международной обстановки и отношений между ЛЧЦ, а также перспективами развития всей человеческой цивилизации[122].

Всю сложность осознания и решения этой задачи можно представить себе рассмотрев самую упрощенную модель сценариев развития локальных человеческих цивилизаций и международной обстановки и их отдельных, военно-политических аспектов, в частности, на следующем рисунке.

[123]

Так, конфликт между Арменией и Азербайджаном в Нагорном Карабахе трудно объяснить с позиций только развития того или иного сценария МО: в конце 80-х годов XX века она скорее благоприятствовала развитию мирного сценария. Однако с точки зрения противоборства ЛЧЦ это объяснение вполне разумно, а именно: Армения и Азербайджан входили де-факто в единую ЛЧЦ, возглавляемую СССР, хотя исторически и культурно принадлежали к разным ЛЧЦ. По мере развала российско-советской ЛЧЦ и усиления влияния не только исламской, но и западной ЛЧЦ, этот конфликт перешел из латентной в военную, открытую форму.

К сожалению, в современной России не трудно увидеть, что никто из экспертов всерьез не готовит рекомендаций для власти и не занимается анализом военно-политических проблем 1-го и 2-го уровня; очень немногие пытаются (как правило, – неудачно) анализировать проблемы на 3-м уровне; и еще меньше – проблемы 4-го и 5-го уровня во взаимосвязи с проблемами более высокого уровня. Причины, как правило, самые разные, но можно вычленить и общие для всех:

– отрицание правящей элитой необходимости национальной идеологии, как системы общественно-политических взглядов, философско-политического осмысления, вытекающих из особенностей развития российской ЛЧЦ, а также понятийного мышления, как такового. После отказа от методологических и методических основ анализа и прогноза, разработанных в СССР, нового предложено не было. Более того, сама необходимость анализа и прогноза, как и существование отдельной российской ЛЧЦ, ставилось и ставится до сих пор под сомнение. Образовался многолетний «системный провал», который с трудом пытаются преодолеть сегодня. Это провал был вызван как деформацией научного знания, так и развалом научных школ, для восстановления которых требуются люди и время;

– низкая научная, профессиональная и нравственное качества и подготовка правящей элиты, которые не компенсируется влиянием часто случайных людей из экспертного сообщества, деградация научного потенциала России и качества российской правящей элиты достигло масштабов, когда фактически исчезла социальная потребность в долгосрочном прогнозе и планировании, масштабном анализе тех или иных проблем;

– отсутствием достаточного количества научных школ и экспертов, включая теоретиков и методологов, чье место замещают научные «менеджеры»-управленцы;

– недостатком сколько-нибудь заметного общественного внимания и финансирования, что привело к очень незначительным ресурсам, выделяемым на цели исследования, прогноза и планирования.

Эти недостатки особенно заметны на фоне быстрого и достаточно успешного роста фундаментальных прикладных исследований за рубежом, которые в своей массе создали огромный разрыв в научных потенциалах, российской и западной ЛЧЦ, исчисляемый уже не сотнями процентов, а несколькими порядками.

В конечном счете даже прикладной анализ развития МО (который предшествует анализу ВПО) предполагает анализ цивилизационных интересов и их трансформацию в цели и задачи конкретной политики, не говоря уже о том, что он оставляет «за скобками» анализ средств и способов их достижения. Другими словами собственно военно-политическая обстановка исследуется только после системного анализа отношений между ЛЧЦ и выбора конкретного сценария развития МО и, как следствие, – ВПО.

Эта область относится уже к области конкретной военной стратегии отдельной страны, которую обязательно необходимо исследовать предметно, но во вторую очередь. Другими словами реальный анализ и стратегический прогноз развития ВПО может делаться либо крупными политиками при помощи экспертов (в т.ч. военных), либо учеными, имеющими солидный опыт практической работы, на основе анализа отношений между ЛЧЦ и сценария МО.

Таким системным анализом не должны заниматься «по должности» разного рода начальники в силу их очевидной профессиональной непригодности, – включая высших руководителей министерств, ведомств и государств. Их политический талант, интуиция и способность увидеть всю ситуацию в комплексе оказываются уже недостаточными в силу наличия огромного количества факторов, формирующих ВПО.

Таким анализом и оценками не должны также заниматься (как это странным ни покажется) и только военные руководители потому, что они не могут в должной мере учесть решающее значение невоенных силовых факторов, формирующих МО и ВПО. Современная военно-политическая обстановка требует анализа коллективом ученых на основе системного подхода, включая специалистов в философии, культурологи, социологи, различных областях развития науки, техники и образования. Собственно военные эксперты, а тем более военные руководители, не могут обладать всеми необходимыми знаниями, а их опыт, интуиция и таланты могут привести к крупным ошибкам.

3.5.б). Стратегический прогноз превращение военной организации
России в военную организацию нации и ЛЧЦ

 

… в двадцатом веке взаимоотношения между цивилизациями перешли от фазы, характеризующейся однонаправленным влиянием одной цивилизации на все остальные, к этапу интенсивных, непрерывных и разнонаправленных взаимоотношений между всеми цивилизациями[124]

А. Тойнби,
английский философ

 

Стратегический прогноз развития отношений между ЛЧЦ и, как следствие формированием соответствующих вероятных сценариев МО, сделанный А. Тойнби в самый расцвет существования и борьбы двух политико-идеологических (напомню, что А. Тойнби умер в 1975 году), а не цивилизационных, систем, исчезла. По разным причинам политического признания этого перехода от политико-идеологической конфронтации к цивилизационной в 90-е годы не произошло – большинству политиков нужно было, как минимум, делать вид, что наступила эра благоденствия и абсолютного миропорядка. Это продлилось недолго, и уже с началом войны западной ЛЧЦ против Югославии стало ясно, что А. Тойнби, С. Хантингтон и другие были правы. Второе десятилетие XXI века сделало теорию конфликта цивилизаций практической политикой: мир стал стремительно делиться на ЛЧЦ и «полюса силы», вокруг которых происходила концентрация сил, с одной стороны, и которые перешли в открытое силовое противоборство, – с другой[125].

По оценкам экспертов Минобороны Великобритании, чья группа уже давно занимается долгосрочными прогнозами, например, вероятность такого прогноза становится незначительной по мере увеличения его срока из-за допусков в экстраполяции и воображении[126].

Тем не менее применительно к развитию военной организации, ВиВСТ такие стратегические прогнозы не только требуются, но и необходимы обязательно. Без них стратегическое планирование на сколько-нибудь долгосрочную перспективу в принципе невозможно.

Таким образом эффективная долгосрочная стратегия и соответствующие институты нации и общества (а не только государства) являются двумя важнейшими условиями того, что Россия сможет эффективно противодействовать негативным сценариям развития МО и ВПО. Причем эта политика и институты ее реализации должны быть ориентированы не только на решение краткосрочных, текущих задач, но и стратегические, долгосрочные цели развития всей нации и локальной человеческой цивилизации. Только в этом случае может быть обеспечено эффективное противодействие Западу, который сегодня представляет коалицию всей западной ЛЧЦ и обеспечивает соответствующее управление на всех уровнях, – коалиционном (НАТО–ЕС–ТТП–ТАП), государственном (двусторонние договоры), национальном (общество–бизнес–институты государства), на долгосрочную перспективу.

Важнейшая роль в таком противоборстве заключается в формировании будущего образа, будущей реальности, в которой Россия находится в системе взаимоотношений с другими ЛЧЦ. Этот «виртуальный образ», модель должны быть привлекательными и достаточно реальными для других ЛЧЦ и наций.

Абстрактно-идеальная модель такого эффективного противодействия, переходящего в участие в создании будущей реальности, можно представить следующим образом.

Таким образом если говорить о долгосрочной стратегии развития России, то в ней не решены до настоящего времени следующие принципиальные вопросы, непосредственно влияющие на эффективность внешней политики и безопасности страны:

– не сформулирован привлекательный образ России – реальный и будущий – и её ЛЧЦ на внешнеполитической арене;

– отсутствует понятная модель развития нации, общества и государства и его институтов понятная и поддерживаемая большинством граждан страны и за рубежом;

– не определены внешнеполитические приоритеты и принципы;

– не сформулированы ясно и последовательно основные правовые и нормативные положения Стратегии национального развития, Военной доктрины и Стратегии национальной безопасности.

Иными словами, идеологический ресурс российской ЛЧЦ (интеллект, нравственность, эмоции и энергия) не мобилизован, как не используется такой идеологический ресурс и с точки зрения повышения эффективности управления.

Кроме того, как уже коротко говорилось, современная военная организация России не соответствует новым реалиям МО и ВПО и будет еще более не соответствовать будущим реалиям по двум основным причинам[127], т.е. не мобилизованы и другие ресурсы:

Во-первых, современная военная организация развитого государства (например, США) фактически является военной организацией всей нации, а не только политических и силовых институтов государства, как в России. Кроме институтов государства, в нее входят и сознательно развиваются (имеющие самодостаточный силовой потенциал) институты общества и бизнеса, т.е. два «негосударственных блока», чье влияние как самостоятельных акторов в формировании МО в XXI веке резко усиливается.

Во-вторых, современная военная организация должна включать все цивилизационные, союзнические партнерские ресурсы, а не только те, которые находятся в пределах национальных границ или объединены союзными договорами. Так, военная организация России в XXI веке должна представлять собой своего рода аналог Коминтерна – «Русский мир», – с одной стороны, и «российское ядро» евразийской интеграции – с другой.

Если военная организация России будет (как сегодня) включать только институты государства и только союзные государства ОДКБ, то это будет означать заведомое поражение уже на самой начальной стадии формирования будущего сценария развития МО. Ресурсы противостоящих ЛЧЦ, прежде всего западной, будут в десятки раз превышать материальные и духовные ресурсы России, что неизбежно ведет к проигрышу уже на начальной стадии конфликта.

Другими словами необходимо срочно формулировать долгосрочную и привлекательную стратегию развития российской ЛЧЦ, ориентированную на объединение всех видов ресурсов, а также фактически заново создать собственно военную организацию России из военной организации одного государства в военную организацию всей нации и широкой коалиции, представляющей интересы и систему ценностей российской ЛЧЦ.. Условно это можно показать на следующем рисунке.

Логика трансформации военной организации (кроме естественной консолидации ресурсов против оппонентов) предполагает, что будут задействованы максимально широко все группы факторов, формирующих МО в XXI веке, включая и новые – международные акторы, глобальные тенденции и НЧК и его институты. Иными словами военная организация страны развивается в направлении общей эволюции структуры МО, о которой говорилось выше, включая и соответствующую эволюцию ВПО и СО.

Очень важно, чтобы трансформация военной организации РФ в военную организацию российской ЛЧЦ шла не только параллельно с развитием научных и организационных решений, но и во взаимосвязи с прогнозом развития основных возможных сценариев развития ЛЧЦ, МО, ВПО и СО.

Как видно из рисунка, сценарий развития СО находится в самом «низу» всей схемы, т.е. является следствием и производным от множества факторов, включая переменные величины и субъективные факторы влияния. Наиболее важные – цивилизационные факторы – остаются наиболее приоритетными на «самом верху» (рисунка), определяя общее количество возможных сценариев и вариантов их развития. Причем наиболее важные факторы – политические, экономические, цивилизационные и ряд других, формируются не только «на самом верху», но и прямо транслируются на сценарий развития МО, ВПО и СО. Поэтому сам анализ будущей СО, особенно если его делают военные эксперты, должен исходить из предварительного анализа более высокого уровня:

– мировоззренческого, цивилизационного, характеризующего общий уровень развития цивилизации на данном этапе. Совершенно очевидно, например, что характеристика экономических, социальных, научно-технических и военных особенностей развития цивилизации накануне 1914 года будет одна, а накануне 1939 года – другая;

– отношений между локальными цивилизациями и государствами, как главными субъектами формирования МО неизбежно будет включать (как уже говорилось выше) влияние других групп факторов, в том числе международных акторов, НЧК и глобальных тенденций;

– влияние глобальных – политических, экономических, технологических, военных и иных – тенденций и особенностей..

Только после учета этих факторов можно говорить об анализе особенностей развития МО в XXI веке, в т.ч. в ВПО и СО.

Таким образом стратегия национального развития и механизм управления ею – военная организация – становятся во многом следствием, производными от тех объективных закономерностей и особенностей, которые проявляются в развитии и отношениях между ЛЧЦ в XXI веке.

Этот вывод очевидно противоречит существующей сегодня в России практике, когда вместо национальной стратегии развития существует несколько автономных частных стратегий, концепций и доктрин, а вместо инструмента управления ими – бюрократический и малоэффективный инструмент управления институтами государства. Один из важнейших элементов понятийного мышления – формирование представления о реалиях современной и будущей системы МО – фактически отсутствует.

Проблема также заключается в том, что анализом именно этих, наиболее приоритетных сценариев развития ЛЧЦ и МО, в России постоянно и профессионально практически никто не занимается, а те немногие эксперты, которые готовят свои оценки и прогнозы, очевидно не могут похвастаться тем, что эти оценки учитываются в правящей российской элите. Неразвитость в правящей элите понятийного мышления пытаются компенсировать «менеджеризмом».

 

 

3.5.в). Российская ЛЧЦ и последствия отсутствия в будущем единой
военной организаций в Евразии

… в современном … мире наше осознание особенностей различных цивилизаций требует от нас … ориентации на межцивилизационные коалиции…[128]

З. Бжезинский,
политолог

Выживание Запада зависит от того …
примут ли жители Запада свою
цивилизацию как уникальную, а не
универсальную, а также их объединения для сохранения цивилизации против
не-западных обществ[129]

С. Хантингтон,
политолог

 

Неизбежное военно-силовое противоборство российской и западной ЛЧЦ, которое фактически уже началось в 2016-2016 годах, потребует эффективного управления ресурсами всей российской ЛЧЦ, а не только (как сегодня) государственными ресурсами России. Это объединение всех ресурсов и управления российской ЛЧЦ  её союзников – такое же обязательное условие выживание, как и у западной ЛЧЦ, о чем справедливо говорил С. Хантингтон еще более 20 лет назад. Некоторые подвижки, полученные в этой области в последние годы с точки зрения евразийской интеграции и военно-технической кооперации, не имеют решающего значения.

К сожалению, ни для российской правящей элиты, ни для правящих элит близких нам государств и партнеров по ШОС и  ОДКБ этот совет пока что не оказался нужным. Более того, борьба значительной части российской правящей элиты по сути против своей ЛЧЦ привела к тому, что внутри страны и за ее государственными границами позиции «российского ядра» только слабели. Успехи в Сирии и на Украине не компенсируют отсутствия военно-политической коалиции в Евразии, способной противостоять западной ЛЧЦ.

Охватить мысленно всю картину взаимозависимости развития локальных цивилизаций и наций, взаимовлияния различных факторов и их значение для развития ВПО на континентн – задача огромной сложности даже для гениальных руководителей, которая в современную эпоху может быть облегчена развитием информатики и ростом качества отдельных экспертов. Один из вариантов предлагался ЦВПИ[130]. Но и в этом случае требуется особая подготовка, профессиональные (политические, экономические, военные правовые и иные) знания. Так, в частности, для развития институтов всей военной организации государства, контроля за их функционированием и необходимыми политико-организационными шагами требуется ориентироваться, как минимум, не только в компетенциях всех этих институтов государства, но и в  задачах, решаемых в интересах всей  нации и даже всей российской локальной цивилизации.

Эти компетенции определяются в настоящее время существующей структурой военной организации страны, сложившейся во многом стихийно к определенному времени, а также отчасти появившимися «вдруг» новыми задачами, стоящими перед ними (например, в Сирии). Так, в результате «революционных» изменений в России все организации и институты, входящие в военную организацию России, претерпели стихийные радикальные изменения, которые далеко не всегда контролировались политическим руководством, а тем более не были изначально сформулированы с точки зрения интересов локальной цивилизации и нации. Не только тогда, но и теперь приоритетными считаются вопросы обеспечения безопасности, личности и общества, а не нации и ЛЧЦ, что в очередной раз зафиксировано в документах Совета Безопасности конца 2016 года. [131]

Ситуацию осложняют бесконечные организационные реформы и реорганизации. Некоторые институты государства (можно сказать, даже их большинство)  постоянно находятся в режиме реорганизации, который затрагивает бюрократический, в лучшем случае,  а в худшем  – государственно-институциональный уровень. И это относится не только к Минобразования, Минэкономики,  МО или ГШ ВС РФ, но и Совету Федерации, Государственной Думе ФС РФ, Совету Безопасности и т.д. достаточно сказать, что за 20 лет правила формирования ФС менялись почти 10 раз.

К сожалению, многие ключевые участники военной организации страны и процесса оценки ВПО не обладают даже минимумом знаний в этой области. Причем речь идет не только о «политических назначенцах», но и их заместителях, высших руководителей министерств и ведомств и экспертах. Эту традицию «заложил» еще М. Горбачев, но она особенно развилась в период правления Б.Ельцина и сохранилась до сих пор. Профессиональный и нравственный уровень и компетенция политиков и чиновников за последние 25 лет резко снизилась, понятийное мышление исчезло, а образование, в т.ч. базовое, стало намного хуже. Нравственные качества, прежде всего связанные с коррупцией, – существенно ниже любого допустимого предела, когда решения принимаются не исходя из национальных, а часто из  личных или групповых интересов. Эта ситуация с военной организацией страны – очевидная угроза для качества принимаемых правящей элитой решений, изначально предполагающая многочисленные ошибки, даже преступления. Субъективизм и непрофессионализм принимаемых решений в настоящее время угрожает самой функциональной способности этих государственных институтов.

Современная военная организация России не является военной организацией нации, а тем более ЛЧЦ. Эта организация НЕКОТОРЫХ государственных (преимущественно силовых) институтов, игнорирующая интересы и ресурсы нации и ЛЧЦ. В самом общем виде набор государственных институтов, входящих сегодня в военную организацию страны и представляющих её структуру, выглядит следующим образом (повторим, что она не включает новые элементы, уже существующие и быстро развивающиеся, например, в военной организации США):

  [132]

 

Как видно из простого анализа предложенной схемы, на которой показана военная организации России, (где теоретически должны быть сконцентрированы все ресурсы для анализа и прогноза ВПО), все перечисленные институты достаточно длительное время находились и по-прежнему находятся в кризисном состоянии. Достаточно примера существующего кризисного положения в Министерстве обороны после А. Сердюкова. Впрочем, как и всего общества, которое с трудом выходит из кризиса 90-х, переползая из одного мини-кризиса XXI века в другой.

Сегодня можно говорить о том, что лишь в небольшой части сохранился достаточный уровень профессиональной подготовки и способности адекватно оценивать реальную ситуацию в мире. Что является отражением общей ситуации в стране. Так, по признанию исследователя понятийного мышления Т. Чеснаковой, уровень лиц, обладающих таким мышлением, к настоящему времени снизился до 20%. Между тем хорошо известно, что чем выше стоит человек в социальной иерархии, тем дороже цена его неспособности к понятийному мышлению (а именно: способности определить суть явления, увидеть причину, спрогнозировать развитие, а также создать целостную картину), т.е. цена его интерпретаций и решений. Именно такая ситуация складывается в органах, отвечающих за обеспечение эффективности работы военной организации России. Если же речь идет об оценке МО, то ее самая важная – политическая – часть, похоже, остается уделом адекватных компетенций единиц, в лучшем случае – десятков лиц из всей военной организации страны.

Эта субъективная проблема качества оценки, анализа и прогноза МО, безусловно, требует своего решения уже в самом ближайшем будущем. Невозможно заниматься военным планированием, тратить миллиарды долларов на безопасность и оборону, не понимая против кого, зачем и сколько нужно ВиВТ.

Совершенно естественно, что руководство России должно выбрать один из наиболее вероятных сценариев развития ВПО, который может в тот или иной период времени трансформироваться в конкретный сценарий СО. Это необходимо, как минимум, для основ социально-экономического прогноза и планирования, которые должны оценивать необходимость затрачиваемых национальных ресурсов. Очевидно, например, что бюджетное планирование достаточно жестко ограничено (госрасходы – порядка 20% от ВВП, а военные расходы – 4,5% ВВП. Для того, чтобы оно отвечало требованиям национальной безопасности, это планирование должно адекватно учитывать прогноз возможных реальных угроз, которые, в свою очередь, вытекают из того или иного конкретного сценария развития ВПО. В частности, анализ, проделанный в Центре военно-политических исследований МГИМО(У) в 2013–2016 годы, показал, что наиболее вероятным сценарием развития ВПО является группа вариантов одного и того же силового сценария, а именно:

Таким образом конечные характеристики стратегической обстановки зависят во многом не только от состояния ВПО, а также состояния МО и трендов в развитии ЧЦ (т.е. носят вполне объективный и закономерный характер, позволяющий делать адекватный анализ, но и долгосрочный прогноз), но и субъективных факторов – прежде всего способности правящей элиты адекватно оценить МО, спрогнозировать ее развитие и спланировать меры по нейтрализации возможных угроз. Успешный анализ МО и стратегический прогноз зависит от умения исследовать объективные тенденции и факторы самого широкого спектра, т.е. системного анализа, – а не только традиционного анализа военной обстановки, а также субъективных факторов, влияющих на формирование одного из сценариев развития ВПО. Так, адекватный анализ ВПО на Украине осенью 2014 года, прежде всего, как минимум, предполагал:

– анализ взаимоотношений различных локальных цивилизаций, прежде всего российской и западной, состояния и особенностей международной обстановки, в особенности, позиций России, США, ЕС и даже других стран-членов ООН и ОБСЕ;

– анализ мировой и региональной ВПО, в особенности в Европе, взаимоотношений внутри ЕС и НАТО, а также позиции РФ и ОДКБ;

– анализ внутриполитической обстановки на Украине после выборов в Верховную Раду, социально-экономическую и финансовую ситуацию в стране;

– анализ ситуации в юго-восточных регионах Украине в ее самом широком социально-политическом и экономическом контексте.

– наконец, анализ ВПО на Украине предполагал исследование собственно военных потенциалов – количество и качество ВС, ВиВТ, их моральный дух, эффективность управления и т.д.

Как видно из перечисленных задач, собственно анализ военных аспектов СО на Украине занимает относительно небольшое, даже второстепенное место. Ясно, что и дальнейший прогноз развития СО на Украине в наименьшей степени будет зависеть собственно от военных факторов, а в большой – от стратегии западной ЛЧЦ. Ясно и другое. Перспективы эволюции развития ВПО на Украине будут во многом предопределены будущим российско-американских отношений, а в более широком плане, – будущим уровнем взаимоотношений и характером противоборства двух локальных цивилизаций: западной и восточной.

Наконец, ясно и то, что стратегией такого противоборства является уже не продолжающаяся «холодная война», а реальное системное силовое противоборство, которое в последние десятилетия приобрело форму сетецентрической войны. Характер этой войны, к сожалению, не только до конца не изучен в России, но и сам факт ее наличия не признается большинством правящей элиты. Еще меньше изучены средства и способы ее ведения, которые, собственно говоря, и формируют современную ВПО и СО. Поэтому необходимо, во-первых, признать сам факт ведущейся сетецентрической войны против России, что поведет к осознанной разработке средств и способов участия в ней, мобилизации общества, элиты и экономики. Во-вторых, признание этого факта будет означать необходимость завершения начатых и новых организационно-политических и экономических мероприятий – от завершения реформы военной организации страны до принятия соответствующих стратегий и планов в области социально-экономического развития и стратегического планирования.

 Выводы и предложения, вытекающие из анализа
и долгосрочного прогноза  влияния развития отношений
между ЛЧЦ на международную обстановку в Евразии

 

… главная ответственность западных
лидеров состоит вовсе не в том, чтобы попытаться изменять другие цивилизации по образу и подобию Запада – что выше его клонящегося к упадку могущества, –
но чтобы сохранить, защитить и обновить уникальные качества западной цивилизации[133]

С. Хантингтон,
политолог

 

В начале нового столетия основным субъектом влияния на формирование международной обстановки в Евразии,  стали локальные человеческие цивилизации (ЛЧЦ), которые представляют собой сложившиеся к настоящему времени политические, культурно-исторические и экономические коалиции нескольких субъектов и акторов,  объединенных общей системой ценностей и совпадающими интересами во главе с крупным и влиятельным субъектом МО – страной-лидером этой общности.  

Главной тенденцией  развития международной обстановки (МО)  в первой половине XXI века в Евразии будет усиление противоборства локальных человеческих цивилизаций (ЛЧЦ), которое в возрастающей степени будет опираться на силовые инструменты политики, включая комплексное использование военной силы. Основные локальные человеческие цивилизации Евразии - западная ЛЧЦ (во главе с США), китайская, индийская, исламская и российская – имеют часто пересекающиеся и не совпадающие интересы в Евразии, которые по мере усиления новых центров силы, возникших на базе ЛЧЦ,  будут стремиться защитить прежде всего силовыми средствами.

ЛЧЦ будут в долгосрочной перспективе в возрастающей степени противопоставляться друг другу в Евразии по мере усиления китайской, индийской и исламской ЛЧЦ,  на базе которых будут созданы и окрепнут военно-политические и финансово-экономические коалиции по аналогии с существующей широкой коалицией западной ЛЧЦ и зарождающейся коалицией российской ЛЧЦ. Прежде всего потому, что Евразия станет центром пересечения глобальных интересов ведущих ЛЧЦ и столкновением их систем ценностей.

Инициатором и главным действующим лицом такого нарастающего  противоборства будет западная ЛЧЦ, которая в начале XXI века уже сосредоточила основные мировые ресурсы влияния и контроля, а также сформировала лидирующую «универсальную» систему ценностей и соответствующие им нормы международного права, которые  готова защищать  силовыми средствами политики.  Стремление сохранить этот контроль в условиях усиления других ЛЧЦ и соответствующих центров силы военно-силовыми средствами будет лежать в основе стратегии западной ЛЧЦ в первой половине XXI века, которую с определенной степенью условности можно назвать стратегией «Военно-силового противоборства» западной ЛЧЦ» против других ЛЧЦ. В центре такой стратегии будет находиться «стратегия принуждения» («the power to coerce») - система силовых (включая военных) средств и способов политики, направленных на принуждение правящих элит оппонентов к выполнению требований, норм и правил западной ЛЧЦ.

Система всех средств и способов принуждения западной ЛЧЦ объединена в политику «новой публичной дипломатии», которая представляет собой синтез всех политических, экономических, информационных и иных силовых средств западной ЛЧЦ. Эта политика в Евразии представляет собой очевидную угрозу другим ЛЧЦ, включая, естественно, российскую. В том числе и потому, что требует очень быстрой и гибкой реакции со стороны России. Прежде всего с точки разработки принципиально новых средств и способов противодействия такой силовой политике, «синтезирующей» военные и невоенные политические средства и способы принуждения.

 

 

 

Эти самые общие выводы относительно состояния и перспектив развития МО  в мире и в Евразии в долгосрочной перспективе требуют конкретизации применительно к специфике влияния собственно ЛЧЦ, а также относительно возможных рекомендаций для государственных и общественных институтов, а именно:

1. Необходимо признать, что высокая точность современного анализа и долгосрочного прогноза развития МО в мире и в Евразии будет находиться в том числе под влиянием следующих основных факторов и тенденций, так или иначе связанных и вытекающих из закономерностей развития отношений между ЛЧЦ, что предполагает необходимость учёта при формировании стратегических прогнозов и планировании:

– важно учитывать при прогнозах и планировании внешнеполитической деятельности в мире и в Евразии развитие иерархической взаимосвязи и разноскоростной динамики развития сценариев самого разного уровня – от сценария развития всей человеческой цивилизации и взаимоотношений отдельных ЛЧЦ до влияния всех четырех основных групп и факторов, - формирующих современную МО и ВПО в мире и в Евразии:

а) основных субъектов формирования МО, прежде всего, ЛЧЦ;

б) главных негосударственных акторов,  формирующих МО;

в) основных тенденций в развитии человеческой цивилизации;

г) особенностей развития национального человеческого капитала (НЧК) и его институтов отдельных ЛЧЦ;

– при долгосрочном прогнозировании и планировании необходимо учитывать системную взаимозависимость между различными сценариями и их вариантами развития как «по вертикали», так и «по горизонтали» между  сценариями развития ЛЧЦ и МО, а также вытекающими из них сценариями развития военно-политической (ВПО) и стратегической обстановки (СО), а также вероятными особенностями войн и военных конфликтов в мире и в Евразии;

– стратегическое прогнозирование и планирование  государственной политики в самых разных областях (социально-экономической, финансовой, научно-технической, культурной и образовательной) и на самых разных уровнях (федеральном, региональном, местном) должно включать в себя обязательный учёт и планирование целей  на цивилизационном уровне, который должен быть наиболее приоритетными и исходить из зависимости государственного суверенитета от качества национальной идентичности;

– необходимо признать и учитывать в работе тот факт, что эффективное долгосрочное национальное и государственное  прогнозирование и планирование без разработки и существования идеологической базы, как общепризнанной системы ценностей и интересов ЛЧЦ,  невозможно.

2. С 90-х годов XX века основные противоречия между традиционными субъектами МО государствами – были перенесены с идеологического и экономического уровня на цивилизационный, точнее на системы ценностей ЛЧЦ и их закрепление в системе интересов и международных правовых норм. Это было замечено целым рядом ведущих политологов и некоторыми политиками, но не стало пока что в центре политического, общественного и научного внимания по конъюнктурным политическим мотивам: Западу какое-то время не требовалось акцентировать внимание на его победе в холодной войне, а России не выгодно было признавать свое поражение.

Другие ЛЧЦ и нации были настолько слабы, что не стали еще полноценными субъектами мировой политики, что со временем изменилось: на мировую политическую арену стали выходить вполне влиятельные экономически и демографически новые центры силы, которые формировались на базе ценностей ЛЧЦ – китайской, исламской, индийской. Такой вывод справедлив прежде всего для Евразии, где интересы и системы ценностей наиболее развитых ЛЧЦ вошли в непосредственное соприкосновение и конфликт.

События в мире и особенно в Евразии в последние 25–30 лет развивались именно по нарастающему конфликтному сценарию в связи с тем, что абсолютное господство западной ЛЧЦ во главе с США надо было не только закрепить политически и юридически, но и подготовить западную ЛЧЦ к будущей борьбе с новыми центрами силы, которые (как хорошо понимали уже в то время на Западе) неизбежно возникнут в качестве следствия быстрого развития, как минимум, некоторых ведущих ЛЧЦ.

Такой сценарий необходимо принимать во внимание, когда разрабатываются концептуальные и программные документы внешней и военной политики (Концепции внешней политики, Военной доктрины и пр.), а также при разработке новой редакции Стратегии национальной безопасности Российской безопасности и отдельных документов, имеющих в том числе социально-экономический и иной характер.

3. Необходимо иметь ввиду, что в основе политики западной ЛЧЦ в мире и в Евразии в настоящее время и, вероятно, в долгосрочной перспективе будут лежать два базовых принципа, которые должны обеспечить стремление сохранить контроль над созданными в XX веке военно-политическими и финансово-экономическими системами в мире западной ЛЧЦ, с одной стороны, в условиях неизбежного усиления отдельных ЛЧЦ и превращения их в конкурирующие центры силы, с другой. При этом такая цель должна быть обеспечена при соблюдении  следующих принципов:

– создания еще более широкой коалиции западной ЛЧЦ под эгидой и контролем США, в которую должны войти на разных условиях более 60 государств и наций, в т.ч. традиционно не относящихся к Западу (например, Саудовская Аравия);

– сохранением и развитием технологического и военно-технического превосходства и возможности системного использования  силы принуждения.

Именно эти базовые принципы являются фундаментом для формирования стратегии западной ЛЧЦ и наиболее вероятных сценариев развития МО в Евразии в XXI веке и их возможных вариантов.

4. В краткосрочной и среднесрочной перспективе наиболее вероятным сценарием развития МО в XXI веке в мире и в Евразии является сценарий глобального «Военно-силового противоборства западной ЛЧЦ» с другими ЛЧЦ, прежде всего российской и китайской, на евразийском ТВД от северной Европы до Ю.-В. Азии.

Этот базовый силовой сценарий в Евразии означает и практически будет означать не только в среднесрочной, но и долгосрочной перспективе, что:

– ослабление мощи и господства западной локальной цивилизации будет достаточно быстро сопровождаться ростом военного и иного насилия в мировой политике с ее стороны, которое практически уже началось с в самого начала нового века в Евразии. Все основные войны и конфликты последних десятилетий состоялись и идут в Евразии, но еще большее число их может быть в будущем по мере усиления политики западной ЛЧЦ по дестабилизации ситуации на континенте. Этот факт необходимо учитывать при планировании внешнеполитических мероприятий и разработке новых силовых (но не военных) средств внешней политики прежде всего в информационной области, а также в сфере противодействия экстремистским и террористическим организациям;

– приходится констатировать, что в Евразии военная сила неизбежно вернется в качестве определяющего фактора лидерства западной ЛЧЦ и ликвидации остатков самостоятельности других ЛЧЦ в мировой политике. Она станет тем катализатором силовой политики западной ЛЧЦ, который должен привести к ее усилению во всех областях и регионах, прежде всего в регионах Евразии;

– в условиях роста значения военной силы в политике западной ЛЧЦ в Евразии необходимо максимально активизировать евразийскую военно-политическую интеграцию, особенно в области ВКО и, в частности, ускорить создание  объединенной ВКО стран-участниц ОДКБ, которую следует рассматривать как необходимое условие сохранения российской евразийской ЛЧЦ и развития Евразийского экономического и военно-политического союза;

– усиление процесса многополярности в будущем не позволит сократить количество конфликтов идентичности и противостояния внутри отдельных локальных цивилизаций. При этом масштаб и интенсивность столкновений между отдельными локальными цивилизациями и внутри ЛЧЦ вероятно увеличится.

5. Отношения между ЛЧЦ и формируемыми на их основе коалициями и центрами силы будут решительным образом влиять на то, по какому из конкретных вариантов сценария «Военно-силового противоборства между ЛЧЦ» будет развиваться МО и ВПО в Евразии. Исходя из оценок, существующих в настоящее время, таких вариантов одного и того же сценария может быть несколько, как минимум, три. Они могут отличаться друг от друга в некоторых деталях, прежде всего пропорциями использования военной силы, среди других силовых инструментов политики. Условно, деление базового военно-силового сценария на его конкретные варианты в Евразии  в среднесрочной и долгосрочной перспективе можно представить следующим образом, учитывая, что его реализация уже начата.

Во-первых, это вариант, при котором западная ЛЧЦ захочет воспользоваться в самые короткие сроки своим коалиционным, и военно-техническим и экономическим превосходством, чтобы преимущественно военными средствами обеспечить консервацию существующего статус-кво в мире и остановить процесс изменения соотношения сил и существующих норм не в пользу Запада. («Вариант № 1»).

 Такой вариант сценария «Военно-илового противоборства между ЛЧЦ» означал бы начало полномасштабных военных действий не только с ведущими представителями исламской ЛЧЦ, но и с российской, а в перспективе и с китайской ЛЧЦ. Но прежде всего речь идет о политике дестабилизации ряда стран и регионов, создания «ситуации хаоса» в Евразии, когда влияние западной ЛЧЦ будет решающим. Классические примеры – Украина, Ливия, Египет, Сирия, Афганистан и Ирак, - но не исключается, что дестабилизация искусственно будет простимулирована и по границам российской и китайской ЛЧЦ.

С самых разных точек зрения, но, прежде всего, с точки зрения военных рисков и экономических затрат, этот вариант представляется наиболее рискованным и поэтому наименее вероятным, наиболее опасным и экономически дорогим. Велики также и другие издержки. Поэтому такой вариант силового сценария развития не исключается, более того, продолжает разрабатываться в качестве средства политико-психологического давления стратегии «силового принуждения» в рамках политики «новой публичной дипломатии».

Во-вторых, это вариант, реализуемый в настоящее время («Вариант № 2»), при котором военная сила играет роль «усилителя» других средств силовой политики, обеспечивая им дополнительную эффективность. Этот вариант требует не просто сохранения военно-технического превосходства, но и увеличения его в отдельных областях (например, ВТО и ПРО) и на отдельных ТВД, прежде всего, в Европе и Ю.-В. Азии.

Наконец, в-третьих, это вариант базового сценария, который, как представляется, имеет наибольшую перспективу в представлении западной ЛЧЦ («Вариант № 3»). Этот вариант предполагает усиление силового потенциала западной ЛЧЦ за счет наращивания невоенных силовых средств и способов достижения политических целей, получивший название «новой публичной дипломатии». Речь идет прежде всего об опережающем развитии информационных, социальных и иных технологий, ориентированных на продвижение ценностей и норм западной ЛЧЦ и оказывающих решительное давление на правящие элиты противостоящих ЛЧЦ.

 

 

6. Стратегическое сдерживание, являющееся основой стратегии национальной безопасности России в настоящее время, должно быть скорректировано в направлении большей приоритетности защиты системы ценностей ЛЧЦ, безопасности ее национальной элиты и общества и суверенитета «российского ядра» ЛЧЦ. В этой связи можно сделать некоторые конкретные предложения в методику анализа и долгосрочного прогноза развития МО и ВПО в мире и в Евразии, вытекающие из новой роли и значения ЛЧЦ в XXI веке:

6.1. Необходимо оперативно внести изменения в методику оценки и стратегического прогноза угроз национальной безопасности России, исходя из переноса акцентов политического и военного противоборства от традиционных субъектов МО – наций и государств – в направлении учета факторов опережающего развития противостояния между ЛЧЦ. В частности:

– соотношение сил между различными субъектами МО и ВПО должно оцениваться и прогнозироваться прежде всего с учетом соотношения сил между противоборствующими и другими ЛЧЦ. В частности, приоритетное значение имеет сравнение и сопоставление военных сил между лидерами ЛЧЦ или их «ядрами», например, США и Китая, чему было посвящено, например, недавнее исследование РЭНД-корпорации[134];

– необходимо внести коррективы в некоторые основные положения военного искусства, исходя из новой роли и значения ЛЧЦ, как основ для коалиций и фундамента новых центров силы;

– важно пересмотреть основные цели и задачи военного и силового противоборства ЛЧЦ и вытекающие из них угрозы безопасности России;

– исключительно важное значение имеет анализ и прогноз средств противоборства между ЛЧЦ с учетом нарастающего значения силовых (но невоенных) инструментов политики.

6.2. Необходимо уточнить методику оценки военно-политического характера внешних военных угроз с точки зрения преобладания цивилизационных угроз, нейтрализация которых не может быть обеспечена использованием только военной силы. Так, в бывшей Югославии и Сербии, прежде всего в Косово и других районах страны, уничтожены церкви, приходы, школы, институты, иудеи и др. институты православно-славянской цивилизации. Аналогичная ситуация наблюдается в Сирии, Ираке и даже на Украине, где с помощью военных средств уничтожаются цивилизационные основы общества: религия, образование, культура, традиции.

6.3. Необходимо пересмотреть методику оценки потенциальных угроз национальной безопасности России, выделив в качестве наиболее приоритетных угрозы опережающему развитию национального человеческого капитала (НЧК) как в демографической, так и в социально-экономической и интеллектуальной области, а также его институтам (университетам, НКО и пр.).

В настоящее время НЧК и его институты рассматриваются в стратегии национальной безопасности России преимущественно с социально-экономической точки зрения, а институты – как средство укрепления или ослабления политической стабильности. Между тем именно НЧК и его институты в случае реализации «Варианта № 3» будут играть роль своего рода «абсолютного оружия».

Примечательно, что и в случае развития базового сценария по «Варианту № 1» или «Варианту № 2» роль НЧК и его институтов будет стремительно расти и стане в короткие сроки определяющей, например, для определения эффективности ВиВСТ или ВС той или иной ЛЧЦ.

6.4. Необходимо расширить спектр внешних военных угроз стратегического характера, включив в них:

– угрозы отставания в темпах технологического, демографического и социально-экономического развития России;

– угрозы дальнейшей утраты позиций российского НЧК среди мировых показателей;

– отставание в темпах, количестве и качестве развития институтов развития НЧК.

6.5. Динамичное развитие ЛЧЦ в XXI веке отразилось на методике определения внешних военных конфликтов с учетом РФ и ее союзников до 2040 года. На мой взгляд, основным и, может быть, единственным, но главным ТВД станет Евразия по всему периметру границ России – от Арктики до границ с Монголией и регионом Дальнего Востока.

На каждом из отдельных участков этого евразийского ТВД будут лидировать отдельные представители западной ЛЧЦ «делегированные США, которым во втором эшелоне будут оказывать полную поддержку США и другие союзники по западной ЛЧЦ. На западном направлении это будут Германия и Польша, на юго-западном – Румыния, на южном – Турция и коалиция проамериканских арабских режимов, наконец, на восточном – Япония, Австралия, Новая Зеландия и США.

6.6. С точки зрения прогнозирования влияния противоборства ЛЧЦ на военно-политический характер возможных внешних военных конфликтов с участием РФ до 2040 года, следует иметь ввиду, что такой характер будет определяться:

– будущим характером политики западной ЛЧЦ, доминирующим вариантом базового сценария развития МО, ее целями относительно России и ее союзников. Представляется маловероятным, что характер западной ЛЧЦ и базовый сценарий противоборства будут радикально изменены до 2040 года. Речь может идти о важных, но частных изменениях между отдельными вариантами реализации базового сценария. В нашем случае – «Вариантом № 1», «Вариантом № 2» и«Вариантом № 3», но вполне возможно и появление «гибридного» варианта этого сценария. Так, резкое обострение МО и отношений между ЛЧЦ (как, например, это произошло в 2001 году между западной и частью исламской ЛЧЦ) может привести к доминированию наиболее радикального «Варианта № 1»;

– особенностью возможных войн, военных конфликтов, а также формируемой уже в настоящее время ВПО и СО. Этот вывод имеет важное значение в связи с неизбежными «технологическими прорывами», которые могут привести к резким изменениям в боевой эффективности не только отдельных систем, но и видов ВиВСТ. Так, возможное появление гиперзвукового ВТО или новых типов РЭБ может существенно повлиять на стратегическое искусство, а резкое повышение прицельной дальности (до 3 км), точности и мощности стрелкового оружия уже в ближайшие годы – к новой тактике на поле боя.

На мой взгляд, военные конфликты западной ЛЧЦ с российской ЛЧЦ будут с высокой степенью вероятности иметь:

глобальный пространственный характер, ограниченный «по суше» Евразией, но не ограниченной воздушно-космическим и информационным пространством;

– стремлением использовать против РФ всю мощь и полный состав коалиции западной ЛЧЦ, т.е. порядка 50-и государств, контролируемых США;

– стратегией эскалации силовых средств, когда собственно военная сила служит обеспечением эффективности использования других средств новой публичной дипломатии – от образования и официальной дипломатии, до создания и поддержке экстремистских и террористических групп.

– массовым применением новых социальных и информационных технологий, дезинформации и специальных средств против представителей правящих элит и институтов развития НЧК.

6.7. С точки зрения противоборства ЛЧЦ, представляет необходимым внести коррективы в методику прогнозирования стратегического характера возможных внешних военных угроз РФ и ее союзниками до 2040 года в следующих областях;

– необходимости развития тактики и оперативного искусства, т.е. возвращения к классической формуле военного искусства – от тактических побед к стратегическому выигрышу, от которой во многом отошли с появлением стратегического ЯО и наработки которых не развивались с конца 80-х годов XX в. Военные действия между ЛЧЦ крайне маловероятно будут вестись сразу же на уровне СНВ из-за крайней степени риска. Военный конфликт будет развиваться по эскалации от применения невоенных силовых средств, через использование экстремистских групп и «пятой колонный», массового применения ВТО и создания «облачного противника» с применением ЧВК;

– стратегический характер внешних военных конфликтов с развитием ЛЧЦ будет определяться прежде всего интересами и ценностями этих ЛЧЦ, которые защищают и продвигают правящие элиты и институты развития НЧК. Прежде всего западной ЛЧЦ. Соответственно главными стратегическими целями в военных конфликтах до 2040 года станут правящие элиты противостоящих ЛЧЦ, их институты гражданского общества и управления. Это – главные объекты для силового воздействия (военного и невоенного) западной ЛЧЦ в России и странах-союзниках;

– необходимо учитывать, что в XXI веке будет возрастать «обратное» (реверсное) влияние конкретной СО на ВПО и МО.

6.8. Развитие противоборства между ЛЧЦ в XXI веке требует переоценки методики прогнозирования вариантов ведения войн и отдельных военных конфликтов в целом, которые в будущем будут иметь:

системный характер, т.е. использовать весь арсенал не только военных, но и гражданских средств и способов насилия, а также информационных и социальных технологий. Собственно война и военные конфликты перестанут быть «чисто» военным явлением. Как уже показывает реальность сегодняшнего дня, отдельная война или конфликт становятся прежде всего цивилизационным конфликтом.

Примечательно, что эта тенденция быстро развивается и применительно к внутренним войнам и конфликтам, которые могут возникнуть или быть инициированы извне на цивилизационной (национальной, религиозной и пр.) основе;

сетецентрический характер, когда системное использование насилия предполагается против многих объектов, включая персонально лиц, отвечающих за управление государством и ВС.

7. Противоборство ЛЧЦ в XXI веке вносит существенные изменения в формирование конкретных вариантов СО, характер особенности войн и военных конфликтов. В этой связи предлагается рассматривать их прежде всего в иерархии развития отношений между ЛЧЦ, которые выражаются в тех или иных сценариях и их вариантов МО и ВПО, позволяющей выделить их конкретные особенности.

Из предлагаемого рисунка видно, что основные характерные черты и особенности будущих войн, конфликтов и инцидентов формируются прежде всего под влиянием отношений между ЛЧЦ, которые, в свою очередь, формируют тот или иной сценарий (и его варианты) развития МО и ВПО.

Нельзя однако игнорировать и обратное влияние – когда СО и даже отдельные конфликты и инциденты влияют на формирование ВПО и даже МО. Можно привести два примера, иллюстрирующих эту мысль.

Так, военный конфликт на востоке Украины в 2014–2016 годах резко ухудшил МО и ВПО в Европе и во всем мире, хотя нельзя говорить, что он стал единственным и даже главным фактором, повлиявшим на развитие МО и ВПО.

Другой пример, более частный: сбитый в Сирии бомбардировщик  ВС РФ – вряд ли можно отнести к категории военного конфликта. Это – военный инцидент, быстро переросший в политико-дипломатический конфликт России и Турции.

Таким образом методика анализа и прогноза возможных и вероятных вариантов будущих войн и конфликтов должна исходить прежде всего из анализа и прогноза развития сценариев (и их вариантов) развития МО, ВПО, а также вероятных конкретных СО, войн, конфликтов и инцидентов, которые сами могут также влиять на формирование МО и ВПО.

Сказанное также означает, что при анализе и прогнозе будущего характера войн и конфликтов необходимо учитывать перспективы развития ЛЧЦ, вероятные сценарии развития МО (и их варианты), а также другие невоенные факторы.

8. Развитие различных сценариев (и их вариантов) взаимоотношений ЛЧЦ в XXI веке, реализуемых в тех или иных сценариях (и их вариантах) МО и, как следствие, ВПО, создает не только основу для анализа и прогноза будущих войн и конфликтов, но и фундамент для анализа и прогноза способов их ведения по направлениям развития кризисных ситуаций.

Динамичное развитие ЛЧЦ в XXI веке ведет к революционным изменениям в средствах ведения войн и осуществления всей силовой политики, а также способах их ведения, что уже на самой ранней стадии анализа позволяет сделать важные методологические выводы:

а) способы ведения вооруженной борьбы в XXI веке меняются радикально, революционно, требуя пересмотра традиционных положений военного искусства. Учитывая революционные изменения в информатике, средствах связи и управления, можно сказать, что в XXI веке произошла революция в области военного искусства, которая пока что не нашла до конца своего осмысления. Так, если прежде система управления войсками допускала управлении из главного штаба соединениями и отдельными частями, то уже в ближайшем будущем это будет возможно применительно к отделению и даже отдельному военнослужащему.

На место центрального управления в массовом порядке приходит сетецентрическое управление из разных центров в режиме on-line, а также высокая степень сочетаемости военных, политических, экономических и иных решений;

б) следует признать, что разработка новых способов ведения войн и конфликтов (как и все социальные теории) в настоящее время отстает от разработки средств и технологий, т.е. новые материальные и информационные военные и иные возможности значительно опережают знание о том как их применяют. Это означает, что особенное внимание требуется уделить развитию военного искусства на качественно новой теоретической и методологической основе;

в) среди новых способов ведения войн особенное значение приобретают силовые, но невоенные способы борьбы, прежде всего, информационной, социальной и кибернетической.

9. Прогноз развития военно-силового противоборства ЛЧЦ предполагает, что особое значение означает прогноз исхода этого военного конфликта и его последствий. Любая война преследует конечные политические цели, которые прежде, как правило, носили ограниченный характер и предполагали возможности достижения компромисса, удовлетворяющего обе стороны. Даже капитуляция без всяких условий Германии и Японии в 1945 году не предполагала уничтожения этих государств, а тем более наций.

Противоборство ЛЧЦ существенно изменило эту ситуацию. Теперь победа в противоборстве между ЛЧЦ предполагает:

– признание норм и правил, созданных той или иной ЛЧЦ на базе их системы ценностей и интересов, в качестве единственных и универсальных;

– потерю национальной идентичности и государственного суверенитета;

– смену правящих элит на такие элиты, которые смогут эффективно выполнять установки, сформулированные победившей ЛЧЦ.

Таким образом военный конфликт между ЛЧЦ, а тем более война не предполагают компромисса изначально, а переговорный процесс предполагает только политическую победу. В такой войне преследуются самые решительные цели, а значит используются самые эффективные средства и способы ведения военных и иных действий. Бескомпромиссность таких войн дополняется усилением их антигуманной направленности по отношению к мирным жителям, которую чаще и в больших масштабах становятся жертвами таких войн и конфликтов.

10. Предложения в методику прогнозирования состава сил, их расстановки и положения, формулируются исходя из анализа и прогноза возможного развития конкретной ВПО и ССО в мире и в регионах, но уже ясно, что такая методика должна исходить из ряда положений, характеризующих особенности развития ЛЧЦ в XXI веке, а именно:

состав сил включает потенциально весь набор сил и средств государств, наций и акторов коалиции, в основе которой находится та или иная ЛЧЦ. В том или ином конфликте может участвовать только часть (иногда небольшая) сил ЛЧЦ. Как это было, например, с операциями «международной коалиции»  в Югославии, Афганистане, Ираке или Сирии. Но именно столько, сколько это необходимо для данной войны или операции.

Глобальный конфликт, а тем более война между ЛЧЦ, предполагает глобальный охват и использование всех ресурсов ЛЧЦ. Причем не только военных, но и гражданских;

расстановка сил ЛЧЦ происходит еще до начала военного конфликта или войны, так как требует не только создание соответствующих ВиВСТ, но и инфраструктуры заранее, что существенно повышает их боевую эффективность. Учитывая, что конфликт между западной ЛЧЦ и другими ЛЧЦ в Евразии может происходить на начальной стадии вдоль периметра границ РФ–ОДКБ и КНР, то следует неизбежный вывод о стремлении западной ЛЧЦ создать соответствующую инфраструктуру, а также разместить тяжелую ВиВСТ вдоль этих границ. Размещение систем ПРО в Польше и Румынии, частей тяжелой техники вдоль границ с РФ в 2016 году, – примеры таких действий.

Исходное положение вооруженных сил ЛЧЦ оценивается исходя из сценария развития ВПО «Военно-силового противоборства ЛЧЦ».

 

 

 

 

 

[1] The National Military Strategy of the United States of America. – Wash.: GPO, 2015. June. – P. 9.

[2] Цит. По: Макконнелл Б. Сетевое общество и роль государства // Россия в глобальной политике. 2016. Март–апрель. – № 2. – С. 137.

[3] Подберёзкин А.И., Боришполец К.П., Подберёзкина О.А. Евразия и Россия.- М.: 2014, СС.

[4] Бжезинский З. Предисловие. Столкновение цивилизаций / С. Хантингтон. – М.: АСТ, 2016. – С. 4.

[5] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО-Университет, 2016. – С. 17–73.

[6] Подберезкин А.И., Соколенко В.Г., Цырендоржиев С.Р. Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты. – М.: МГИМО-Университет, 2014. – С. 129–142.

[7] Хантингтон С. Столкновение цивилизаций [пер. с анг. Т. Велимеева]. – М.: АСТ, 2016. – С. 15.

[8] National Security Strategy. – Wash.: GPO, 2015. February. – P. 3.

[9] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО-Университет, 2016. – С. 19–73.

[10] Пипия К.Д. Идентификационные портреты россиян (на данных The ISSP и Левада-Центра) / Мониторинг общественного мнения: Май–июнь 2016. – № 3 (133). / http://wciom.ru/fileadmin/file/monitoring/2016/133/2016_133_03_Pipia.pdf

[11] Медведев В. В загнивающей Америке готовится грандиозный технологический прорыв, который определит будущее человечества / Эл. ресурс: NewRezume. 2016. 5 июля / http://newrezume.org/news

[12] См. подробнее: Подберезкин А.И. Вероятный сценарий развития международной обстановки после 2021 года. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 251–287.

[13] Huntington S.P. The Clash of Civilizations? // Foreign Affairs, 1993. Summer / https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/1993-06-01/clash-civilizations

[14] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 91.

[15] Тойнби А. Хантингтон С. Вызовы и ответы. Как гибнут цивилизации. – М.: ООО «ТД Алгоритм», 2016.

[16] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО-Университет, 2016. – С. 343–395.

[17] Слука Н. Большой стране – большие проекты / ВВП, 2015. № 5(94). – С. 30.

[18] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 11–24.

[19] Huntington S.P. The Clash of Civilizations? // Foreign Affairs, 1993. Summer / https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/1993-06-01/clash-civilizations

[20] Huntington S.P. The Clash of Civilizations? // Foreign Affairs, 1993. Summer. – P. 76 / https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/1993-06-01/clash-civilizations

[21] Тойнби А. Хантингтон С. Вызовы и ответы. Как гибнут цивилизации. – М.: ООО «ТД Алгоритм», 2016. – С. 257.

[22] Тойнби А. Хантингтон С. Вызовы и ответы. Как гибнут цивилизации. – М.: ООО «ТД Алгоритм», 2016. – С. 230.

[23] Huntington S.P. The Clash of Civilizations? // Foreign Affairs, 1993. Summer / https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/1993-06-01/clash-civilizations

[24] Сулакшин С.С.: цит.: там же.

[25] Августин. О Граде Божьем. Соч. Минск: Харвест, 2000.

[26] Шумов В.В. Модель безопасности государства / Управление большими системами. Выпуск 58. 2015. Ноябрь. – С. 232.

[27] Шумов В.В. Модель безопасности государства / Управление большими системами. Выпуск 58. 2015. Ноябрь. – С. 233.

[28] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 32–35.

[29] Овчинский В., Ларина Е. Холодная война 2.0 / Эл. ресурс: «Изборский клуб». 2014.04.12 / http://www.dynacon.ru/content/articles/4224/

[30] Некоторые аспекты анализа военно-политической обстановки: монография / под ред. А.И. Подберезкина, К.П. Боришполец. МГИМО(У). – М.: МГИМО-Университет, 2014. – С. 13.

[31] Joint Operating Environment (JOE) 2035. The Joint Force in a Contested and Disordered World. 14 July. 2016.

[32] Friedman G. The Next 100 Years: A Forecast for the 21st Century / Doubleday, 2009. – P. 21 / eKnigi.org

[33] Локальная человеческая цивилизация (ЛЧЦ)зд.: определенная часть общества, проживающая на конкретной территории, объединенное общей системой ценностей, историческим наследием и видением общего будущего.

[34] Современная локальная человеческая цивилизациязд.: конкретная часть общества, проживающего на определенной территории в современный период, объединенные общей культурой, системой ценностей, историей и видением общего будущего.

[35] Попов И.М. Доклад «Война – это мир: невоенные аспекты обеспечения безопасности государства. 2014. Апрель. – М.: МГИМО-Университет / http://eurasian-defence.ru/

[36] См. подробнее: Локальные цивилизации – основные субъекты международных отношений / В кн. Подберезкин А.И., Соколенко В.Г., Цырендоржиев С.Р. Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты. – М.: МГИМО-Университет, 2014. – С. 129–142

[37] Huntington S.P. The Clash of Civilizations? // Foreign Affairs, 1993. Summer / https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/1993-06-01/clash-civilizations

[38] Тойнби А. Хантингтон С. Вызовы и ответы. Как гибнут цивилизации. – М.: ООО «ТД Алгоритм», 2016. – С. 16.

[39] Friedman G. The Next 100 Years: A Forecast for the 21st Century / Doubleday, 2009. P. 5 / http://eknigi.org/

[40] См. подробнее: Подберезкин А.И. Национальный человеческий капитал. В 5 т. Т. 3. – М.: МГИМО-Университет, 2011.

[41] Миртисен / http://s30556663155.mirtesen.ru/blog/43638702710/Lokalnyie-tsivilizatsii

[42] Миртисен / http://s30556663155.mirtesen.ru/blog/43638702710/Lokalnyie-tsivilizatsii

[43] Подберезкин А.И. Национальный человеческий капитал. В 5 т. Т. 1–3. – М.: МГИМО-Университет, 2011–2013 гг.

[44] Подберезкин А.И. Боришполец К.П., Подберезкина О.А. Евразия и Россия. – М.: МГИМО-Университет, 2014. – С. 97–105.

[45] Бжезинский З. Великая шахматная доска. Господство Америки и его геостратегические императивы. – М.: Международные отношения, 2010. – С. 134.

[46] Россия вошла в топ – 30 самых влиятельных стран по критерию «мягкой силы» // Коммерсант, 2016. 14 июня. – С. 1.

[47] Huntington S.P. The Clash of Civilizations? // Foreign Affairs, 1993. Summer / https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/1993-06-01/clash-civilizations

[48] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО-Университет, 2016.

[49] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО-Университет, 2016. – С. 61–73.

[50] Кто генерирует «пессимизм» в России в период мобилизации на войну: доклад разведки Канады / Эл. ресурс: EurAsia Daily. 2016. 17 июня / http://eadaily.com/ru/

[51] Макконнелл Б. Сетевое общество и роль государства / Россия в глобальной политике. 2016. Март–апрель. – № 2. – С. 131.

[52] Ильин И. О русском национализме. Сборник статей. – М.: Российский Фонд Культуры, 2007. – С. 91.

[53] Strategic Trends Programme Global Strategic Trends – Out to 2045. Fifth Edition. London, Ministry of Defence. 2015. P. 3.

[54] Подберезкин А. Национальный человеческий капитал. В 5 т. Т. 1–3. – М.: МГИМО-Университет, 2011–2013.

[55] Институт энергетических исследований российской академии наук. Аналитический центр при правительстве Российской Федерации. Прогноз развития энергетики мира и России до 2040 года. – М.: 2014 / http://ac.gov.ru/files/publication/a/2194.pdf. – С. 8.

[56] The National Military Strategy of the United States of America. – Wash.: GPO, 2015. June. P. 3.

[57] См. подробнее о роли иррациональных факторов в политике: Султанов Ш.З. Стратегическое сознание и мировая революция. – М.: Книжный мир, 2016. – С. 249.

[58] Правящая элитазд. достаточно узкий социальный слой общества, реально дезориентирующий политику страны.

[59] История международных отношений: В трех томах: Учебник / Под ред. А. В. Торкунова, М. М. Наринского. – М.: Аспект Пресс, 2012. – С. 512.

[60] Тимофеев И. Российская идентичность. От Большой Европы к Большой Евразии / Эл. ресурс: «РСМД». 2016. 8 июня / http://russiancouncil.ru/inner/?id_4=7900#top-content

[61] Сизов В.Ю. Военная политика и военная безопасность России. 2010. – № 2 / http://www.rusus.ru/print.php?id=191

[62] Концепция национальной безопасности Российской Федерации // Российская газета. – 1997. – 26 декабря.

[63] Концепция национальной безопасности Российской Федерации // Российская газета. – 2000. – 18 января.

[64] Прогнозирование международной ситуации: угрозы безопасности и военная политика России / А.И. Подберезкина, К.П. Боришполец, А.А. Казанцев, В.П. Козин, А.А. Орлов. – М.: МГИМО-Университет, 2014. – 44 с.

[65] См. подробнее: Проект долгосрочной стратегии национальной безопасности России с методологическими и методическими комментариями: аналит. доклад / [А.И. Подберезкин (рук. авт. кол.) и др.]. – М.: МГИМО-Университет, 2016. Июль. – С. 33–78.

[66] Государственная безопасность России: история и современность / под общ. ред. Р.Н. Байгузина. – М.: РОССПЭН, 2004. – С. 723.

[67] Подберезкин А.И. Стратегия национальной безопасности России в XXI веке. – М.: МГИМО-Университет, 2016.  – С. 44–56.

[68] Давлетшин Р. Эффективность применения российского оружия в Сирии требует особого анализа / Взгляд, 2016. 6 октября / http://vz.ru/society/

[69] Подберезкин А.И. Стратегия национальной безопасности России в XXI веке. – М.: МГИМО-Университет, 2016.  – С. 39–56.

[70] Маев С. Под знаменем ремонта / Эл. ресурс: «Оружие России», 2016. 3 октября / http://www.arms-expo.ru/analytics/vooruzhennye-sily/sergey-maev-pod-znamenem-remonta/

[71] Количественный анализ экономической интеграции Европейского союза и Евразийского экономического союза: методологические подходы. – НИИ ЕАБР, 2014. – С. 5.

[72] Дульнев П.А., Орлянский В.И. Основные изменения в характере вооруженной борьбы первой трети XXI века / Вестник академии военных наук, 2015. – № 1 (50). – С. 45.

[73] См. подробнее: Подберезкин А.И. Национальный человеческий капитал. В 5 т. Т. 2. – М.: МГИМО-Университет, 2012.

[74] Попов И.М. Война это мир: невоенные аспекты обеспечения безопасности государства / Доклад: МГИМО-Университет, 2014. Апрель.

[75] Чимаров С.Ю. К вопросу о сетецентрическом формате гибридной войны XXI века // Управленческое консультирование. 2016. – № 2. – С. 98.

[76] Терентьев А. (мл.). «Теплая война» США и КНР // Однако. 15 июня 2015. [Электронный ресурс]. URL: http://www.odnako.org/magazine/material/teplaya-voyna-ssha-i-knr/ (дата обращения: 15.07.2015).

[77] Бжезинский З. Великая шахматная доска. Господство Америки и его геостратегические императивы. М.: Международные отношения, 2010. – С. 111.

[78] Институт энергетических исследований российской академии наук. Аналитический центр при правительстве Российской Федерации. Прогноз развития энергетики мира и России до 2040 года. – М.: 2014 / http://ac.gov.ru/files/publication/a/2194.pdf. – С. 21.

[79] Подберезкин А.И. Вероятный сценарий развития международной обстановки после 2021 года. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 205–249.

[80] Цыганков А. Сильное государство: теория и практика в XXI веке / Россия в глобальной политике. 2015. Март–апрель. – С. 16.

[81] Шнирельман В.А. У истоков войны и мира. Война как предмет исследования. – М. 1994. – С. 56.

[82] Кузык Б.Н., Яковец Ю.В. Цивилизации: теория, история, диалог, будущее. Т. I. Теория и история цивилизаций. – М.: Институт экономических стратегий, 2006. – С. 406–407.

[83] Кузык Б.Н., Яковец Ю.В. Цивилизации: теория, история, диалог, будущее. Т. I. Теория и история цивилизаций. – М.: Институт экономических стратегий, 2006. – С. 408.

[84] Подберезкин А.И., Соколенко В.Г., Цырендоржиев С.Р. Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты. – М.: МГИМО-Университет, 2014. – С. 50.

[85] Подберезкин А.И., Соколенко В.Г., Цырендоржиев С.Р. Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты. – М.: МГИМО-Университет, 2014. – С. 58–66.

[86] Friedman G. The Next 100 Years: A Forecast for the 21st Century / Doubleday, 2009. P. 5 / http://eknigi.org/

[87] Huntington S.P. The Clash of Civilizations? // Foreign Affairs, 1993. Summer / https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/1993-06-01/clash-civilizations

[88] Подберезкин А. И. Военные угрозы России. – М.: МГИМО-Университет, 2014.

[89] Подберезкин А. И. Вероятный сценарий развития международной обстановки после 2021 года. – М.: МГИМО–Университет, 2015. – С. 32.

[90] Схема составлена по работам М. А. Хрусталева, в частности: Хрусталев М.А. Анализ международных ситуаций и политическая экспертиза. – М.: «Аспект Пресс», 2015.

[91] Сотрудничество и соперничество в Евразии (материалы Шестой российско-японской конференции) г. Москва. 2009. 16 сентября. – М.: МГИМО–Университет, 2009. С. 29–30.

[92] National Security Strategy / – Wash.: The White House. 2015. February.

[93] The National Military Strategy of the United States of America / – Wash.: GPO, June. 2015.

[94] Подберезкин А.И. Вероятный сценарий развития международной обстановки после 2021 года. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 12.

[95] Huntington S.P. The Clash of Civilizations? // Foreign Affairs, 1993. Summer / https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/1993-06-01/clash-civilizations

[96] Подберезкин А.И. Вероятный сценарий развития международной обстановки после 2021 года. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 43–47.

[97] Подберезкин А.И., Мунтян М.А., Харкевич М.В. Долгосрочное прогнозирование сценариев развития военно-политической обстановки: аналитич. доклад. – М.: МГИМО-Университет, 2014. – С. 17–44.

[98] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 11–25.

[99] Подберезкина А.И. Военные угрозы России. – М.: МГИМО-Университет, 2014.

[100] Доклад к.и.н. руководителя независимого экспертно-аналитического центра «ЭПОХА» И.М. Попова «Война это мир: невоенные аспекты обеспечении безопасности государства» на открытии Дней науки 2014 «Современные аспекты международной безопасности». МГИМО. 2014. 9 апреля / http://eurasian-defence.ru/node/30886

[101] Стратегическое прогнозирование и планирование внешней и оборонной политики: монография: в 2 т. / под ред. А.И. Подберезкина. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 175–304.

[102] Савин Л. Новые способы ведения войны. Как Америка строит империю. – СПб.: Питер, 2016. – С. 114.

[103] Макконнелл Б. Сетевое общество и роль государства // Россия в глобальной политике. 2016. Март–апрель. – № 2. – С. 131.

[104] Проект долгосрочной стратегии национальной безопасности России с методологическими и методическими комментариями: аналит. доклад / [А.И. Подберезкин (рук. авт. кол.) и др.]. – М.: МГИМО-Университет, 2016. Июль. – 86 с.

[105] Conflict Barometer. 2012 / Heidelberg Institute for International Conflict. 2013. P. 2.

[106] Подберезкин А.И. Боришполец К.П., Подберезкина О.А. Евразия и Россия. – М.: МГИМО (У), 2014. – С. 22.

[107] Мухаметшина Е. Основными противниками жители России считают США, Украину и Турцию // Ведомости. 2016. 3 июня.

[108] Huntington S.P. The Clash of Civilizations? // Foreign Affairs, 1993. Summer / https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/1993-06-01/clash-civilizations

[109] В основу этого раздела положен материал: Подберезкин А.И., Соколенко В.Г., Цырендоржиев С.Р. Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты. – М.: МГИМО-Университет, 2014. – С. 142–148.

[110] Кузык Б.Н., Яковец Ю.В. Интегральный макропрогноз инновационно-технологической и структурной динамики экономики России на период до 2030 года / Б.Н. Кузык, Ю.В. Яковец; авт. вступ. ст. А.Д. Некипелов. – М.: Институт экономических стратегий, 2006. – С. 108.

[111] Huntington S.P. The Clash of Civilizations? // Foreign Affairs, 1993. Summer / https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/1993-06-01/clash-civilizations

[112] Кузык Б.Н., Яковец Ю.В. Интегральный макропрогноз инновационно-технологической и структурной динамики экономики России на период до 2030 года / Б. Н. Кузык, Ю. В. Яковец; авт. вступ. ст. А. Д. Некипелов. – М.: Институт экономических стратегий, 2006. – С. 64.

[113] Донская М. Какова вероятность дожить до пенсии в России? 2016. 21 февраля / http://ivan-ushenin.com/?p=416

[114] Тойнби А. Теория локальных цивилизаций. Сборник. – М. 1996. – С. 184.

[115] Подберезкин А.И. Боришполец К.П., Подберезкина О.А. Евразия и Россия. – М.: МГИМО-Университет, 2014.

[116] Барабанов О.Н. История мировой политики: эпоха Древнего мира. – М.: МГИМО(У), 2007. – С. 149.

[117] Стратегическое прогнозирование и планирование внешней и оборонной политики: монография: в 2 т. / под ред. А.И. Подберезкина. – М.: МГИМО-Университет, Т. 2. Прогнозирование сценариев развития международной и военно-политической обстановки на период до 2050 года. М. 2015. – С. 506.

[118] Подберезкин А.И. Боришполец К.П., Подберезкина О.А. Евразия и Россия. – М.: МГИМО-Университет, 2014.

[119] Хантингтон С. Столкновение цивилизаций [пер. с анг. Т. Велимеева]. – М.: АСТ, 2016. – С. 510.

[120] Тойнби А. Хантингтон С. Вызовы и ответы. Как гибнут цивилизации. – М.: ООО «ТД Алгоритм», 2016. – С. 53.

[121] Петухов Ю.Д. Евразийская империя скифов. – М.: Вече, 2008. – С. 245.

[122] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО-Университет, 2016. – С. 73–116.

[123] Подберезкин А.И. Вероятный сценарий развития международной обстановки после 2021 года. – М.: МГИМО-Университет, 2015.

[124] Тойнби А. Хантингтон С. Вызовы и ответы. Как гибнут цивилизации. – М.: ООО «ТД Алгоритм», 2016. – С. 196.

[125] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – 169 с.

[126] Strategic Trends Programme Global Strategic Trends – Out to 2045. Fifth Edition. London, Ministry of Defence. 2015. P. XXIV.

[127] См. подробнее: Информационно-аналитическая система стратегического планирования противодействия угрозам национальной безопасности: аналитич. доклад / А.М. Шмелев, А.И. Подберезкин. М.: МГИМО(У), ЦВПИ, 2014.

[128] [128] Бжезинский З. Предисловие. Столкновение цивилизаций / С. Хантингтон – М.: АСТ, 2016. – С. 5.

[129] Бжезинский З. Предисловие. Столкновение цивилизаций / С. Хантингтон – М.: АСТ, 2016. – С. 14.

[130] См. подробнее: Шмелев П.М., Подберезкин А.И., Еремченко Е. Н. [и др.] / Информационно-аналитическая система стратегического противодействия угрозам национальной безопасности: аналитич. доклад. – М.: МГИМО-Университет, 2014.

[131] См., например: Путин В.В. Указ Президента Российской Федерации « Об утверждении Доктрины информационной безопасности Российской Федерации».  №646 от 2016, 5 декабря.

[132] Белоконь С. П. Обоснование основных направлений строительства и развития военной организации Российской Федерации на долгосрочный период. Презентация. М. 2013. – С. 2.

[133] Хантингтон С. Столкновение цивилизаций [пер. с анг. Т. Велимеева]. – М.: АСТ, 2016. – С. 509.

[134] The U.S.-China Military Scorecard: Forces, Geography, and the Evolving Balance of Power, 1996–2017. – RAND, Califorma, 2015.

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован