Эксклюзив
Подберезкин Алексей Иванович
11 января 2017
968

Стратегический прогноз развития отношений между локальными человеческими цивилизациями (ЛЧЦ) в Евразии. Часть 2 - ЛЧЦ теория

Main evr10
 

                        СОДЕРЖАНИЕ

 

 

1.3. Обоснование логики развития конкретных вариантов  наиболее вероятного сценария  «Военно-силового противоборства ЛЧЦ» в Евразии в среднесрочной перспективе (до 2025 года)        2

    1.3.а). Основные периоды развития сценария МО глобального «Военно-силового противоборства ЛЧЦ»  до 2025 года.................................................................................... 15

1.3.б). Обоснование периода завершения формирования военно-политической коалиции западной ЛЧЦ       16

1.3.в). Обоснование периода завершения военно-технической подготовки для ведения глобальных военных действий западной ЛЧЦ и создания внутренней оппозиции....... 24

1.3.г). Обоснование периода военно-силового использования мощи западной ЛЧЦ для утверждения норм и правил, соответствующих системе интересов и ценностей этой ЛЧЦ      37

1.3.д). Обоснование необходимости создания новой военной организации России и ЛЧЦ до 2025 года.       45

1.4.. Обоснование наиболее вероятных вариантов сценария развития  МО в Евразии в стратегической перспективе (до 2050 года)............................................................................. 52

1.4.а).Обоснование наиболее вероятных вариантов развития сценария «Военно-силового противоборства ЛЧЦ» до 2050 года (на основе известных парадигм)......................... 55

1.4.б).Обоснование развития наиболее вероятного варианта сценария «Военно-силового противоборства ЛЧЦ» до 2050 года (на основе новых парадигм)............................... 72

 

1.3. Обоснование логики развития конкретных  вариантов наиболее
 вероятного сценария
«Военно-силового противоборства ЛЧЦ» в Евразии в среднесрочной перспективе ( до 2025 года).

Обострение межцивилизационного
и межгосударственного конфликта, начавшейся в первом десятилетии XXI века, уже привело к тому, что этот конфликт перерос в силовую фазу развития и достаточно динамично сползает к ее вооруженному этапу…[1]

А. Подберезкин, В. Соколенко, С. Цырендоржиев

В краткосрочной перспективе 2016–2017 годов завершится окончательное оформление коалиции западной ЛЧЦ…[2]

авторы  доклада ЦВПИ

 

Переходный период от относительно мирного состоянии МО к её военно-силовой фазе развития, характерный для существующего сценария глобального «Военно-силового противоборства ЛЧЦ» во втором десятилетии XXI века, может, на наш взгляд,  развиваться по нескольким наиболее вероятным вариантам этого сценария вплоть до 2025 года. Это означает, что в среднесрочной перспективе наиболее вероятный сценарий может реализовываться,  как минимум, по трем вариантам, очень условно обозначаемым как «Вариант № 1», «Вариант № 2» и «Вариант № 3» (соответственно – «пессимистический», «реалистический» и «оптимистический»). [3]

Таким образом наиболее вероятный сценарий глобального «Военно-силового противоборства ЛЧЦ», как уже говорилось, может развиваться не вообще, а по нескольким своим конкретным вариантам в зависимости от конкретных политических и иных условий, сложившихся к началу этого периода или в процессе его реализации. Так, например, в ноябре 2013 года конкретные условия МО и ВПО на Украине были одни, а в феврале 2014 года, после переворота в Киеве, – совершенно иные. Смена условий МО, ВПО и даже СО не повлияла принципиальна на смену «Военно-силового сценария противоборства ЛЧЦ» на какой-то иной, но, безусловно, изменила вариант его реализации в Европе и в мире с «Варианта № 3» на Вариант № 2», а позднее и приблизилась к «Варианту №1» осенью 2015 года. Аналогичная ситуация повторилась осенью 2015 года, когда Россия ввела свои ВКС в Сирию: «Вариант № 3» развития сценария МО–ВПО вплотную приблизился к «Варианту № 2», а  позднее (с участием спецназа США и России) – к «Варианту№1». Иными словами в рамках одного сценария «Военно-силового противоборства ЛЧЦ» в 2014-2016 годы наблюдался периодический переход от одного варианта этого сценария к другому. При этом общая тенденция этих лет очевидно была в направлении сползания от «Варианта №2» к «Варианту №3» этого сценария.

Таким образом теоретически в 2014-2016 годы можно утверждать, что развивался наиболее вероятный сценарий «Военно-силового противоборства ЛЧЦ», который не оставлял реальных возможностей для возврата к МО «до 2014 года», когда сохранялись определенные надежды на возможность развития более оптимистического сценария противоборства, исключавшего военные составляющие. В окончательном виде к 2017 году  можно было выделить три варианта этого сценария: «пессимистический» («Вариант №1»), « реалистический» («Вариант №2») и «оптимистический» («Вариант №3»). Наглядно это разделение показано на нижеследующей схеме[4].

Подчеркну, что это варианты одного и того же сценария, которые отличаются, прежде всего, ролью, значением, масштабом и интенсивностью использования военной силы среди прочих силовых инструментов политики западной ЛЧЦ. Стратегическая, конечная цель любого из этих трех вариантов стратегии западной ЛЧЦ – уничтожение России как геополитического противника, что означает не только ликвидацию её суверенитета и контроль над ресурсами и политикой, но и раздел территории и разрушение идентичности. Это – абсолютно бескомпромиссная цель, которая не предполагает сколько-нибудь серьезного и долгосрочного сотрудничества. В итоге в Евразии должны остаться китайская ЛЧЦ, прозападная индийская ЛЧЦ и расколотая и дезинтегрированная исламская ЛЧЦ.

Очевидно, что достижение этой цели без использования силовых инструментов принуждения невозможно. В основе такой политики силы в будущем лежат три принципа:

- научно-технологического превосходства, которое должно компенсировать неизбежное изменение соотношения сил между ЛЧЦ не в пользу Запада;

- создание и развитие широкой коалиции западной ЛЧЦ, включающейкак «ближний круг» военно-политических союзников и партнеров (порядка 60 стран), так и зависимые государства (еще 30-50, как показывает голосование в ООН);

- создание потенциала «силового принуждения» и разработки способов его применения по отношению к другим ЛЧЦ.

Как видно из нижеследующего рисунка, до 2021 года прогнозируется усиление силового фактора во всех из трех вариантах избранного вероятного сценария развития МО и отношений между ЛЧЦ, но наиболее ярким и негативным образом этот сценарий развивается в варианте отношений между  западной и российской ЛЧЦ. Более того, предполагается, что его эскалация будет происходить и дальше не только в ближнесрочной (2017–2020 гг.), но и среднесрочной (до 2021–2025 гг.) и долгосрочной (до 2050 г.) перспективе.

Если сейчас попытаться оценить вероятность развития того или иного варианта базового «Военно-силового сценария противоборства ЛЧЦ» до 2025 года в зависимости от существующих современных тенденций, то (основываясь на экспертных оценках предыдущих работ, сделанных до 2016 года, но подтвержденных впоследствии) такую вероятность можно предположительно поделить следующим образом:

«Оптимистический» вариант (№ 3) – 10%, – т.е наименее вероятный вариант, но теоретически возможный в случае активизации ряда субъективных факторов;

«Реалистический» вариант (№ 2) – 20%, – маловероятный вариант сценария, ориентированный на приход к власти в США и других странах западной ЛЧЦ реалистически мыслящих политиков и представителей правящих элит;

«Пессимистический» вариант (№ 1) – 50%, – наиболее вероятный вариант;

Иной возможный или комбинированный вариант развития «Военно-силового сценария» МО – оценивается в  20%.

Говоря об этих вариантах одного и того же сценария развития МО, следует иметь в виду, что, во-первых, еще до начала его полномасштабной реализации в 2021–2022 годах военная сила уже стала неотъемлемой частью внешней политики западной ЛЧЦ, т.е. ее современным атрибутом, во многом вернувшись к ситуации 1946–1979 годов в международных отношениях[5].

Во-вторых, любой из вариантов (как указанных ниже, так и возможно других) развития сценария МО после 2021–2022 годов неизбежно будет опираться на военную силу и ставку на военно-техническое и технологическое превосходство[6]. Попробуем конкретнее рассмотреть три вероятных варианта базового сценария, начиная с наиболее желательно, но и наименее безопасного для России «Варианта № 3».

Вариант № 3 («оптимистический») базового сценария предполагает достаточно быстрое замещение политико-дипломатических средств обеспечения международной, региональной и национальной безопасности военно-силовыми инструментами политики: военно-политическими и военно-техническими средствами и средствами девальвации международных институтов безопасности и их вытеснения коалиционными институтами западной ЛЧЦ (например, Евросоюзом и НАТО), а также создания принципиально новых способов и средств силового обеспечения глобальной политики в области информатики, связи, интернета и образования.

Этот вариант, в частности, предусматривает в политической области системное сочетание как политико-силовых, экономико- и финансово-силовых методов с вооруженными методами, ограниченными по способам, средствам и масштабам использования военной силы, так и сетецентрические методы ведения вооруженной борьбы. Пример сочетания усиления силовых мер, сворачивания сотрудничества и постепенное втягивания в вооруженное противостояние в 2014–2015 годах отчетливо характеризует развитие этого варианта сценария и превращение его в Вариант № 2», доминирующий сегодня.

Как и в годы холодной войны, «оптимистический» сценарий военного противоборства не предполагает массового вооруженного воздействия со стороны западной ЛЧЦ: этот риск планируется минимизировать за счет использования вооруженных сил сателлитов, ЧВК, и инструкторов, которые смогут использовать качественную военную технику и вооружения (как, например, «Стингеры» в Афганистане). Пример с поставками военного снаряжения на Украину в 2015 году и направление американских спецподразделений в Сирию – только самое начало этого процесса.

Но этот вариант предполагает экспансию западной ЛЧЦ в Европе на территорию постсоветских государств и попытки создать зону зависимости России от ЕС. Этот же вариант предполагает расширение и продвижение НАТО на восток, втягивания в него не только новых членов, но и развитие 2-х форм влияния;

– «ассоциации» с НАТО (Украина, Грузия и т.д.);

– распространения влияния НАТО (республики Средней Азии, Казахстан и в конечном счете Россия)[7].

Поэтому «оптимистический» вариант сценария глобального «Военно-силового противоборства» предполагает в то же время эскалацию возможного военного конфликта до существенно больших масштабов, чем это имеет место сейчас. В этом смысле данный вариант неизбежно будет более насыщен военными компонентами, чем нынешний сценарий развития МО, который уже характеризуется как новое издание «холодной войны». По сути дела, это могут быть военные конфликты на нескольких ТВД с использованием клиентских государств и террористических организаций.

Вместе с тем, сохранение «оптимистического» варианта сценария глобального «Военно-силового противоборства ЛЧЦ» может прогнозироваться в случае сохранения части относительно благоприятных внешних условий, которые могут существовать в 20-ые годы XXI века и которые будут ограничивать собственно вооруженные (но не силовые) способы воздействия, а именно:

– сохранения достаточно высокого уровня противоречий в рамках сложившейся военно-политической коалиции западной ЛЧЦ;

– успешного развития интеграционного проекта в Евразии вокруг «российского ядра»;

– нарастанием противоречий между западной ЛЧЦ и другими локальными цивилизациями, прежде всего исламской, китайской и латиноамериканской;

– но, прежде всего, успехами в технологическом, социально-экономическом и военно-политическом развитии России и ее союзников.

Очевидно, что в среднесрочной перспективе до 2021–2022 годов, когда указанные выше и другие тенденции в целом известны, можно рассчитывать на то, что западная ЛЧЦ не успеет в полной мере подготовиться к новому этапу и варианту сценария развития МО, в т.ч. в военно-технической области, что существенно скажется на ее возможностях и сделает этот «оптимистический» вариант сценария развития достаточно вероятным. Такую вероятность этого «оптимистического» варианта  сценария МО можно оценить после 2021 года в 35–40%.

Вариант № 2 («реалистический»). Этот вариант предполагает переход сетевой и сетецентрической войны западной ЛЧЦ против российской ЛЧЦ на качественно новый уровень, предполагающий постепенную смену существовавшей военно-силовой парадигмы на парадигму открытого военного противоборства (возможно еще до 2021–2022 гг.). По сути дела этот вариант предполагает открытую войну, ограниченную отдельными ТВД, возможно некоторыми средствами и способами ее ведения, а также масштабами и интенсивностью применения военной силы.

Реалистичность данного варианта сценария глобального «Военно-силового противоборства» после 2021–2022 годов во многом предопределяется не только развитием тенденций, указанных для Варианта № 1, но и силой существующей инерции, эффективностью сложившихся международных механизмов, прав, традиций и привычек. С некоторой долей условности можно провести сравнение с нарастанием военно-силового противоборства перед Второй мировой войной. Речь, в частности, идет о гражданской войне 1936-39 гг. в Испании; начале войны Японии с Китаем в 1937 г.; расчленении в 1938 г. Чехословакии и вооруженном конфликте Японии с Монголией и СССР на реке Халхин-Гол в 1939 году, оккупации Франции и других европейских государств.

Реализация Варианта № 2 до 2021 года требует если не признания публично новой парадигмы в международных отношениях, основанной на публичном праве силы, то молчаливого согласия с этим, что будет одновременно означать крах сложившейся правовой и политической системы в области международной безопасности. Такое достаточно циничное признание потребует не менее цинично публичной дискредитации международных институтов, норм и права, которые пока что необходимы западной ЛЧЦ в ее системной борьбе за сохранение мирового контроля.

Этот процесс, начавшийся с войны в 1991 году в Ираке, во многом фактически завершился к 2015 году, но для его публичной легитимизации потребуется еще какое-то время. Фактически этот процесс в 2015–2016 годах проходил в Сирии и на Украине. Есть основания полагать, что этот процесс будет ускоряться, но получит окончательное завершение только к 2021–2022 годам, когда новые представления о международных нормах и правилах, и институтах получат свое публичное закрепление, де-факто закрепленное признанием всего «цивилизованного сообщества» в лице стран-членов западной ЛЧЦ.

Для России этот наиболее «реалистичный» вариант сценария развития МО – самый опасный. Он позволяет США и их союзникам:

– использовать свое экономическое, информационное, коалиционное, научно-техническое и военное превосходство практически без ограничений в глобальном масштабе, требуя одновременно от России самоограничений в области международной и внутренней политики. Пример такой политики – поведение Запада в рамках минских договоренностей на Украине;

– на каждом из этапов возможной эскалации конфликта подвергаться наименьшему риску и обладать наибольшими возможностями для его эскалации. Это вытекает из способности США – как лидера западной ЛЧЦ – контролировать процесс эскалации, оставляя за собой инициативу;

– постепенно ограничивать возможности России в коалиционной деятельности, подвергая ее изоляции и мешая приобретать потенциальных союзников, что очень хорошо видно на примере политики ЕС–НАТО по отношению к России в Европе;

– угрожать внутриполитической стабильности в России, посредством системного воздействия на формирование политической альтернативы существующей власти отстаивающей суверенную политику внутри страны;

– создавать исскусственно серьезные социально-экономические трудности в развитии, консервируя внешнюю зависимость от импорта товаров, технологий и услуг.

После 2021–2022 годов этот вариант сценария развития МО, вероятность которого оценивается более чем в 50%, неизбежно перерастет в прямое глобальное военное противоборство с западной ЛЧЦ, которое будет подготовлено всем ходом развития событий в 2015–2021 гг. и эскалацией вооруженного и силового противостояния по схеме постепенного «втягивания» вооруженных сил США и НАТО в войну. Этот процесс будет, как представляется, характерен не только для конфликта на Украине, но и в других регионах, в частности в Сирии.

Вариант № 1 («пессимистический»), предполагает радикальную смену парадигмы развития МО и ВПО ещё до 2021–2022 гг. и перехода к глобальной войне после 2021 года. То есть войне не ограниченной ни ТВД, ни способами, ни средствами ее ведения. Огромные военные риски развития такого варианта компенсируются новыми технологическими возможностями в области ВТО и ПРО, а также расчетами на способность сохранить контроль эскалации с целью избежать перехода к стратегической ядерной войне. Однако срыв развития международной обстановки от силового сценария к тотальной ядерной войне в рамках данного сценария, скорее всего, предотвратить не удастся. Вероятность «пессимистического» варианта сценария глобального Военно-силового противоборства» можно оценить в 10–15%, т.е. примерно на том же уровне, на котором он был в 1949–1969 годах.

Исходя из вышесказанного, следует изначально прогнозировать, что наиболее вероятный сценарий развития МО и его варианты – от «оптимистического» до «пессимистического» – в разной степени, но будут включать в себя не просто увеличение силовых, но и обязательное развитие вооруженные компонентов. Пока что такие компоненты вооруженной борьбы (уже существующие в реалии) не получили своих признанных в мире политических и юридических определений, хотя давно уже стали фактом. В частности, планируя развитие своего сценария МО после 2021 года, в США уже сегодня готовят не только силы и средства для поддержки на разных ТВД гражданами самых разных стран проамериканской оппозиции, но и вносят соответствующие изменения в штабную структуру своих специальных сил, подготавливая даже на самом низком звене специалистов по связям с общественностью, кураторов оппозиции и ведению информационных и кибервойн. Другими словами ВС США готовятся уже к войне на чужих территориях в режиме оккупации.

Кроме того надо понимать, что уже в ближайшем будущем война может начаться и закончиться без всякого массированного вооруженного нападения. И такая война даже может быть выиграна без крупных боестолкновений. Так же, как например, когда в Крыму и на Донбассе гражданское сопротивление власти переросло из политического противостояния в вооруженную борьбу, граница между которыми вплоть до апреля–мая 2014 года была условной. Но еще более яркий пример – «революция» в феврале 2014 года в Киеве, когда «мирные» протестующие стали убивать вооруженных солдат внутренних войск.

Позже, но «с другим знаком», ситуация повторилась в Йемене, когда изгнанный повстанцами президент Салех (как и В. Янукович на Украине) получил легитимную силовую поддержку извне от США и Саудовской Аравии, но сам не смог оказать вооруженного сопротивления повстанцам. По сути дела военные конфликты на Украине, в Йемене, а до этого в Югославии, Ираке и в Ливии, стали прообразами «пессимистического» варианта будущей войны против России, о котором говорилось выше.

Характер современной внешнеполитической и военной стратегии развитых государств неизбежно предполагает, что она строится на принципах системности (т.е. использовании всех коалиционных и цивилизационных ресурсов для достижения окончательного результата), сетецентричности (т.е. военно-технического и информационного обеспечения политики) и сети (т.е. комплексности подхода), что изначально предполагает инициативу и политико-идеологическое лидерство в подготовке и принятии решений, а также использования всего спектра «умной силы» (smart power). Это означает, что война XXI века, даже глобальная, а тем более на отдельных ТВД, не будет повторением прежних войн.

Иными словами в реализации указанного военно-силового сценария всеми странами могут быть использованы несколько (в нашем случае только три) вариантов развития одного и того же военно-силового сценария, сутью которого будет борьба за ликвидацию (сохранение) попыток со стороны любых сил нарушить монополию западной ЛЧЦ на контроль в мире. Средствами противоборства станут не только вооруженные, но и невооруженные силовые средства – широкая система мер противоборства – от «мягкой силы» до прямого вооруженного насилия, – в основе которой находятся прежде всего информационные и сетецентрические средства ведения войны.

Эти варианты с точки зрения значения в них военной силы можно проиллюстрировать в следующей матрице.

«Доля» военной силы в каждом из вариантов наиболее вероятного
«Военно-силового» сценария развития МО до 2025 года.

Условное название варианта

Значение тех или иных элементов силовой политики

военная сила
(в прямой и
косвенной форме)

политико-дипломатические

экономические

гуманитарные

«оптимистический»

35–40%

25–30%

20–30%

10%

«реалистический»

40–50%

15–20%

20–25%

5%

«пессимистический»

75–80%

5–10%

5–10%

0–5%

 

Как видно из предложенной матрицы, разные пропорции в соотношении различных политических средств отнюдь не означают, что преимущество будет отдано какой-то отдельной группе – «мягкой силы» или «жесткой силы», или «силе принуждения» – как интегрированному, системному применению всех средств и способов силового воздействия. В зависимости от конкретных условий и обстоятельств варианты стратегии и использование тех или иных форм военной силы будут меняться, а значит изменяться и варианты одного и того же сценария. Причем в очень короткое время. Так, развитие МО и ВПО на Украине в 2014–2015 годы свидетельствовало о быстрой смене «оптимистических» (соглашения в Минске) и «пессимистических», вариантов одного и того же военно-силового сценария, который применительно к России оставался на удивление последовательно силовым. При этом, как показала история, также быстро меняется и МО, и ВПО, и СО в регионе. Это означает, что динамика изменения МО и ВПО  может быть очень высокой и изменяться в течение двух–трех месяцев. Прежде в политике и в истории войн так динамично менялась только стратегическая обстановка.

Соответственно для России становится очень важным учесть эти приготовления в формирующейся СО. В Вооруженных Силах страны, включая специальные формирования, должны быть не только снайперы, связисты и корректировщики, специалисты по инфор- и кибер- войнам, но и социологи, политологи, учителя истории, политические лидеры и общественные фигуры и т.п. Это потребует соответствующих изменений в структуре и штатном расписании штабов и боевых подразделений, подготовке соответствующих специалистов уже сегодня, сейчас. Причем в достаточно близкой перспективе можно предположить, что их роль может стать решающей, может быть более важной, чем военных. Тем более что первые симптомы заметны уже сегодня.

Однако это далеко не все. По сути дела речь должна идти не только о новой структуре ВС и органов управления, но и серьезных изменениях во всей военной организации государства, его институтов. Эти изменения предполагают, что:

– война фактически уже идет и соответственно должно быть такое управление государством, обществом и всей нацией, которое аналогично тому, какое существует в условиях военного времени, но без введения чрезвычайного или военного положения во всей стране. Аналог такому управлению был создан в СССР в 1941 году в лице ГКО;

– необходима разработка сил и средств, соответствующих новому характеру войны. И не только в Вооруженных силах России, но и во всей военной организации страны: в МВД, Национальной гвардии, ФСБ, МЧС и общественных организациях.

Сказанное означает, что при подготовке ответных мероприятий со стороны России, включая ГПВ до 2025 года, необходимо ориентироваться на неизбежное военное и иное силовое противостояние, которое происходит и будет только усиливаться в среднесрочной перспективе. По этой причине необходимы срочные мобилизационные меры общенационального масштаба не только в военной области, но и включающие изменения в управлении государством, обществом и его экономикой.

1.3.а). Основные периоды развития
сценария МО
глобального «Военно-силового противоборства ЛЧЦ»
 до 2025 года

 

Универсализм – идеология, принятая Западом для противостояния незападным культурам… Деление человечества времен холодной войны позади. Более фундаментальные принципы деления человечества – этнические, религиозные, цивилизационные – остаются и становятся причиной новых конфликтов[8]

С. Хантингтон,
политолог

 

Переходный период от состояния МО начала XXI века к ожидаемой смене парадигм во второй половине 2020 годов можно охарактеризовать точнее как «этап» в развитии человеческой цивилизации, характеризуемый в основном теми же основными парадигмами, которые существовали с конца XX века. В этом смысле ожидаемый новый этап развития сценариям МО (со второй половины 2020-х годов до 2040-х годов XXI века в начало должен достаточно радикально отличаться от нынешнего этапа. Следует изначально уточнить: понятие «этап» означает время бытия (сохранения сценария МО) определенной ситуации, понимаемой как относительно неизменное состояние объекта, а «периоды» – это ситуации, объединенные общей тенденцией развития[9]. В этом смысле сценарий глобального «Военно-силового противоборства» на этапе с 2016 по 2025 гг. можно рассматривать как некую серию периодов, которые объединены тенденцией наращивания силового (в т.ч. вооруженного) противоборства западной ЛЧЦ с другими ЛЧЦ. Условно весь этап развития сценария МО до 2025 года можно разделить на 3 периода:

– период 2016–2018 годов – завершение формирования западной военно-политической коалиции ЛЧЦ;

– 2018–2021 годы – завершение военно-технической подготовки для ведения глобальных военных действий западной ЛЧЦ, и создание внутренней оппозиции;

– 2021–2025 годы – военно-силовое использование мощи западной ЛЧЦ для утверждения норм и правил, соответствующих системе интересов и ценностей этой ЛЧЦ.

Таким образом конечной целью всего современного этапа развития МО, который завершается третьим периодом, является утверждение в качестве доминирующих международных норм и правил системы ценностей и интересов западной ЛЧЦ, которое на этом этапе планируется обеспечить с помощью силы, включая военную силу. Графически развитие этих периодов первого этапа можно проиллюстрировать следующим образом.

Развитие МО на первом этапе военно-силового сценария,
реализуемого западной ЛЧЦ (конец 90-х годов XX века –
вторая половина 2020-х годов XXI века)

Конец 90-х гг. XX в.
(подготовительный
период)

2016–2018 гг.
(период
завершения формирования коалиции)

2018–2021 гг.
(военно-техническая
подготовка
западной ЛЧЦ)

2021 – конец 2020-х гг.

Подготовительный период перехода к доминированию западной ЛЧЦ (однополюсной / односистемной системе МО)

 

 

Силовое
и военное
противоборство

утверждение силой норм, правил
и процедур

Завершение формирования военно-политической коалиции

управление

развитие и применение

утверждение

Военно-технические приготовления


ускорение


завершение


применение


развитие

Политическое использование насилия


публично-демонстративное (устрашение)


повсеместное распространение


результаты


закрепление

 

Таким образом подобная периодизация предполагает, что по завершению последнего, третьего, периода (во второй половине 2020-х г.) все ЛЧЦ будут вынуждены принять правила, нормы и законы, установленные западной ЛЧЦ.

 

1.3.б). Обоснование периода завершения формирования
военно-политической коалиции западной ЛЧЦ

2016–2018 годы можно назвать периодом завершения политико-идеологической и организационной подготовки формирования на базе западной ЛЧЦ военно-политической коалиции, включающей в себя более 50-государств, которые (по примеру НАТО) будут делиться на три группы – «члены», коалиции, члены ассоциации, входящие в круг влияния.

По этой причине целесообразно рассмотреть некоторые возможные отдельные периоды развития сценария МО на этапе в 2016–2025 годах, характерной чертой которых (общей тенденцией) является инициирование вооруженного противоборства с правящими режимами в ряде ЛЧЦ и странах. К лету 2016 года таких стран было уже несколько. Наиболее известные случаи – Ливия, Сирия, Ирак, Украина, Йемен и Македония.

Следует иметь в виду, что подготовительные этапы для вооруженного выступления оппозиции против власти, в этих странах имеют исключительно важное значение. Без этих подготовительных этапов на территории противника невозможно начало успешной вооруженной борьбы, хотя в истории такие свидетельства все-таки имеются. (Например, известная высадка десанта на Кубе во главе с Ф. Кастро).

В краткосрочной перспективе 2016–2018 годов, т.е. в первом периоде, завершится окончательное оформление коалиции западной ЛЧЦ и ее внешнеполитической стратегии до 2025 года. Суть этой стратегии будет заключаться во внедрении в политику западной ЛЧЦ в 2016–2025 годы широкого спектра новых эффективных силовых инструментов, которые должны будут компенсировать ослабление влияния западной ЛЧЦ в мире.

Анализ существующего сценария развития МО в конце 2016 года подтверждает, что западная ЛЧЦ во главе с США сделала ставку на усиление силового противоборства с другими ЛЧЦ, включая в свою политику все чаще вооруженные средства. Поэтому можно говорить о том, что период 2016–2025 годов будет тем этапом, когда военная сила станет регулярно, использоваться в политических целях в двух формах: во-первых, как инструмент внутриполитической борьбы, а, во-вторых, как реальное средство внешней политики в отношениях между ЛЧЦ в ограниченных масштабах[10].

В среднесрочной перспективе с 2016 до 2025 года западная стратегия военно-силового противоборства будет придерживаться нескольких основных внешнеполитических принципов. Основным принципом будет концентрация усилий западной ЛЧЦ на инициировании внутренних конфликтов в основных странах, представляющих угрозу сохранению контроля Западом над МО в мире. Соответственно такая активная политика потребует новых средств и способов силового и вооруженного воздействия, которые будут выходить далеко за рамки традиционных представлений о межгосударственных и межцивилизационных отношениях. Так, бывший советник НГШ И. Попов изобразил это следующим образом.

Прежде всего, это будут средства и способы, предоставляемые внутренней оппозиции конкретных стран для формирования т.н. «облачного противника» официальной власти. Это будет сопровождаться мощной дипломатической, политической и даже силовой поддержкой извне, включая в случае необходимости прямую военную поддержку, как было, например, в Ливии. Как правило, «Облачный противник» будет получать внешнюю поддержку из неизвестных (не доказанных) источников – медийную, финансовую, организационную, моральную во все возрастающих масштабах. А на этапе 2016–2021 годов эта внешняя поддержка может быть даже усилена и вооруженными, и специальными средствами, но в ней значительную роль будет играть инструменты экономического и социального порядка.

Вторым принципом развития данного сценария станет принцип системного политического противоборства. Этот принцип предусматривает интегрированное использование всех возможностей западной ЛЧЦ – коалиционных, экономических, финансовых, военных и других. Системность, в данном случае предполагает, что все частные задачи и средства их решения в 2016–2021 годы подчиняются главной политической цели – сохранению контроля Запада. Конфликты на Украине, В Ираке, Сирии, Афганистане, Йемене и других станах, наглядно, иллюстрируют этот принцип «политической системности», когда собственно военная сила Запада применяется ограниченно, а предпочтение отдается системно-силовым инструментам влияния: политико-дипломатическим, финансово-экономическим, поддержке оппозиции и дозированной военной помощи. Как справедливо полагает И. Попов, эта деятельность будет направлена прежде всего на создание и поддержку оппозиции.

 

Системное противоборство ради сохранения существующей финансово-экономической и военно-политической системы в 2016–2021 годах означает использование всех силовых ресурсов западной ЛЧЦ до завершения подготовки вооруженной стадии противоборства в глобальном масштабе. При этом акцент в ближайшие годы будет сделан на то, чтобы не допустить формирования коалиций и даже неформальных союзов, которые будут ставить под сомнение право на такой контроль со стороны западной ЛЧЦ во главе с США, и использование в этих целях стратегии «управляемого хаоса» – искусственной дестабилизации положения в этих странах и отношений между членами возможных коалиций.

Третий принцип предусматривает, что противоборство будет носить сетецентричный характер. А это предполагает создание эффективной системы политического, информационного и военного управления, со стороны западной ЛЧЦ, направленной прежде всего против правящей элиты противника. Данная система будет объединять все другие информационные системы и позволять, в опережающем режиме, управлять всеми процессами «сверху–донизу», контролируя одновременно все уровни эскалации и использование всех коалиционных и национальных ресурсов – политических, экономических, военных[11]. Этот принцип отчетливо проявился в ходе противостояния Запада с Россией в 2014–2016 годах, когда все управление антироссийскими действиями осуществлялось из Вашингтона.

Можно констатировать, что к лету 2015 года сетецентрическая война против России прошла свои первые периоды развития, в результате чего произошел целый ряд негативных социально-экономических и политических изменений в МО. Но в целом принцип сетецентричности полностью не удалось реализовать. В политике отдельные страны Запада позволяли себе действовать иногда не согласованно, а в развитии негативных процессов в России проявилась противоречивость.

Хотя резко обострилась МО, а также существенно ухудшились показатели инфляции и курс рубля, краха экономики России, как рассчитывали на Западе, не произошло. В то же время, некоторые показатели качества жизни, доходов, возможности приобретения товаров длительного пользования заметно просели. Уровень жизни населения опустился до ситуации 2008 (кризисного) года, а к апрелю 2015 года, например, продажи автомашин сократились более чем на 40%. Вместе с тем, хотя системное давление на РФ привело к определенным результатам, внутриполитического кризиса так и не произошло. Ухудшение внешнеполитической обстановки и  социально-экономического положения в стране не оказали негативного влияния на доверие граждан к В. Путину. Напротив уровень поддержки президента достиг своей высшей точки – 85%. Сохранилась и социально-политическая стабильность, которую планировали подорвать еще в 2015 году. Выборы в Госдуму 2016 года стали новым поводом ускорения развития событий.

Таким образом, в 2016 году осложнение МО и социально-экономический кризис в России не перерос в кризис социально-политический. Убийство Б. Немцова, например, вообще никак не отразилось на политической стабильности, а война на Украине не привела к появлению острых кризисных явлений в российском обществе. Совсем наоборот: парад 9 мая и демонстрации по всей стране, показали стабильность политической системы. Между тем в «классическом» сценарии развития сетецентрической войны предполагался именно такой переход от этапа социально-экономического кризиса к этапу политической дестабилизации.

Наконец, четвертый принцип реализации сценария глобального «Военно-силового противоборства» в первом периоде этапа 2016–2025 годов заключается в постоянном усилении давления на Россию с целью радикализации социально-политической обстановки в стране посредством создания внутренних условий и сил, способных изменить политику страны. Речь идет не о внешнем давлении с целью обострения кризисных явлений, как при реализации первого принципа, а о создании внутри правящей элиты и общественности социальных групп, способных изменить политический курс страны. С Владимиром Путиным или без него, но в представлении лидеров западной ЛЧЦ, Россия должна признать сложившийся мировой политический и финансовый порядок во главе с США.

Подобная тактика в свое время успешно применялась в СССР против М. Горбачева, когда давление «демократических слоев» общества заставляло его идти на бесконечные уступки Западу, а нередко и на заведомо глупые и предательские шаги. Позже, при Б. Ельцине, этот принцип оказался не просто ведущим, но и наиболее популярным: принимаемые Россией решения полностью находились в русле западной политики и соответствовали интересам западной ЛЧЦ.

Вместе с тем, реализация четвертого принципа возможна только при вполне определенных условиях. В том числе и при формальном смягчении градуса противоборства. Очевидно, что создавать и активизировать прозападные силы в условиях открытой конфронтации трудно. Поэтому на Западе активно применяется тактика «хорошего и плохого полицейского», когда одни представители западной элиты выступают с резкими антироссийскими заявлениями, нагнетают напряженность и требуют «остановить Путина», в то время как другие на словах демонстрируют доброе отношение к России и ее руководству, одновременно предлагая различные «компромиссы».

На поверку эти «компромиссы», в случае их принятия российской стороной, неминуемо приведут к отказу от принципиальной линии и постепенной сдаче позиций страны, как это происходило при М. Горбачеве. Однако такая тактика открывает для прозападных кругов российской элиты возможности по манипулированию общественным мнением страны и определенному воздействию на руководство страны. Эта тактика позволяет представлять Запад не в качестве врага, каковым он безусловно является, а в качестве партнера, с которым имеются лишь небольшие разногласия и который, на самом деле, желает улучшить отношения. А для их улучшения надо то, всего-ничего, пойти на некие, вполне приемлемые на первый взгляд, договоренности.

В середине 2015 года Запад рассматривал два варианта воздействия на Россию в соответствии с вышеизложенными принципами. Первый предусматривал дестабилизацию ситуации в России путем дальнейшего раскручивания ситуации на Украине. Этот вариант обострения социально-политической обстановки в России исходил из необходимости дальнейшей контролируемой эскалации военного конфликта, расширения его масштаба, интенсивности и территории.

Второй вариант делал основной упор на российские оппозиционные силы и пятую колонну в руководстве страны, которые должны были эксплуатировать народное недовольство, вызванное ухудшением социально-экономической ситуации под воздействием западных санкций. Это происходило бы при одновременном снижении военного противостояния на Донбассе.

К концу 2015 года стало очевидно, что ставка делается на второй вариант, а ситуация на Украине временно замораживается. Это, видимо, было связано с тем, что обострение ситуации на Украине, как показывал предыдущий опыт, только подстегивало патриотические и антизападные настроения в России. В этих условиях ослабление поддержки президента Путина и укрепление позиций прозападных кругов было бы малореальным.

Учитывая стабильность режима В. Путина, «растянуть» переход к политической дестабилизации на более длительной срок, за который можно было бы нанести основные удары именно по авторитету В. Путина и его руководства. Это можно назвать принципом перехвата информационной инициативы, когда действия в информационном пространстве фактически заменяют, на какое-то время (иногда весьма длительное), реальные шаги по развалу государства, либо существенно опережают их.

Действия на Украине в 2014–2016 годах показывают, насколько такая информационная политика в действительности становится откровенно провокационной и дезинформационной. Ее задача сформировать «виртуальную реальность», которая будет заменять действительность и служить политико-пропагандистским прикрытием усилий по дестабилизации. Сетевая и сетецентрическая стратегия становятся реальным практическим содержанием этой внешне бессодержательной политики, достигающей вполне реалистических и конкретных целей. Так, за набором внешне бессодержательных и беспочвенных деклараций, укладов и решений на Украине в 2014–2016 годах проводилась реальная политика русофобии.

1.3.в). Обоснование периода завершения военно-технической подготовки для ведения глобальных военных действий западной ЛЧЦ
 

Чтобы добиться победы над Ираком,
Соединенным Штатам пришлось послать в Персидский залив 75% действующих тактических самолетов, 42% современных танков, 46% авианосцев, 37% военнослу-
жащих из армии и 46% морской пехоты… Военные безопасность по всему миру все больше зависит не столько от глобального распределения сил и шагов сверхдержав, сколько от распределения сил в каждом регионе и действий стержневых
государств цивилизаций[12]

С. Хантингтон,
политолог

Угроза национальной безопасности – совокупность условий и факторов,
создающих прямую или косвенную
возможность нанесения ущерба
национальным интересам[13]

Стратегия национальной безопасности России

 

Основной акцент периода 2018–2021 годов будет сделан на завершении военно-технических программ, начатых в прежние годы. Для обеспечения эффективности своей силовой политики США требуется военные Гарантии прежде всего в отдельных регионах, таких, например, как Евразия, которые выражаются в наличии превосходства как в военной мощи, так и в качестве ВиВСТ. Прежде всего речь идет о средствах воздушно-космического нападения (ВКН), эффективность которых за последние 20 лет резко возросла. Так, если сравнивать две войны США в Ираке (1991 г. и 2003 г.), то получается, что в 2003 году значительно меньшими силами (менее 1000 самолетов в2003 г. и более 2000 самолетов в 1991 г.), в меньшие сроки (21 день и 38 дней соответственно) было уничтожено почти в 5 раз больше целей (19900 объектов против 4500).

В этой связи обращает на себя внимание массированное строительство в области средств ВКН, предпринятые США в последние годы и рассчитанные до 2025 годов. По оценке генерального конструктора Концерна «Алмаз-Антей» Созинова П.А., это выглядит следующим образом.

Как видно из данных, приведенных П. Созиновым, к 2025 году будут разработаны, испытаны и произведены принципиально новые средства поражения – гиперзвуковые и ВТО, которые будут действовать на разных высотах и радикально изменят всю СО в мире.

 

Естественно, что подготовка и реализация данного периода требует много ресурсов и среди них главного ресурса в условиях обострения МО и ВПО – времени. Авторы стратегии западной ЛЧЦ отдают себе в этом отчет. В этих целях, как показывает опыт Украины, могут быть задействованы не только все материальные военно-технические и экономические ресурсы военно-политической коалиции западной ЛЧЦ, но и тысячи НКО и различных «центров» одновременно. Результат их деятельности начнет сказываться уже через несколько месяцев, хотя изначально они рассчитаны на долгосрочную перспективу. Сетевой принцип организации таких структур и отдельных индивидуумов позволяет создать огромную сеть в течение короткого отрезка времени. Эта сеть становится почти мгновенно политическим ресурсом созданного в виртуальном пространстве «облачного противника», при чем понимании, что любые сетевые возможности усиливают прежде всего власть государства и корпораций, обладающих ими[14].

Необходимо напомнить в этой связи, еще раз, что главной целью варианта системного политического противоборства и сетецентрической войны являются не прежние традиционные цели – оккупация столицы, разгром ВС, уничтожение военного потенциала противника, – а установление контроля над политическим руководством страны или его уничтожение и замена на элиту, признающую новые нормы. Поэтому контроль над В. Путиным и поддерживающими его соратниками в настоящее время – главные цели такой уже ведущейся войны[15]. Они должны либо подчиниться «правилам международного поведения» (т.е. контролю со стороны западной ЛЧЦ), либо быть лишены не только власти, но и жизни. Последнее делается, как правило, демонстративно жестоко «в назидании» действующим пока лидерам. Примеры Чаушеску, Хонеккера, Хусейна, Милошевича и Каддафи не случайно наглядно демонстрируют лидерам других стран, что и как это может быть сделано: беспощадно, публично, оскорбительно. Эту известную схему изменения приоритетов и целей политики в США сформулировали еще несколько десятилетий назад и настойчиво и последовательно реализуют с тех пор, не меняя по сути концепции, которая, как им кажется, себя полностью оправдала.

[16]

В настоящее время (2015–2017 гг.) такими наиболее приоритетными целями являлись Х. Асад, В. Янукович и В. Путин. Свержение В. Януковича и война против Х. Асада (при всех видимых различиях) обладают одной общей чертой: весь силовой инструментарий – от экономических санкций до политико-дипломатического и информационного давления – был обеспечен угрозой и скрытым (но фактически имевшим место) и прямым применением военной силы. В этих целях, с одной стороны, применялись меры по дезорганизации институтов государства (на Украине, например, было сменено до 95% руководства службы безопасности и правопорядка), но, с другой, проведена мобилизация вооруженных формирований оппозиции и создана сеть экстремистских и террористических организаций. Очень образно эту ВПО в арабских странах и в Сирии и на Украине изобразил И. Попов.

[17]

 

Таким образом главной особенностью периода завершения военно-технической подготовки западной ЛЧЦ к масштабной войне является не только создание эффективного традиционного военного потенциала, но и:

– создание потенциала для ведения системных сетецентрических войн;

– создание потенциала для ведения войн на территории противника на базе экстремистских, террористических и оппозиционных группировок.

Переход к следующему этапу развития враждебного сценария МО предполагает, таким образом, создание не просто организованной оппозиции, а именно вооруженной оппозиции, способной пусть на частные, местные, но силовые в т.ч. вооруженные акции. До мая 2015 года такие акции проводились преимущественно на Кавказе, но опыт всех революций в России, однако, свидетельствует, что очень важно вооруженное выступление против власти именно в столицах и других крупных городах.

Таким образом, перед западной стратегией развития сценария МО в 2016–2021 годы по формуле сетецентрической войны стоит задача усиления всех элементов системы давления на Россию с тем, чтобы в стране появилась социальная группа или силы, способные к открытому силовому противостоянию с властью. Учитывая, что легальная оппозиция режиму В. Путина не смогла этого пока обеспечить, необходимо будет – следуя логике форсирования противостояния – активизировать системное воздействие на Россию по всем направлениям, включая переход к активным действиям в военно-силовой области.

Прогнозировать подобное развитие событий – крайне неблагодарная задача потому, что проявления такого силового давления могут (и будут) в самых необычных формах, местах и растянуты по времени. Так, к ним могут быть отнесены не только откровенно диверсионные акты, но и активизация бандитского подполья на Кавказе, провокации на границе с Украиной, диверсии на транспорте и т.п. То есть активные мероприятия, суть которых одна: переход противостояния с Россией в вооруженную фазу, превращение силовой борьбы в вооруженную борьбу против политического режима. Период 2018–2021 годов может, таким образом, быть назван периодом перехода к фазе масштабной вооруженной борьбы западной ЛЧЦ не только против исламской, но и против российской ЛЧЦ[18].

Важно помнить и о том, о чем, как правило, всегда почему-то забывают, а именно: внешне благоприятная политическая стабильность может резко смениться на радикальные выступления, вооруженное противостояние и хаос. Это происходит потому, что люди не хотят верить в реальность радикальных изменений и далеко не всегда обнаруживают очаги напряженности, даже если они и заметны. Ни в 1917 году, ни в 1991, ни в 1993 году никто не предполагал переход политического конфликта в вооруженную и даже военную стадию. Не предполагалось такое развитие событий на Украине еще в ноябре 2013 года. Скрытая подготовка развития такого сценария ведется и в России. По сути она мало отличается от украинского или сирийского сценария, но масштаб, стабильность режима в России, традиционная система ценностей вносят, естественно, серьезные поправки. Важно отметить, что стратегия западной ЛЧЦ по отношению к России от этого:

– во-первых, не меняется. Она носит долгосрочный характер. Как и на Украине, в начале 90-х годов, когда начался уже открыть реализовываться сценарий развития русофобства, мало кто верил в его реалистичность. Но в США выстраивали долгосрочную стратегию, рассчитанную на десятилетия, а не на тактические результаты при любой администрации;

– во-вторых, суть стратегии «принуждения России к послушанию и подчинению» не меняется из-за ее особенностей, которые просто учитываются в общем алгоритме действий западной ЛЧЦ, который показал бывший советник НГШ ВС РФ М. Хамзатов следующим образом.

 

[19]

 

Таким образом, существующие в настоящее время основные принципы стратегии западной ЛЧЦ в отношении России на 2016–2021 годы свидетельствуют о долгосрочной тенденции эволюции сценария глобального «Военно-силового противоборства» в сторону уже не только силовой, но и реальной вооруженной борьбы. Альтернативой развития такому сценарию в эти годы может служить только гипотетическая смена политического курса и признания за США права на сохранение сложившейся после холодной войны финансово-экономической и военно-политической системы в мире. То есть фактически капитуляция.

Следовательно, можно ожидать, что к 2021 году МО будет сформирована по «пессимистическому» варианту развития сценария глобального «Военно-силового противоборства» и в дальнейшем (до 2025 года) будет одновариантной. Если до 2021 года еще можно ожидать, что МО будет колебаться в зависимости от множества субъективных факторов между «реалистическим» и «пессимистическим» вариантами этого сценария, то после 2021 года она устойчиво приобретет характер «пессимистического» варианта. То есть полномасштабная война между ЛЧЦ, как минимум, между российской и западной, становится после 2021 года фактически неизбежной. Правда, нельзя также исключать, что в эту войну будут так или иначе вовлечены мусульманская, китайская и латиноамериканская цивилизации.

Все варианты развития сценария глобального «Военно-силового противоборства» предполагают после 2021 года усиление силового воздействия на внутреннюю политику государств и цивилизаций. Более того, можно сказать, что после 2021 г. основной акцент в силовой и собственно военной области противоборства будет сделан именно на ведении операций по уничтожению государств, их институтов и лишения их национальной самоидентификации.

Конечная цель такой политики – превращение государства и его институтов в контролируемый субъект международных отношений, строго выполняющий те законы, нормы и указания, которые формулируются западной ЛЧЦ. Такая цель в обязательном порядке предполагает, в конечном счете, разрушение государства, его институтов, как наиболее эффективных инструментов управления обществом и нацией, и замена этих институтов на контролируемые или подконтрольные структуры, которые в этом качестве начинают выполнять антигосударственные функции. Если такая главная и конечная цель достигается, то уже нет необходимости ни в уничтожении армии и правоохранительных органов, ни в оккупации территории, ни в захвате столиц и др. традиционных целях войны.

Собственно поэтому основной акцент в военно-силовом противоборстве будет делаться на борьбе с государством, его институтами и структурами. Так, например, к началу военного переворота на Украине уже было заменено до 95% руководства МВД и СБУ страны, а армия фактически самоликвидировалась. Именно поэтому диверсионные сетецентрические операции против руководства страны оказались успешны с самого начала. У В. Януковича уже фактически не оставалось подконтрольных ему силовых структур, а у оппозиции к тому времени уже были созданы таковые.

 

 

1.3.г). Обоснование периода военно-силового использования мощи
западной ЛЧЦ для утверждения норм и правил, соответствующих
системе интересов и ценностей этой ЛЧЦ

В сети информация равносильна власти. Сеть усиливает голоса обладающих
властью…, а в киберпространстве… власть принадлежит корпорациям
и государству. Великими державами
киберпространства являются заказные технологические компании. По своему влиянию они сопоставимы с правитель-
ствами КНР, Индии, России и США[20]

Б. Макконнелл,
политолог (США)

… в обозримом будущем мы должны уделять большее внимание угрозам, исходящим от государств
(а не террористов – А.П.)[21]

Военная стратегия США, 2015

 

Период наиболее активного военно-силового использования мощи всей западной ЛЧЦ для утверждения новых норм и правил, соответствующих современным интересам и ценностям, можно отнести к 2021–2025 годам, хотя фактически Запад начал перестраивать «под себя» МО уже с 90-х годов XX века. Югославия (1999), Ирак (2003), а до этого Афганистан, Ливия, Сирия и Украина, а также целый ряд других войн и военных конфликтов, укладываются в эту долгосрочную стратегию США. Если вновь обратиться к использованной нами модели политического процесса, то этот период в развитии МО будет означать усиление влияния внешних факторов на систему национальных ценностей и интересов с тем, чтобы деформировать их под стандарты западной ЛЧЦ.

Иными словами в этот период (2021–2025 годы) резко усилится давление западной ЛЧЦ по трем векторам:

– вектор «Б» – «Д» – внешних сил на правящую элиту;

– вектор «Б» – «А» – внешних сил на систему национальных ценностей, интересов и норм;

– вектор «Б» – «В» – смену политического курса.

Конечно это давление существовало и в предыдущие периоды. Оно является характерной чертой всего современного этапа развития сценария «Военно-силового противоборства ЛЧЦ», но именно в этом периоде вероятно может произойти качественная смена парадигмы: либо под военно-силовым давлением российская ЛЧЦ капитулирует и «подгонит» свои нормы под «международные», «универсальные» нормы западной ЛЧЦ, либо военно-силовая фаза перейдет в открытую, вооруженную фазу противоборства.

Другое дело, что остатки сохранившейся международно-правовой системы и определенная степень сохранившихся суверенитета не только России, но и даже союзников США (например, Франции и Германии в вопросе о войне в Ираке) мешают Вашингтону полномасштабно использовать эту стратегию. Можно предположить, что когда США удастся завершить реализацию ряда условий, то эта стратегия будет использована полностью, а именно:

– максимально сплотить вокруг лидера западной ЛЧЦ – США – остальных членов военно-политической коалиции, ограничив их суверенитет и создав дополнительные институты этой коалиции (например, ТТП и ТАП);

– максимально реализовав программы развития ВС и ВиВСТ, начатые с конца 90-х годов XX века (которые вылились в 100% увеличение военного бюджета США за одно десятилетие), завершив развертывание новых  видов и систем оружия, прежде всего, гиперзвукового, ВТО и систем ПРО;

– максимально ослабив своих потенциальных оппонентов, прежде всего Россию, создав для нее трудности в международной и внутриполитической областях, а также «продвинув» ЕС и НАТО на восток;

– наконец, к этому периоду завершится создание системной и сетевой системы управления государством, обществом и вооруженными силами. Эта система силовых и военных средств принуждения, объединяющая инструменты «жесткой силы», «мягкой силы» и «умной силы» в некую систему силового принуждения, т.е. будет создана система принуждения и система управления принуждением. Как пишет известный американский политолог Б. Макконнелл, «…Во-первых, благодаря превращению «каждого оружия в сенсорный датчик» командиры тактического звена гораздо лучше осведомлены о текущей обстановке на поле боя и даже приобретают известную автономность действий, но тем не менее остаются под гибким руководством центрального командования. Равным образом способность центра узнавать в режиме реального времени обо всех изменениях обстановки на театре военных действий порой зависит от CNN не в меньшей степени, чем от донесений нижестоящих командиров. Иногда командиры среднего звена получают от главного командования запросы относительно происшествий, о которых им самим еще не докладывали с передовых позиций. При такой динамике событий центр вынужден брать оперативное управление рассредоточенными на большой территории силами на себя[22].

Иными словами формирование сети в вооруженных силах не ведет к децентрализации – чего по-прежнему боятся военачальники в России, – а, наоборот, позволяет контролировать обстановку, в том числе минуя промежуточные звенья, по вектору «штаб-солдат».

И другой, очень важный вывод. В XXI веке эффективность экономики, общества и, конечно же, военных, будет во многом определяться степенью их творческих возможностей, «креативности», которая, в свою очередь, во многом будет зависеть от степени свободы и одновременно управляемости той или иной единицей – подразделением, бригадой, танком, самолетом.

Тот же пакет инноваций применяется и в гражданской жизни – в данном случае в области государственного управления, – считает Б. Макконнелл: «Сегодня мы наиболее отчетливо наблюдаем такие сдвиги в Китае, где проводятся полевые испытания новой сетевой системы государственного управления. У большинства китайцев есть мобильные телефоны, благодаря которым центр осведомлен об их местонахождении. Кроме того телефоны образуют невиданную прежде сеть сенсорных датчиков, способную повысить эффективность борьбы с коррупцией, которую ведет председатель Си Цзиньпин, в том числе на государственных предприятиях, где 600 млн «гражданских журналистов» записывают на мобильные телефоны неблаговидные поступки горе-чиновников»[23].

При реализации базового сценария противоборства после 2021 года параллельно с эскалацией военных приготовлений и подготовкой к оккупации России будет происходить опережающая их эскалация самых разных силовых действий и спецопераций по демонтажу государства, включая экстремистские и террористические. Пример с Украиной – очень наглядное подтверждение базовой модели такой эскалации, когда захват силовых органов страны и дезорганизация их деятельности привели к параличу власти и не потребовали прямого военного насилия, которое неизбежно было бы связано с серьезными рисками. Сочетание политического использования военной силы (угроз В. Януковичу) с дезорганизацией институтов государства привело к быстрой победе Запада[24]. У западной ЛЧЦ уже сегодня сложился устойчивый алгоритм по демонтажу государства, который может быть использован в эти годы уже против России и КНР.

Этот алгоритм совершенствуется постоянно и после 2021 года будет представлять собой более сложную и эффективную систему, полностью интегрирующую все средства силовой и вооруженной борьбы – от космической разведки до активности человека, завербованного для работы в социальной сети.

По сути дела все эти действия – специальный период системной и сетецентрической войны против России, который сознательно организован и управляем извне. К 2016 году стало уже окончательно ясно, что такие мероприятия стали контролироваться руководством ВС в ряде западных государств, но и в ЕС и НАТО. Вероятно, один из первых примеров внешнего управления ВС относится к руководству пакистанским генштабом моджахедами в Афганистане в 80-е годы XX века. Позже эта практика широко применялась в других странах. Этот период активного развертывания специальных операций может сопровождаться прямыми военными действиями, но гораздо безопаснее, – по мнению Запада – если он будет проходить без внешнего прямого вооруженного вмешательства. Во всяком случае видимого и официально признаваемого. Именно так как это произошло в 2014–2015 годах на Украине[25].

Важно подчеркнуть, что разработка средств противоборства со стороны России в период 2017–2025 годов будет проходить в условиях, когда военный бюджет должен будет оставаться на прежнем уровне, а ГПВ – 2025 в целом останется в масштабах прежних расходов. Это означает, что новые средства противоборства, создаваемые в рамках прежнего бюджета, предстоит разрабатывать за счет сокращения военных расходов по некоторым прежним статьям, либо за счет собственной финансово-хозяйственной деятельности предприятий ОПК. Так, модернизация трех комплексов в Концерне ВКО «Алмаз-Антей» в течение 5 лет потребовала 160 млрд рублей, из которых 140 составили собственные средства предприятий концерна[26].

Кроме того надо также понимать, что совершенно новое качество приобретают в такой цивилизационной военно-силовой борьбе негосударственные субъекты международных отношений, чья сила и влияние становятся сопоставимы с государственными (что также требует затрат). Например, «Правый сектор»(организация которая запрещена на территории РФ), или «ИГИЛ»(организация которая запрещена на территории РФ), которые становятся новым международным фактором в ведении военных действий. Проблема сегодня заключается однако в том, что наша военная наука и искусство традиционно воспринимают в качестве субъекта вооруженного противостояния только государства, их военные организации и их вооруженные силы (хотя война в Афганистане и военные операции на Кавказе и внесли свои коррективы), не разрабатывая способов и средств ведения «ассиметричных» сетецентрических войн с «облачным противником»[27].

Сегодня, таким образом «главным противником» может оказаться уже не государство, а некая «общественная организация». Так, сейчас «Исламское государство» как пылесос засасывает в орбиту своего влияния десятки тысяч местных суннитов, – отмечают исследователи МГИМО, – а также боевиков из других исламистских организаций и адептов джихадизма из-за рубежа. По данным американских спецслужб, более одной тысячи боевиков пополняют ряды ИГ(организация которая запрещена на территории РФ) ежемесячно, а общее число иностранцев, воюющих на стороне организации, составляет сейчас 16 тысяч человек. По информации западных СМИ, к армии новоявленного «халифата» примкнули около 3 тыс. граждан из Европы, США и республик бывшего СССР, в том числе из России, в основном из Чечни[28]. Аналогичные организации могут стать той военной силой, которая будет использована против России на завершающем этапе сетецентрической войны.

В различных вариантах сценария глобального «Военно-силового противоборства», которые будут реализовываться после 2021 года, в конечном счете, победит та ЛЧЦ и то государство, которые смогут обеспечить не только сопоставимую государственную мощь и военный потенциал, но наиболее эффективную, привлекательную и защищенную систему национальных ценностей, эффективную и патриотическую систему государственных и общественных институтов.

 

1.3.д). Обоснование необходимости создания новой военной организации России и ЛЧЦ для  противоборства до 2025 г.

 

Несмотря на демонстрируемый прогресс,
в техническом отношении ВКС России
в сирийской кампании находятся
на уровне американских ВВС периода
«Буря в пустыне» 1991 года[29]

Р. Пухов,
эксперт

 

К концу 2018 года Россия вероятно компенсирует глубокие провалы своей военной политики 1991–2008 годов и сможет с военно-технической точки зрения считаться вполне современной военной державой. Проблема однако в том, что она должна будет после 2018 года:

– сохранить это качество в условиях, когда соотношение ресурсов с западной ЛЧЦ будет 1 : 20;

– суметь ликвидировать технологическое отставание по основным направлениям развития НТР, которое неизбежно приведет не только к экономическому, но и военно-техническому отставанию в создании качественно новых видов и систем ВиВСТ;

– уметь концентрировать и развивать невоенные силовые средства стратегического сдерживания в наиболее важных областях – информационных и социальных технологиях.

Крайне трудно ожидать, что России удастся решить эти задачи при современной военной организации и таком низком качестве государственного и общественного управления.

Учитывая это, в конечном счете, России неизбежно предстоит пересмотр всей концепции военной организации государства, которая пока не учитывает потребностей безопасности (в отличие от американской и не принимает в расчет две важнейшие группы факторов, определяющих в XXI веке мощь военной организации любой страны:

– уровень развития и качество общественных, национальных (негосударственных в целом) институтов общества и нации – от религиозных и профессиональных до молодежных и детских организаций. Именно эти организации в настоящее время (и еще больше в будущем) будут определять качество национального человеческого капитала и мощь, включая военную, страны, нации и ЛЧЦ в целом;

– негосударственные бизнес-структуры за рубежом и внутри самой страны, которые во многом определяют не только экономический, финансовый, оборонный, но и человеческий потенциал того или иного государства[30].

В настоящее время в России существуют лишь самые общие контуры, скромные зачатки в организации этих групп, которые не способны организовать в полной мере эти потенциалы, а тем более противопоставить их внешнему влиянию. Если соотношение в экономике 1 : 20, то в общественных институтах 1 : 1000. Очень скромные успехи Общественной палаты, Совета по правам человека при Президенте РФ и других негосударственных институтов и органов власти, содействующих развитию негосударственных институтов, очевидно несопоставимы с новыми задачами, стоящими перед всей военной организацией государства. Тем более эта несоразмерность проявится к 2021 году[31].

Естественно возникает вопрос о том, в каком именно варианте будет реализован сценарий глобального «Военно-силового противоборства» после 2021 года. Пока этот сценарий развивается по «оптимистическому» варианту (с очевидным усилением тенденции на использование военной силы и скатыванию к «реалистическому» варианту еще до 2021 года). Но вопрос о том, какой вариант будет преобладать после 2021 года, остается открытым. Так я писал в 2013–2015 годах[32] и, к сожалению, оказался прав: «оптимистический» вариант сценария практически исчез к 2016 году, а «пессимистический» – превратился в наиболее вероятный.

Приводимая ниже графическая модель вероятностного прогноза, в которой автор пытается дать ответ на этот вопрос, была впервые использована в 2013 году, а затем несколько раз уточнялась при помощи экспертов[33].

Как видно из рисунка,  наименьшую «нулевую» вероятность имеет «оптимистический» вариант сценария, а наибольшую вероятность перспективу после 2021 года имеют «реалистичный» и «пессимистичный» варианты, что для нас имеет существенное значение: при оценке вероятности любого сценария или его варианта приходится исходить из «худшего» варианта не только потому, что в вопросах безопасности нельзя допустить известной недооценки угрозы, но и потому, что в настоящее время вероятность «худших» вариантов существенно выше, чем «оптимистических» и даже «реалистических».

В конечном счете, можно сделать вывод о том, что в долгосрочной перспективе после 2021 года наибольшую вероятность из всех возможных сценариев развития МО имеет сценарий глобального «Военно-силового противоборства ЛЧЦ», который может быть реализован в двух наиболее опасных своих вариантах:

– варианте («В») – «пессимистическом» – глобального гибридного силового (вооруженного и невооруженного) противоборства, когда военная сила используется в полном объеме на различных ТВД, вовлекая в такую войну всех участников международных отношений и повышая уровень эскалации вплоть до применения ОМУ;

– варианте («Б») – «реалистическом» – глобального гибридного силового (вооруженного и невооруженного) противоборства, когда военная сила используется в ограниченном масштабе на ограниченных ТВД с привлечением части ведущих стран мира;

И наоборот, вероятность реализации варианта («А») – «оптимистическом», реализуемого в 90-е гг., будет окончательно исчерпана к 2021 году, хотя изменение ряда условий (внутриполитический конфликт США, развал военно-политической коалиции Запада и др.) может привести к тому, что он останется актуальным и после 2021 года.

Особую опасность реализации этих двух вариантов развития одного и того же сценария МО представляет то, что они будут нести на себе очень серьезные конкретные черты и особенности ВПО и СО каждого конкретного периода времени после 2021 года. Это, в свою очередь, будет связано, прежде всего, с ускорением военно-технической революции, чьи последствия скажутся радикально как в области ВиВТ, так и средств управления и в военном искусстве. Так, массовое внедрение ВТО и сетецентрических способов управления ВС, например, уже сказалось на развитии МО. Таким образом, переход от одного периода к другому в развитии СО будет решающим образом влиять на развитие различных вариантов МО и их реалистичность.

Если в прежней истории (вплоть до появления ОМУ и средств его доставки) та или иная СО в мире имела подчиненное значение МО и вытекала из нее, являлась «чистым» продуктом, следствием ее развития, то по мере развития ВиВТ, средств управления ими и появления возможностей для ведения гибридных и сетецентрических войн влияние ВПО–СО на формирование сценария МО постоянно усиливалось. В качестве иллюстрации влияния конкретной СО на МО в прежние годы можно привести расположение русских армий перед вторжением коалиции, возглавляемой Наполеоном в 1812 году. То, что три армии находились на разных стратегических направлениях, конечно же, учитывалось Наполеоном, но не более того.

Совершенно другой пример с влиянием СО на МО можно привести, ссылаясь на опыт Суэцкого кризиса 1956 года, когда Н. Хрущев фактически угрожал Великобритании и Франции использованием ядерного оружия, что, безусловно, повлияло на МО в мире и в регионе.

В самом общем виде такая овременная «совмещенная» картинка СО и МО может выглядеть следующим образом, что может объяснять растущую зависимость МО от СО, с одной стороны, и ВПО–СО от МО, – с другой.

Как видно из этого рисунка-схемы, противоборство западной ЛЧЦ с другими ЛЧЦ будет развиваться по военно-силовому («реалистическому» или «пессимистическому») варианту, продвигаясь достаточно быстро по лестнице эскалации вооруженного конфликта. Этот вариант в 2021–2025 годы переходит в полномасштабную войну на большинстве театров военных действий (ТВД) от Европы и Арктики до АТР без использования ОМУ. Иными словами динамика развития вооруженного противоборства чрезвычайно высока и требует соответствующего политического, государственного и общественного управления из единого центра и с помощью единых средств информации, связи и управления.

В этой связи необходимо предусмотреть комплекс мобилизационно-организационных и политических мер, позволяющих превратить современную военную организацию России (государства) в военную организацию ЛЧЦ (общества и нации).

Кроме того, эта военная организация должна учитывать специфику войны между ЛЧЦ: на втором этапе развития вероятных полномасштабных военных действий между западной и российской ЛЧЦ (2025–2026 гг.) в конфликт неизбежно втягиваются другие ЛЧЦ, прежде всего китайская, индийская и исламская, интересы которых оказываются непосредственно затронутыми в ходе войны. Дело даже не в том, это в войны вовлекаются неизбежно соседние государства. Дело в том, что ход и исход любой крупной войны неизбежно затрагивает вопросы послевоенного урегулирования, что не может оставить безучастными великие державы, чье влияние в XXI веке усилилось.

На третьем этапе (2026–2029 гг.) можно ожидать превращения глобального военного конфликта с участием всех ЛЧЦ в глобальную войну, которая должна завершиться на четвертом этапе победой одной из ЛЧЦ и возглавляемой ею коалицией, которая будет оформлена с политико-правовой точки зрения в новую систему миропорядка.

Рассматривая подобный гипотетический вариант сценария развития МО и ВПО после 2021 года, следует исходить из того, что это, на мой взгляд, – наиболее вероятный сценарий, реализуемый в нескольких вариантах, из всего множества потенциально возможных сценариев и их вариантов. Некоторые из них описывались как в этой работе, так и в предыдущих работах ЦВПИ, в частности, в специальной книге «Прогнозирование сценариев развития международной и военно-политической обстановки на период до 2050 года»[34]. Таких теоретически возможных сценариев развития МО может быть несколько. И, естественно, их переход из статуса «возможного сценария» в статус «вероятного сценария» должен внимательно отслеживаться. Более того, их анализ должен всегда сопровождать анализ вероятных сценариев как неожиданная альтернатива.

Вместе с тем, именно наиболее вероятный вариант сценария после 2021 года нас интересует более всего потому, что, в конечном счете, этот вариант, во-первых, окажется, в конце концов, единственным реальным, а, во-вторых, к нему надо готовиться уже сегодня заранее.

Таким образом, мы наблюдаем очевидное противоречие: с одной стороны, мы не можем «гарантированно» спрогнозировать будущий сценарий развития МО (и его вариантов), а, с другой, – нам в любом случае придется к чему-то готовиться. Разрешить это противоречие можно только выделив из всего спектра возможных и вероятных вариантов сценариев какой-то один, наиболее, «самый» вероятный. И именно этот, наиболее вероятный вариант сценарий взять за основу внешнеполитической стратегии и военной политики, базой для стратегического планирования. Надо понимать, что даже теоретически государство и общество не могут одновременно готовиться ко всем сценариям развития МО, а тем более их вариантам: и политически, и идеологически, и организационно. Даже самый точный прогноз может позволить, в конечном счете, указать на наиболее вероятный вектор развития МО, который будет корректироваться множеством конкретных обстоятельств и условий, которые невозможно предусмотреть. И, тем не менее, государство должно выбрать один из базовых прогнозов развития МО, как минимум, для выделения приоритетов своего развития и распределения ресурсов.

Сказанное означает, что прогнозируемый сценарий развития МО и его варианты указывают на необходимость:

переоценки внешнеполитических приоритетов с учетом приоритета, в развития военно-силового варианта сценария МО, прежде всего с точки зрения возможных союзников и партнеров;

– пересмотра структуры военной организации России, которая до настоящего времени не включает, как минимум, три крупные группы ресурсов – идеологию, институты гражданского общества и частный бизнес;

– пересмотра планов оборонного строительства с учетом специфики навязываемой системной сетецентрической войны и возможностей экономики в 2016–2025 годах.

Необходимо признать, что современная «точка отсчета» развития существующего сценария МО уже говорит о начале против России сетецентрической войны и сделать соответствующие политические выводы. Такое смелое политическое решение, естественно, потребует веского обоснования (хотя никто не может гарантировать абсолютной точности такого обоснования), которое имеет огромные последствие для государства. От этого зависит ресурс времени, который является очень важным, а иногда и невосполнимым ресурсом. Ошибка, например, в оценке со стороны руководства СССР с точной датой войны с Германией на 2–3 недели (т.е. радикального изменения ВПО) привела не только к разгрому в короткие сроки Западного и Юго-Западного фронтов СССР, потере миллионов солдат, тысяч танков и самолетов, но и изменению в МО – вступлению на стороне Германии в войну целого ряда европейских государств, которые поспешили присоединиться к будущему победителю.

Подготовка к современной войне занимает уже не годы, а десятилетия. Она требует не только новых НИОКР, но и фундаментальных социальных исследований, разработки новых технологий, а также существенных корректив в существующей военной организации государства и управлении страной, обществом и вооруженными силами, нового качества национальной мобилизации.

В нашем случае, когда руководство страны ориентируется на негативные сценарии, допускается высокая вероятность экстраполяции нынешнего негативного сценария развития МО (и его «реалистического» варианта) не только до 2021 г., но и далее. При этом «точка отсчета» перехода «реалистического» варианта в «пессимистический» может быть пройдена уже в 2017–2018 годах, а с 2021 года прогнозируется доминирование «пессимистического» варианта сценария, а именно перехода системного и сетецентрического противоборства в открытую фазу вооруженной борьбы на всех ТВД.

Это означает, что системность и сетецентричность в использовании всех сил и средств западной ЛЧЦ против России будут в значительной степени трансформированы в ведение уже не только силовой, но и открытой вооруженной борьбы. Та ведущаяся гибридная война против России, о которой в апреле 2015 года говорил командующий Западным военным округом А. Сидоров, будет существенным образом трансформирована в вооруженную борьбу сразу на нескольких ТВД, а затем и глобально. В немалой степени именно «благодаря» нарастающему в 2015–2021 годы противоборству между ЛЧЦ[35].

Таким образом, признание в качестве наиболее вероятного «пессимистического» варианта развития «пессимистического» варианта сценария глобального «Военно-силового противоборства ЛЧЦ» после 2021 года диктуется не только соображениями логики развития МО, но и обстоятельствами вынужденного характера: для нейтрализации негативных последствий развития подобного негативного сценария МО необходимо уже в настоящее время принять срочные и масштабные меры, включая мобилизацию национальных ресурсов, от которых после 2021 года будет зависеть выживаемость государства и нации. Учитывая бескомпромиссность межцивилизационного противоборства, беспрецедентные риски сохранения национальной идентичности и государственного суверенитета требуют исходить именно из этого, «худшего» сценария.

 

 

1.4. Обоснование наиболее вероятных вариантов
сценария развития МО в стратегической перспективе (до 2050 года
)

Я убедился, что его подход (цивилизационный подход С. Хантингтона – А.П.) важен не только для понимания современных мировых отношений,
но и для рационального воздействия на них[36]

З. Бжезинский

... подобная стратегия в отношении России бескомпромиссна по своим целям, хотя и может несколько отличаться (в отдельных вариантах) по своим средствам ...
С точки зрения геополитической, Россия как нация и государство должны быть ликвидированы...[37]

А. Подберезкин, М. Харкевич

 

Разработка долгосрочного прогноза развития такого многофакторного явления, каким является международная обстановка (МО), требует подробного обоснования. В противном случае читателю предлагается простая декларация, за которой (в лучшем случае) может стоять экспертная оценка (оценки) или субъективное суждение, вера или иррациональные объяснения. Автор уверен, что в итоге анализа и прогноза развития МО должно находиться обоснование, опирающееся на концепцию и методологию.  В данной работе методология[38] рассматривается прежде всего как учение об организации теоретической и практической деятельности субъектов и акторов, формирующих МО. В том числе – как её часть – в Евразии.  В своей совокупности она представляет собой достаточно сложную систему методов, используемых в настоящей работе. И количество этих методов и методик должно быть максимально широким, учитывая сложность и динамизм такого объекта как МО. Так, на разных этапах в работе используются такие методы, как:

– наблюдение;

– индукция;

– дедукция;

– анализ;

– прогноз;

– синтез;

– сравнение и сопоставление;

– моделирования;

– социологических опросов и др.

Я полагаю, что только системное и комплексное использование самых разных методов может претендовать на адекватность и объективность, но, главное, иметь практическую ценность. Этой задачи были посвящены несколько работ ЦВПИ МГИМО (У) – ВКО «Алмаз-Антей» в 2013–2016 годы[39]. Вместе с тем я отдаю себе отчет в том, что социальная область вообще, а международно-политическая, в особенности, является областью где субъективные и иррациональные факторы оказывают очень сильное влияние, оставляя своего рода обязательный «зазор» для научного исследования.

Именно практические потребности внешней и оборонной политики являлись ведущими при использовании тех или иных методов в работе. Так, методологическое обоснование того или иного наиболее вероятного варианта сценария развития МО необходимо для того, чтобы:

– спрогнозировать наиболее вероятные варианты развития такого сценария (которые могут иногда существенно отличаться друг от друга даже в рамках одного сценария) с тем, чтобы максимально эффективно с точки зрения времени и ресурсов, разработать необходимую стратегию противоборства;

– максимально точно спрогнозировать развитие военно-политической обстановки (ВПО), вытекающей из развития этих отдельных вариантов базового сценария МО;

– сделать соответствующие предложения для стратегии национальной безопасности, военной доктрины и военного планирования России, исходя из необходимости максимально эффективного использования ресурсов не только России, но и всей ЛЧЦ. Так, проект Стратегии национальной безопасности  РФ, подготовленный исходя из предложенного в работе наиболее вероятного варианта сценария развития МО и ВПО до 2050 года (получившего название «Военно-силовое противоборство западной ЛЧЦ»), должен отражать прежде всего основные особенности существующей и будущей МО и соотношения сил между ЛЧЦ и центрами сил в мире.

При этом яя исхожу из того факта, что развитие этого варианта необходимо разбить на два этапа – среднесрочный (до 2025 года) и долгосрочный (до 2040 года) потому, что развитие базового сценария до 2025 года, т.е. в среднесрочной перспективе, будет происходить в рамках уже известных сегодня политических, экономических и технологических парадигм, преимущественно «их простой экстраполяции» на будущее.

В то же самое время (т.е. еще до 2025 года), параллельно будут зарождаться и уже зарождаются новые будущие парадигмы, которые станут основой для будущих сценариев развития МО уже после 2025 года. Это означает, что до 2025 года необходимо ориентироваться по сути дела на два разных стратегических прогноза: один, основанный на существующих парадигмах, а другой – на основе нарождающихся, которые будут доминировать уже после 2025 года. В данном разделе предлагается рассмотреть именно методологическое обоснование вероятности реализации этих двух прогнозов.

 

 

1.4.а). Обоснование наиболее вероятного варианта
развития сценария «Военно-силового противоборства ЛЧЦ»
до 2050 года (на основе известных парадигм)

Мировое равновесие, и без того
ставшее шатким, как никогда, окажется обреченным на новые невиданные
испытания[40]

И. Ильин,
русский философ, 1950 г.

… наше осознание особенностей различных цивилизаций требует от нас… ориентации на межцивилизационные коалиции,
на взаимное уважение и сдержанность
в стремлении управлять другими нациями[41]

З. Бжезинский

 

Методологически, особенно важное значение для долгосрочного прогноза развития МО до 2050 года на основе известных парадигм имеют такие методы (обязательно используемые системно и комплексно), как:

– сценарное программирование МО и вытекающей из неё ВПО, включая её важнейший аспект - Евразию;

– моделирование МО и, как следствие, ВПО в мире и в Евразии;

– анализ закономерностей развитии ЛЧЦ и др. субъектов МО в мире и в Евразии;

– сопоставление и сравнение потенциалов ЛЧЦ, субъектов и акторов МО, а также ряда других факторов и тенденций в мире и в Евразии.

Так, еще в 1950 году русский философ И. Ильин спрогнозировал развитие международной обстановки, пожалуй, по худшему сценарию «расчленения России», включая отделение Украины от России. Удивительно точный прогноз подтвердился чуть более, чем через 40 лет, доказывая в очередной раз, что интуиция, основанная на знаниях, и прогноз, основанный на глубоком качественном анализе цивилизационных основ, имеет огромную (по-Бжезинскому) «практическую значимость».

Применительно к задаче долгосрочного прогноза развития МО и ВПО, мы можем сегодня говорить, опираясь и исходя из знаний, фактов и тенденций, которые нам относительно известны в 2017 году в виде общепринятых парадигм, которые подвергаются сомнениям и оспаривают меньшинством научной общественностью. Именно в рамках этой парадигмы сложилось представление о том, что из всех возможных сценариев развития МО в начале XXI века наиболее вероятным сценарием является сценарий «Военно-силового противоборства ЛЧЦ».

Этот сценарий уже до 2025 года может быть реализован, как уже говорилось выше, в нескольких вариантах. Соответственно каждый из вариантов такого сценария предполагает наличие, как минимум, одного варианта развития ВПО в самых различных аспектах и регионах. Для нашего прогноза до 2050 года принципиально важно:

- определить направленность развития этих вариантов МО и ВПО после 2025 года, т.е. экстраполировать их на будущее;
        - не менее важно определить вероятность их противоречий друг с другом или другими факторами;

Так, например, в настоящее время достаточно точно и уверенно можно говорить о долгосрочной политике США в области создания систем ПРО и ВТО. В том числе и о намерениях военно-политического руководства страны, которые достаточно четко прогнозируются в отношениях России не только к 2025 году, но и значительно дальше. По оценкам главного конструктора Концерна ВКО «Алмаз-Антей» П. Созинова, они представляют из себя очевидное стремление создать потенциал неядерного ВТО, способного выполнять стратегические функции[42].

Это стремление и этот потенциал, создаваемый не только США, но и всей западной ЛЧЦ, определенно рассчитан на долгосрочную перспективу и рпазвитие самых широких возможностей. Так, если говорить о системе ПРО в Евразии, то в Японии и акваториях будут развернуты не только морские системы «Иджис», но системы «Пэтриот» и «Тхаад», которые смогут «плотно» закрыть всё юго-восточное направление западной ЛЧЦ не только от угроз со стороны КНДР, но и России и КНР.

 

Таким образом мы исходим из предположения о том, что после 2025 года Мо, в т.ч. в Евразии, будет развиваться по прежнему сценарию «Военно-силового противоборства ЛЧЦ», в одном из его более «невоенных», менее рискованных с точки зрения глобальной войны, вариантов. Вероятнее всего «ВАРИАНТА №1» который выше мы называли «оптимистическим» вариантом.

В данном случае мы исходим из того, что наиболее опасные варианты силового сценария до 2025 года были не использованы, либо применены неудачно, а сложившееся после 2025 года соотношение сил в мире и новые риски потребовали от правящей элиты западной ЛЧЦ большей осторожности. Это же означает, что риск использования в массовом масштабе военной силы снизился в результате переноса основных акцентов в силовом противоборстве на новые силовые инструменты политики, появившиеся на рубеже 2025 годов. Это также означает, что парадигма развития МО и ВПО после 2025 года сохраняется. В целях краткости, мы обозначим эту парадигму (Сценарий «Военно-силового противоборства ЛЧЦ») как «Парадигму» развития МО после 2025 года под №1.

Важно также принять допущение, что эволюция базового сценария от «Варианта №3» к «Варианту №1» в Евразии объясняется появлением после 2025 года в АТР не только новых экономических и технологических гигантов - КНР, Индии, Индонезии, - но и их прекращением в гигантов военно-политических, которые изменят неизбежно не в пользу США и западной ЛЧЦ соотношение сил в Евразии. Соответствущее повышение степени рисков военного столкновения не компенсирует, по мнению ведущих аналитиков США, возможные преимущества. Так, в исследовании РЭНД-корпорации, сделанном в 2016 году по этому поводу, риски возможного военного конфликта оцениваются как неприемлемые.[43]

Еще раз в этой связи оговоримся, что для практических задач, решаемых предлагаемой методологией, у выбранной нами «Парадигмы № 1» соответствующей базовому сценарию развития МО, есть несколько вариантов, из которых мы выбрали «Вариант № 1» развития ВПО и соответствующих конкретных СО, войн, конфликтов и даже инцидентов, основывался на анализе и прогнозе основных известных парадигм развития человеческой цивилизации до 2016–2017 годов. И это вполне естественно, ведь мы не можем экстраполировать развитие неизвестных парадигм. В этой связи предлагается заведомо упрощенная и (важно подчеркнуть) абстрактная модель самого общего плана развития МО–ВПО-СО, которая является общей логической моделью для Евразии. 

Как видим на этой (повторюсь, самой общей) схеме развития МО, ВПО и СО, мы изначально отсекаем не только теоретически возможные и даже вероятные сценарии развития МО и (естественно,  их варианты), оставляя в данном случае только один сценарий и единственный вариант его развития, которые представляются наиболее вероятными. Этот базовый  сценария, названный  «Парадигма №1», который, по нашим оценкам, будет не только существовать  до 2025 года в одном из трех наиболее вариантов сценария, но  и, вероятно, будет основным для Евразии после 2025 до 2050 года. Таким образом мы сознательно сужаем наиболее вероятный из возможных вариантов развития сценария МО и, соответственно, варианты ВПО и СО, до одного. Это отнюдь не означает абсолютного исключения всех других возможных (а тем более вероятных) вариантов, которые необходимо тщательно мониторить. Более того, как показывает история, даже в рамках известной парадигмы развития возможны неожиданные развороты. Поэтому это обстоятельство надо, безусловно, учитывать.

Тем более мы даже не пытаемся рассмотреть пока что те сценарии развития МО и их варианты после 2025 года, которые неизбежно (по моему мнению) будут основываться на принципиально новых парадигмах и по отношению к которым такая экстраполяция недопустима. Иными словами мы сознательно концентрируем все своё внимание на единственном варианте сценария МО и его наиболее вероятном варианте, изначально выпуская из виду все остальные сценарии и их варианты. Такой методологический подход имеет свои плюсы и минусы.

Если говорить о плюсах, то главный из них заключается в том, что мы может выстроить в соответствии с таким достаточно конкретным прогнозом свои планы стратегического планирования. Наша стратегия в этом случае будет вполне понятной, определенной и последовательной, если, конечно… в неё не придется вносить радикальные изменения по ходу реализации. Так, применительно к прогнозу развития ситуации в Евразии, такой вариант будет означать, что приоритеты сотрудничества в Евразии и совместного противодействия силовому давлению со стороны западной ЛЧЦ должны превалировать над другими внешнеполитическими приоритетами.

Развитие этого сценария означает, например, что не только до 2025 года, но и далее, Россия должна ориентироваться на создание средств и разработку способов силового противоборства с западной ЛЧЦ в Евразии. В т.ч. на военно-технические программы, имеющие долгосрочное значение – СНВ, ВКО, ВТО всех типов и разумного качества ВМФ.

Выбор одного-единственного сценария развития МО в одном из наиболее его вероятных вариантов дает преимущество в том, что мы искусственно ограничиваем количество факторов, влияющих на формирование МО–ВПО–СО. Так, если на один-единственный вариант развития одного сценария МО влияют 4 группы факторов (о которых мы подробно еще будем говорить), в каждой из которых сотни и тысячи постоянных и переменных величин, то анализ нескольких сценариев и вариантов в десятки раз увеличивает численность этих факторов и тенденций, которые мы сводим в следующие группы:

– субъекты МО (сотни государств, союзов и их коалиций, а также ЛЧЦ);

– акторы МО (десятки тысяч организаций, партий и пр.);

– тенденции (сотни глобальных, региональных и тысячи локальных тенденций);

– человеческий капитал и его институты, а также субъективные и иррациональные факторы. 

Очевидно, что  для того, чтобы построить модель десятков сценариев и их вариантов, количество этих факторов потребуется умножить на количество вариантов, что сделает практически любой прогноз невозможным. Тем более, если вы хотите сохранить много вариантность развития МО–ВПО–СО для долгосрочного прогноза, основанного на еще точно не вполне известных парадигмах и факторах. Мы оказываемся в известном тупике потому, что долгосрочный прогноз и стратегическое планирование должны учитывать не только возможность, но и неизбежность появления новых парадигм развития ЛЧЦ и МО–ВПО не только после 2025 года, возможно, еще до этого срока, например, в области развития военных технологий, информатики или когнитивной области[44].

В наших оценках и прогнозах мы исходим из наибольшей вероятности эволюции «реалистического» варианта сценария «Военно-силового противоборства ЛЧЦ» развития МО ( у которого есть тенденция перехода к 2025 году в «неблагоприятный» вариант сценария, т.е. практически полномасштабной войне), но вероятность сохранения которого после 2025 года постепенно увеличивается.

Эта парадигма силового противостояния теоретически может быть заменена как парадигмой «развития сотрудничества», так и «парадигмой всеобщей войны» еще до 2025 года, но – признавая это – мы не считаем их вероятными и не рассматриваем в качестве конкретных м практически значимых вариантов для разработки национальной стратегии.[45] И первое, и второе – качественно новое состояние МО, которое нельзя исключать. При этом у каждой из новых парадигм развития ЛЧЦ и МО, а также ВПО-СО может существовать своя логика развития, в т.ч. и неизвестная или пока что непонятная.

 

Вот почему мы, с одной стороны, должны ограничиться небольшим количеством (даже единственным) сценариев и их наиболее вероятных вариантов развития , а, с другой, понимать, что появление новых парадигм может качественно изменить ситуацию во всем мире, а не только относительно политики какой-то одной ЛЧЦ.

В этих целях мы должны постоянно исследовать и фиксировать изменения в вероятных и возможных сценариях развития МО и ВПО и их вариантах, неизбежно концентрируя внимание на ограниченном количестве наиболее вероятных вариантов. В нашем случае это будут два конкретных варианта развития одного базового сценария МО «Военно-силового противоборства ЛЧЦ» после 2025 года: «Вариант № 1» (Системного и сетецентрического нарастающего противоборства западной ЛЧЦ» с российской, китайской, и исламской ЛЧЦ), а также «Вариант № 2» («Глобальной военно-силовой эскалации противоборства западной ЛЧЦ» с российской, китайской и исламской ЛЧЦ). Эти варианты одного базового силового сценария отличаются друг от друга прежде всего набором силовых средств и способов, интенсивностью и масштабами использования военной силы в прямой форме среди других силовых средств[46]. «Вариант №3» («Использования военной силы на ТВД и в глобальном масштабе») рассматривается как возможный, но наименете верояный для прямого практического использования, но как крайне необходимый для обеспечения «силового фона».

Остальные возможные сценарии и их варианты развития, как наименее вероятные мы оставляем на периферии внимания, одновременно отмечая необходимость их постоянного мониторинга с точки зрения их возможного перехода из категории «возможные» в категорию «вероятные» и неожиданного появления новых парадигм до 2025 года. (На схеме, предлагаемой выше, эти два сценария и их варианты отмечены пунктирной линией, выделенной в один блок справа, а вероятный сценарий – слева.

Как видно из рисунка, иллюстрирующего развитие одного из наиболее вероятного вариантов  сценария МО (Сценария «Военно-силовой противоборства ЛЧЦ» до 2050 года), вероятность и возможность смены парадигм развития и, соответственно, их сценариев и вариантов, постоянно сохраняется.

Таким образом в 2016 году наш долгосрочный прогноз развития МО распадается на следующие взаимосвязанные блоки:

– на возможные и вероятные сценарии развития отношений между ЛЧЦ;

– на возможные и вероятные сценарии развития МО;

– на вероятные варианты реализации наиболее вероятного сценария МО;

– на наиболее вероятные варианты формирования ВПО и СО, вытекающие из избранного варианта сценария развития МО.

В рамках существующей парадигмы (с высокой степенью вероятности до 2025 года) эта схема может быть реалистичной, но она потребует корректировки в рамках неизбежного появления новых парадигм (после 2025 года).

Этот наиболее вероятный сценарий глобального «Военно-силового противоборства ЛЧЦ» в обоих своих вариантах предполагает реализацию Западом соответствующей стратегии, которая имеет следующие основные характеристики:

основная цель: сохранение контроля западной локальной ЛЧЦ над созданными ею финансово-экономическими и военно-политическими и международно-правовыми мировыми системами, предполагающая решение следующих задач:

– подчинения своим нормам и правилам поведения правящих элит ЛЧЦ и государств, а также отдельных акторов;

– изменения системы ценностей других ЛЧЦ, наций и государств в направлении «универсальных» систем западной ЛЧЦ;

– изменения представления о национальных интересах, самоидентификации и политическом суверенитете;

– контроля над территориями, транспортными коридорами и ресурсами;

основные средства: полный и постоянно расширяющийся спектр политико-дипломатических, финансовых, экономических и информационных, а также военных средств, используемых в качестве политики принуждения, угрозы применения силы, и военного насилия, получившей название «новой публичной дипломатии»;

основной способ: системное использование всех силовых, включая военных средств, для достижения поставленной цели. При этом предполагается использование не только государственных, но и общественных и частных ресурсов для достижения поставленных целей, а также всех возможностей наций контролируемой ЛЧЦ;

основной принцип: сетецентричность, объединение всех ресурсов ЛЧЦ, включая информационные, в режиме реального времени.

Следует особенно подчеркнуть, что данная стратегия в отношении России является бескомпромиссной по своим целям, хотя и может несколько отличаться по своим средствам, среди которых для США желательно было бы избежать наиболее масштабных и острых форм военного противоборства из-за военных рисков и экономических издержек. Сути стратегии (цели) это не меняет: они остаются решительными и далеко идущими, включая не только уничтожение и раздел российского государства, ликвидацию его суверенитета, но и конечную ликвидацию российской нации в Евразии. На одной из карт эти решительные цели показаны следующим образом.[47]

С точки зрения геополитической, в рамках такой стратегии Россия, как нация и государство, должна быть ликвидирована, прежде всего посредством подчинения элиты, потери национальной идентичности, что обеспечит западной ЛЧЦ решение основных конкретных задач:

– устранение геополитического конкурента в Евразии;

– ликвидация потенциального враждебного центра интеграции;

– раздел природных ресурсов и территории;

– ликвидация российского контроля над транспортными коридорами.

Очевидно, что политического или цивилизационного компромисса по этим вопросам с западной ЛЧЦ быть не может. Запад уже не готов к компромиссу относительно раздела сфер влияния и контроля. Ему нужна «окончательная» победа. При этом понимание полной и окончательной победы в XXI веке иное, чем в предыдущей истории: «полная» победа – это контроль над политической элитой, системой ценностей и обществом, а не оккупация территории или разгром армии. Соответственно это обстоятельство формирует не только условия, но и средства и способы стратегии достижения поставленной цели. Прежде всего западная ЛЧЦ не рассматривает другие ЛЦЧ в качестве приоритетных объектов для силового, а тем более воздействия, предполагая, что по отношению к ним достаточно использовать имеющиеся силовые и ограниченные военные средства. Поэтому представляется маловероятным, чтобы противоборство западной ЛЧЦ с  другими ЛЧЦ, кроме российской, перешло из враждебной в вооруженную стадию до 2025 года, а тем более после, до 2050 годов, в силу нескольких причин. Наиболее важными из них являются следующие:

– наиболее мощные альтернативные западной ЛЧЦ центры силы (Китай, Индия, Индонезия, Пакистан, Иран) не будут до 2025 года обладать сколько-нибудь достаточной военной мощью для ведения активных военных действий, а исламская ЛЧЦ, разделенная на суннитскую и шиитскую ветвь, во многом будет контролироваться США.  По отношению к исламской ЛЧЦ Запад по-прежнему может использовать весь набор инструментов силовой политики, ограничивая прямое военное вмешательство использованием авиации и сил для проведения специальных операций;

– ни китайская, ни индийская ЛЧЦ, которые по своей мощи постепенно становятся сопоставимыми с западной ЛЧЦ, не будут в среднесрочной перспективе оспаривать первенство последней. Их стратегия во многом предопределяется созданием собственного цивилизационного окружения (включая и элементы западной ЛЧЦ);

– другие нарождающиеся центры силы в среднесрочной перспективе не будут в состоянии сколько-нибудь эффективно противостоять западной ЛЧЦ;

– единственный центр силы, который уже заявил публично о своей самостоятельности и готовности защищать свою систему ценностей, – российская ЛЧЦ. Она вступила фактически уже вступила в стадию конфронтации и силового противоборства с западной ЛЧЦ. Соответственно и сценарий противоборства западной и российской ЛЧЦ в наиболее опасном варианте уже начал реализовываться и получать своё развитие. Этот вариант является, как видно на рисунке ниже, частью более общего сценария силового противоборства между западной ЛЧЦ с другими ЛЧЦ, инициированного США. Место этого варианта среди других вариантов одного и того же сценария можно обозначить следующим образом[48].

Таким образом, налицо очевидное противоречие между объективным ходом мирового развития, которые в перспективе ведет к неизбежному краху глобального доминирования западной ЛЧЦ, с одной стороны, и усилением силовых и военных компонентов (на фоне общего падения влияния) в политике западной ЛЧЦ, с другой. Но такой «крах» очевидно не является реальной перспективой до 2025 года. Такие глубокие противоречия, как показывает мировая история, ведут к региональным и даже глобальным войнам между ЛЧЦ, их коалициями и нациями, стоящими во главе этих цивилизаций. Вот почему период 2016–2025 годов можно рассматривать как вероятный период перехода от «Варианта № 3» («Военно-силового противоборства западной ЛЧЦ с другими ЛЧЦ») к «Варианту № 2» («Системной и ссетецентрической войны против российской ЛЧЦ»). Можно предположить, что при таком переходе от силового к военно-силовому варианту противоборства западная ЛЧЦ будет в максимальной степени готова к эскалации всего спектра силовых средств политики – от использования дипломатического и гуманитарного давления и информационно-психологической войны до применения экстремистских террористических организаций и ведения proxy-wars.

При реализации такого варианта сценария глобального «Военно-силового противоборства западной ЛЧЦ» против российской ЛЧЦ до 2025 года Запад попытается использовать стратегию «новой публичной дипломатии», когда эффективность эскалации силовых способов влияния на Россию подкрепляется военно-силовыми решениями на всех уровнях конфликтов и во всех регионах планеты, а после 2025 года (если Россия выстоит) вернуться к более рациональному силовому варианту сценария. Поэтому Евразия в период до 2025 года объективно становится самым вероятным регионом военного противостояния по всему периметру границ России – от Арктики, КНДР до Северного Кавказа, Прибалтики и Финляндии с Норвегией.

 При этом границы между локальными, региональными и глобальными военными конфликтами и войнами для России в Евразии стираются. Массовое производство и размещение ВТО в неядерном оснащении США предполагает, что оно постепенно вытеснит уже на начальных стадиях военных конфликтов СЯС и может быть использовано в массовом порядке. Для этого США будут использовать прежде всего силы и средства своих союзников в Евразии таким образом, чтобы самим как можно дольше оставаться на периферии военного конфликта.

 

 

 

1.4.б).Обоснование развития наиболее вероятного
варианта сценария «Военно-силового противоборства ЛЧЦ»
после 2025 года (на основе новых парадигм)

… Северная Америка заменила Европу
в качестве мирового центра притяжения, и тому, кто будет господствовать
в Северной Америке, фактически
гарантирована роль доминирующей
мировой державы. В XXI веке (как
минимум) такой державой будут США[49]

Дж. Фридман,
политолог

Культура как социальная конструкция
содействует максимальной стабильности данного варианта мира…

Г. Почепцов,
политолог (Украина)

 

Методологическое обоснование долгосрочного прогноза развития сценария МО основывается на обострении цивилизационной борьбы, в т.ч. и из-за появления новых парадигм в развитии ЛЧЦ, который уже произошел в начале XXI века, а также на стремлении США сохранить и даже упрочить свое геополитическое положение и роль в мире даже в условиях усиления новых центров силы.

Надо понимать, что стратегический прогноз мирового развития должен исходить из некоторых базовых посылок – парадигм, – существование которых в начале XXI века, как минимум, не оспаривалось. На мой взгляд, эти парадигмы следующие:

Во-первых, основные противостояние и развитие МО в мире будет определяться отношениями между ЛЧЦ и их лидерами – США, Китаем, Россией, шиитским Ираном и суннитской Саудовской Аравией.

Во-вторых, геополитически, экономически и технологически США являются не только сильнейшим лидером, но и западной всей ЛЧЦ, способным сохранить на неопределенное время свой огромный отрыв в экономической, финансовой и военной мощи от других государств.

В-третьих, центр противостояния – США – будет находиться между Атлантикой и АТР, а с помощью своих «крыльев» (ТПП и ТАП) он контролирует развитие основных мировых процессов.

В-четвертых, единственным противовесом (США может стать Евразия, которую способны объединить Китай и Россия для противостояния западной ЛЧЦ.

Очевидно, что перекос центра борьбы между ЛЧЦ в конце XX – начале XXI века в области борьбы за продвижение своих и уничтожение чужих систем ценностей и идентичности, наносит мощный удар по культуре и духовности, которые являются основой международной и внутриполитической стабильности[50]. Украина в 2014–2016 годах это наглядно показала. Поэтому следует ожидать неизбежного мощного подрыва стабильности во всех ЛЧЦ, который неизбежно последует из-за реализации западной стратегии противоборства. Прогноз развития наиболее вероятного варианта базового сценария «Военно-силового противоборства ЛЧЦ» после 2025 года таким образом основывается на:

– прогнозе вероятного сохранения известных тенденций, факторов и акторов, формирующих МО–ВПО а настоящее время, и их экстраполяции на долгосрочную перспективу;

– на предположении и  прогнозе появления принципиально новых (неизвестных в 2016 году), политических, экономических, финансовых и военных парадигм после 2025 года;

Если говорить о сохранении современных парадигм, то прежде всего следует сказать, что сценарий развития МО, получивший изначально название глобального «Военно-силового противоборства западной ЛЧЦ» сохранится с высокой степенью вероятности и после 2025 года. При условии, конечно же, что в 2025–2030 годах удастся избежать глобальной войны между ведущими ЛЧЦ, к чему, к сожалению, будут вплотную развиваться события в предыдущий период.

Если же такая глобальная война (или война на двух ТВД – в Европе и на Дальнем Востоке) произойдёт, то после её окончания уцелевшие правительства и государства будут договариваться о новом мировом порядке, либо просто-напросто его диктовать.

Пока что, к сожалению, не видится никаких предпосылок реализации сценария сотрудничества или хотя бы мирного соперничества ведущих мировых ЛЧЦ. Но если глобальной войны в 2025–2030 годах все-таки не будет, то на мой взгляд, после 2025 года и вплоть до 2040 годов XXI века в рамках противоборства ЛЧЦ сценария будут соперничать два его военно-силовых варианта – реализуемый сегодня «Вариант № 3» («Военно-силового противоборства западной ЛЧЦ») и «Вариант № 2» («Системной и сетецентрической войны против российской ЛЧЦ»). В этом случае в зависимости от множества внутренних и внешних факторов западная ЛЧЦ в 2025–2040 годы будет переходить от одного военно-силового варианта сценария к другому (и обратно). На такой переход может влиять целый ряд внешних и внутренних факторов и особенностей развития МО в этот период.

Во-первых, способность российского руководства обеспечить эффективную политику национальной безопасности, сочетающую меры по укреплению обороны, внутриполитической стабильности и результаты опережающего социально-экономического развития. Если внутренняя политика России будет относительно успешной, а ее правящая элита сплоченной, то военные риски и экономические, и иные издержки для западной ЛЧЦ будут значительно перевешивать возможные преимущества от уничтожения или ослабления российской ЛЧЦ.

В частности, многое будет зависеть, например, от способностей ВКО России обеспечить защиту территории страны и важнейших объектов от массированного применения ВТО (КР и других ЛА). В настоящее время можно пока с уверенностью говорить о решении этой задачи относительно успешно для перехвата в нижних слоях атмосферы. После 2025 года необходимо обеспечить уверенный перехват всех видов и систем вооружений на любых высотах и при любой данности. Генеральный конструктор Концерна ВКО «Алмаз-Антей» П. Созинов видит эту проблему следующим образом.

 

 

Во-вторых, политика других ЛЧЦ, прежде всего, исламской и китайской, которая может быть достаточно враждебна западной ЛЧЦ и перейти в открытое военно-политическое противостояние. Маловероятно, что западная ЛЧЦ во главе с США захочет развивать военный конфликт одновременно против двух и более ЛЧЦ. В этом смысле расширение международного сотрудничества и развитие «российского ядра» ЛЧЦ, безусловно, влияет на вероятность перехода западной ЛЧЦ к открытому военному конфликту.

В-третьих, состояние собственно западной ЛЧЦ, ее готовность к активным военным (а не только силовым) действиям против российской, исламской или китайской ЛЧЦ. Внутренние конфликты в коалиции (внутри НАТО, ЕС или в отношениях друг с другом или с США), как показывает история, не столь уж, невероятны. Как нельзя исключать и внутриполитическую нестабильность в США.

Таким образом в зависимости от ряда условий, в первую очередь от степени и эффективности противодействия российской стороны, данный сценарий «Военно-силового противоборства» может иметь в период 2025–2040 годов, как минимум, два варианта своего развития с точки зрения использования вооруженного насилия. Причем эти варианты могут, как чередоваться друг с другом, так и совмещаться, в результате чего могут появляться «временные» или «гибридные» варианты. Можно, однако, предположить, что после 2025 года предпочтение будет, скорее всего, отдаваться наиболее масштабным (с точки зрения применения военной силы) вариантам. При этом конкретный вариант будет зависеть от роли, масштабов и способов использования военной силы, а также возможностям противодействия со стороны российской ЛЧЦ, что ставит перед ней до 2025 года вполне конкретные задачи с точки зрения эффективности ее обороны.

 

Модель гипотезы использования военно-силового варианта со стороны Запада в упрощенном виде представляет собой следующую картину.

Как видно из рисунка, после 2025 года рассматриваются, как минимум, четыре наиболее вероятных стратегии западной ЛЧЦ. При этом возможны, даже вероятны их «гибридные» клоны. Так, по сути дела, ни один из вариантов не противоречит остальным и вполне совместим с ними, что может говорить в пользу появления «синтезированного» пятого варианта как комбинации всех четырех вариантов после 2025 года. Это и есть современная парадигма внешней политики США, которая будет экстраполирована на период после 2025 года.

Как представляется именно такой пятый, «синтезированный» вариант наиболее эффективен в качестве стратегии Запада: переводя противоборство с российской ЛЧЦ в военную плоскость, Запад может сохранить достаточно мирное отношение с другими ЛЧЦ, но одновременно будет пытаться их дестабилизировать и укрепить собственную коалицию.

Элементы такой стратегии США уже просматриваются в настоящее время. В частности, в Стратегии национальной безопасности США, принятой в феврале 2015 года, говорится об укреплении коалиционных основ и военно-техническом превосходстве как принципах политики США[51].

Что же собственно касается вероятного военно-силового противоборства между ЛЧЦ после 2025 года (в случае, если война все-таки не состоится), то оно может происходить в самых разных формах, пропорциях и областях. Однако на этом этапе оно будет исключать, как правило, прямое масштабное использование военной силы. Оно будет не только опасно, но и не нужно. Это объясняется, прежде всего, сохраняющимся в настоящее время и в ближайшей перспективе военным превосходством западной ЛЧЦ над другими ЛЧЦ, которому трудно сопротивляться, ибо результат известен заранее. Как известно, войны и конфликты между государствами начинаются тогда, когда есть сомнения относительно соотношения сил и возможностей победы. Когда же очевидно превосходство одной из сторон, то войну начинать, как минимум бессмысленно, а, как максимум, – опасно для тех, кто принимает решение о войне. Хотя и здесь бывают исключения. Достаточно вспомнить войны США в Корее и Вьетнаме.

Это общее правило, однако, стало видоизменяться в XXI веке, когда появились «ассиметричные» войны и войны с «облачным противником», а именно, когда достаточно радикально изменились традиционные условия и правила войны. В таких новых войнах, когда противником государства выступает не оформленная до конца или не идентифицированная точно политическая сила, а война ведется нетрадиционными средствами и способами, равенство военных сил уже не имеет принципиального значения. Никто не задавался, например, сравнением соотношения сил правительства Сирии и ИГИЛ, или ХАМАЗ и Израиля[52].

Это общее правило «признания военного превосходства» также не относится к военному противоборству между западной и российской ЛЧЦ, которое уже инициировал Запад во втором десятилетии XXI века и которое будет развиваться и дальше, приобретая все более отчетливые формы военного конфликта[53]. Прежде всего потому, что сохраняется военно-стратегическое равновесие, которое во многом компенсирует военное превосходство США.

На мой взгляд, начальный этап этой войны против России уже в самом разгаре, хотя по политическим и иным мотивам публично это признавать никто не хочет ни в России, ни на Западе. Те инциденты, которые регулярно происходят в море, в воздухе и на суше – демонстрируют, что обе стороны демонсстрируют готовность к применению военной силы друг против друга в открытой, публичной форме. В дальнейшем вероятна эскалация подобной политики на самых различных ТВД. Так, решение частных военных задач на Украине должно привести к возникновению очага напряженности на протяжении всей 2000 километровой границы с Россией, а также созданию максимально враждебной России внешней среды при минимальных рисках и издержках США. Но апогей наступит именно после 2021–2025 годов, когда смена старой парадигмы развития МО вызовет уже не локальное, а масштабное использование военной силы и дальнейшую эскалацию. Сегодня можно выделить несколько основных особенностей этой вероятный будущей войны после 2025 года[54]:

– будет продолжаться формирование новых союзов и военно-политических коалиций («обновление союзов», как говорит Б. Обама), под эгидой США, объединяющих основные демографические, материальные и иные ресурсы ведущих стран западной ЛЧЦ, в которые будут включаться те страны, правящие элиты которых будут готовы принять «универсальные» ценности США и отказаться от суверенитета не зависимо от принадлежности к той или иной ЛЧЦ;

– будет еще больше усиливаться публичный акцент в политике и экономике на сохранении лидерства в технологической и военно-технической области, а также в качестве ВиВТ Соединенных Штатов и их ближайших военно-политических союзников;

– особенное внимание будет уделяться максимальной интеграции всех усилий западной ЛЧЦ для оказания эффективного системного военно-силового воздействия на потенциального противника во всех областях получившее название политики «новой публичной дипломатии», прежде всего в области экстремистской и террористической деятельности;

– будет усилено противодействие и предотвращение создания возможных новых союзов и коалиций, направленных против западной ЛЧЦ. Болезненная реакция США на БРИКС, ШОС, ОДКБ, ТС и любые интеграционные институты, каждый раз подтверждает это, даже если в них и участвуют представители западной ЛЧЦ (как это было с инициативой КНР по созданию банка инфраструктурных инвестиций в Евразии);

– будет усиливаться внимание к сохранению и превращению в открытое доминирование идеологического лидерства западной ЛЧЦ, включая силовое навязывание западной системы ценностей, «привлекательных» концепций, прогнозов, планирования и идей социального проектирования;

– общая тенденция развития МО после 2025 года будет свидетельствовать в пользу того, что силовое противоборство между ЛЧЦ будет усиливаться, перерастая в военно-силовое, а механизмы – международно-правовые и переговорные – обеспечения международной безопасности ослабевать в силу их одностороннего использования западной ЛЧЦ. Иначе говоря, по мере усиления со стороны западной ЛЧЦ ставки на военную силу и неизбежно вытекающей из этого политики девальвации значения международных институтов, сложившаяся международная система безопасности после Второй мировой войны окончательно прекратит свое существование. Вероятность того, что произойдет замена системы международной безопасности, основанная на международном праве и роли международных институтов, прежде всего ООН и ОБСЕ, доминированием в мире западной ЛЧЦ.

Она будет заменена военно-силовой системой, создаваемой США на основе западной ЛЧЦ и существующих у нее механизмов – НАТО, союзов и двусторонних договоренностей.

Готовность США и западной ЛЧЦ к практической реализации одного из вариантов сценария «Глобального военно-силового противоборства» предполагает разработку еще более широкого набора средств, интегрированных в единую систему, под сетецентрическим управлением в глобальном масштабе. Такая система ориентирована на опережающий по времени процесс сбора и передачи информации, ее анализ и принятие решений, которые позволяют полностью контролировать развитие того или иного варианта сценария МО, включая и вероятную эскалацию военного конфликта. Информационное превосходство западной ЛЧЦ –главная особенность развития будущих сценариев МО, позволяющая сохранять инициативу и выбирать тот или иной, наиболее предпочтительный, вариант развития сценария МО и ВПО.

 

 

 

 

[1] Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты / А. И. Подберезкин, В. Г. Соколенко, С. Р. Цырендоржиев. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 9.

[2] Проект долгосрочной стратегии национальной безопасности России с методологическими и методическими комментариями: аналит. доклад / [А.И. Подберезкин (рук. авт. кол.) и др.]. – М.: МГИМО-Университет, 2016. Июль. – С. 26.

[3] См., например: Подберёзкин А.И.  Стратегия национальной безопасности России в ХХ! веке.- М.: МГИМО-Университет, 2016 г.

[4] Здесь и далее: Подберезкин А.И., Харкевич М.В. Мир и война в XXI веке: опыт долгосрочного прогнозирования развития международных отношений. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – 581 с.

[5] National Security Strategy. – Wash.: The White House. February. 2015.

[6] The National Military Strategy of the United States of America. – Wash.: GPO, 2015. June.

[7] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО-Университет, 2016. – С. 105–117.

[8] Тойнби А. Хантингтон С. Вызовы и ответы. Как гибнут цивилизации. – М.: ООО «ТД Алгоритм», 2016.

[9] Хрусталев М.А. Анализ международных ситуаций и политическая экспертиза. – М.: Аспект Пресс, 2015. – С. 28.

[10] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО-Университет, 2016. – С. 551–594.

[11] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО-Университет, 2015.

[12] Хантингтон С. Столкновение цивилизаций [пер. с анг. Т. Велимеева]. – М.: АСТ, 2016. – С. 128.

[13] Стратегия национальной безопасности РФ. Утверждена Указом Президента России от 31 декабря 2015 года № 683.

[14] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО-Университет, 2016. – С. 597–607.

[15] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – 169 с.

[16] Хамзатов М.М. «Облачный противник»: новая угроза международной безопасности / Доклад на конференции «Современные аспекты международной безопасности». – М.: МГИМО-Университет, 2014. 9 апреля.

[17] Хамзатов М.М. «Облачный противник»: новая угроза международной безопасности / Доклад на конференции «Современные аспекты международной безопасности». – М.: МГИМО-Университет, 2014. 9 апреля.

[18] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – 169 с.

[19] Хамзатов М.М. «Облачный противник»: новая угроза международной безопасности / Доклад на конференции «Современные аспекты международной безопасности». – М.: МГИМО-Университет, 2014. 9 апреля.

[20] Макконнелл Б. Сетевое общество и роль государства // Россия в глобальной политике. 2016. Март–апрель. – № 2. – С. 135–136.

[21] The National Military Strategy of the United States of America. – Wash.: GPO, 2015. June. – P. 3.

[22] Макконнелл Б. Сетевое общество и роль государства // Россия в глобальной политике. 2016. Март–апрель. – № 2. – С. 133.

[23] Макконнелл Б. Сетевое общество и роль государства // Россия в глобальной политике. 2016. Март–апрель. – № 2. – С. 133.

[24] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО-Университет, 2016. – С. 577–595.

[25] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – 169 с.

[26] Сафронов И., Сапожков О. Битва при бюджете // Коммерсант, 2016. 4 июля.

[27] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО-Университет, 2016.

[28] Феномен «Исламского государства» и борьба с ним: правовые, социально-экономические и политические аспекты. Аналит. записка / подготовлена А.В. Федорченко, А.В. Крылов. М. 2015. Март. С. 3.

[29] Пухов Р. Полигон будущего // Россия в глобальной политике. 2016. Март–апрель. – № 2. – С. 214.

[30] Подберезкин А.И., Харкевич М.В. Мир и война в XXI веке: опыт долгосрочного прогнозирования развития международных отношений. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 430–433.

[31] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 148–161.

[32] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 137–139.

[33] Подберезкин А.И., Харкевич М.В. Мир и война в XXI веке: опыт долгосрочного прогнозирования развития международных отношений. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 431.

[34] Стратегическое прогнозирование и планирование внешней и оборонной политики: монография: в 2 т. / под ред. А.И. Подберезкина. Т. 2. Прогнозирование сценариев развития международной и военно-политической обстановки на период до 2050 года. – М: МГИМО (У), 2015. – С. 693.

[35] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М: МГИМО (У), 2015. – С. 13.

[36] Бжезинский З. Предисловие. Столкновение цивилизаций / С. Хантингтон. – М.: АСТ, 2016. – С. 4.

[37] Подберезкин А.И., Харкевич М.В. Мир и война в XXI веке: опыт долгосрочного прогнозирования развития международных отношений. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – 581 с.

[38] Методологиязд. тип сознания, направленного на разработку, совершенствование и изучение методов теоретической и практической деятельности в области международных отношений.

[39] См., например: Стратегическое прогнозирование и планирование внешней и оборонной политики: монография: в 2 т. / под ред. А.И. Подберезкина. – М.: МГИМО-Университет, 2015. Т. 1. Теоретические основы системы анализа, прогноза и планирования внешней и оборонной политики. 2015. – 796 с.; Т. 2. Прогнозирование сценариев развития международной и военно-политической обстановки на период до 2050 года. 2015. – 722 с.

[40] Ильин И. О русском национализме. Сборник статей. – М.: Российский Фонд Культуры, 2007. – С. 91.

[41] Бжезинский З. Предисловие. Столкновение цивилизаций / С. Хантингтон. – М.: АСТ, 2016. – С. 4.

[42] Созинов П.А. Направления развития системы воздушно-космической обороны Российской Федерации / доклад. – М.: МГИМО-Университет, 2014.

[44] Проект долгосрочной стратегии национальной безопасности России с методологическими и методическими комментариями: аналит. доклад / [А.И. Подберезкин (рук. авт. кол.) и др.]. – М.: МГИМО-Университет, 2016. Июль. – С. 7–31.

[45] Подберёзкин А.И. Стратегия национальной безопасности России в ХХ! веке.- М.: МГИМО-Университет, 2016 г.

[46] Подберезкин А.И., Харкевич М.В. Мир и война в XXI веке: опыт долгосрочного прогнозирования развития международных отношений. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 297–454.

[47] Тимесков А. Маккейн жестко критикует Меркель за визит к Путину / [Электронный ресурс]. «Эхо Москвы». 2015. 7 февраля / URL: http://www.echo.msk.ru/blog/timeskhan/1488758-echo/

[48] Подберезкин А.И., Харкевич М.В. Мир и война в XXI веке: опыт долгосрочного прогнозирования развития международных отношений. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 428–433.

[49] Фридман Дж. Следующие 100 лет: Прогноз событий XXI века. – С. 5.

[50] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО-Университет, 2016. – С. 215–265.

[51] National Security Strategy. – Wash.: GPO, 2015. June.

[52] Подберезкин А.И., Харкевич М.В. Мир и война в XXI веке: опыт долгосрочного прогнозирования развития международных отношений. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 99–128.

[53] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 139.

[54] Подберезкин А.И., Соколенко В.Г., Цырендоржиев С.Р. Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты. – М.: МГИМО-Университет, 2014. – С. 148–156.

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован