19 декабря 2001
143

СВИДЕТЕЛЬ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Гарри Райт
Свидетель колдовства

Терапия колдунов

Течение медленно влекло нашу долбленную из целого бревна
пирогу по зеленому тоннелю: кроны высоки|х деревьев, росших на
пологом берегу, смыкались кустарником, который покрывал склоны
другого, крутого берега. Казалось, нас вжимает в стену
джунглей, от этого было трудно дышать. (Да, - думал я, -Пипс
был прав - затея и впрямь дурацкая). Перед отплытием из Икитоса
в джунгли Гран Педжонал местный врач Пипс Като сказал мне:
- Ты даже не знаешь, зачем тебя несет в эти края II
понятия не имеешь, выберешься ли ты оттуда живым. (В том, что я
вернусь, я ни капли не сомневался. Моей жизни ничто не
угрожало, если не считать возможной встречи с ядовитыми змеями
или охотниками за головами. Я только боялся, что вся эта затея
окажется пустым .делом, а тут еще у Габрио заболели зубы.)
Стоял конец августа. Влажная жара и тяжелые дождевые
тучи сулили приближение сезона дождей. Со дня на день можно
было ждать, что потоки, стремящиеся по Гран Педжонал со склонов
Кордильер, затопят все эти болота с гниющей листвой. Бывали
годы, когда вода поднималась так высоко, что на поверхности
мутных потоков оставались только верхушки гигантских деревьев,
окруженных плывущими обломками веток ` трупами утонувших
животных. Наша пирога шла с изматывающей душу медлительностью,
а Габрио, мой проводник-индеец из племени дживаро, больше
держался за щеку, чем за весло, Он все время крутил головой,
словно ожидая, что здесь, в этом кишащем змеями и прочими
опасными тварями краю, вот-вот появится зубная больница. Мы
плыли на юг, к Верхнему Мараньону, через труднопроходимую
монтану - горно-лесистую местность - Кондор, вдоль спорной
границы между Перу и Эквадором. Это, пожалуй, наименее
посещаемый чужестранцами район земного шара, если не считать
совершенно безлюдных пустынь в глубинах Австралии или ледяных
плато Гренландии.
- Я, конечно, знал, что мне здесь надо, но не хотел
признаваться в этом Пипсу, или доктору медицины Перейро Като, -
так звучало его настоящее имя. Мне нужны были хорошие снимки
индейских обрядов, но в глазах Пипса это было уже совсем
бессмысленным предприятием, и я предпочел не признаваться ему в
своих истинных намерениях.
Мне приходилось слышать много странных и весьма
красочных рассказов о бруджо - местных знахарях, способных как
иссушить человека или даже довести его до смерти, так и
исцелить за несколько дней руку, наполовину оторванную ягуаром.
Хотя я сам врач, мое любопытство не ограничивалось чистой
наукой. Эти обряды, наполовину религиозные:, наполовину
медицинские, принадлежат к самым таинственным из сохранившихся
на нашей планете. В детстве я жил в восточном Вайоминге и
гостил в индейской резервации у старого вождя, которого звали
Роберт Хромой Олень. Я бывал на ритуальных празднествах пейотов
и с тех пор сохранил острое любопытство к приемам первобытной
медицины.
Я думал, что мне уж больше никогда не представится
возможность лично ознакомиться с таинствами индейских племен
габиза и поте, этих затерянных в джунглях Южной Америки
потомков некогда могущественного народа инков. В их среде могли
сохраниться знания, утерянные в нашем мире столетия или даже
тысячелетия тому назад.
До Икитоса я добрался почти по графику и предполагал
после съемок возвратиться в Белем, что на бразильском
побережье, а оттуда самолетом вернуться в США. Но то, что я
здесь услышал о жизни племен, затерянных в первобытных джунглях
верхнего бассейна Амазонки, заставило меня изменить планы и
попытаться проникнуть в эти почти запретные для чужеземцев
места. Индейские знахари владеют средствами, видимо,
неизвестными современной медицине. Они умеют лечить проказу,
тогда как наши лекарства могут только приостанавливать ее
развитие. Они справляют обряды над больным, умирающим от
малярии, деревянной иглой делают внутривенные вливания настоя
хины и поднимают его на ноги за несколько недель.
Меня интересовали прежде всего эти обряды. Имея хороший
фотоаппарат, я надеялся привезти домой уникальные снимки.
Я решил подняться вверх по реке на местном пароходике,
а затем отправиться в джунгли на собственный страх и риск.
Когда в Икитосе я поделился своими планами с доктором Перейро
Като и предложил ему составить мне компанию, на его смуглом
лице, украшенном жесткой квадратной бородкой и маленькими
усами, отразилось раздражение и тревога. Он сердито глядел на
меня.
- Конечно, я знаю, что мне там надо, - сказал я ему. -
Я хочу видеть эту страну.
- Страну... Великий боже!
Казалось, что его раскинутые руки, как стрелки компаса,
указывают на бескрайние просторы залитых ливнями лесов, откуда
к голубым вершинам Кордильер, этим покрытым снегом стражам
восточных границ Перу, поднимались испарения.
- Ты хочешь видеть эту страну! И что за народ эти
американцы! Вечно они строят из себя героев. Если тебе уж так
хочется помереть, так сделай это хотя бы с пользой - начни
революцию или убей какого-нибудь министра. Все будет польза
обществу. Но не суйся туда, где станешь просто покойником, а не
героем. Твоя голова станет вот такой крохотной. - Сложив
указательный и большой пальцы обеих рук, он показал, во что
суждено превратиться моей голове, если я попадусь в руки
охотников из племени дживаро.
Я рассмеялся. Конечно, я не принимал всерьез его слов.
Я знал, какое удовольствие получает Пипс, когда человек
согласен слушать его болтовню, а поскольку я любил с ним
поговорить, ему не хотелось терять собеседника. Я собирался на
свой страх и риск проникнуть в эти края и собрать коллекцию
снимков для собственного удовольствия. Но когда я предложил ему
составить мне компанию, он категорически отказался.
- Мало того, что ты сам намерен делать глупости, -
проворчал он, - ты хочешь еще найти другого дурака, который
последует за тобой, но, - тут он хлопнул себя по груди, - не
считай этим дураком меня. Пойдем-ка лучше выпьем. Поскольку мне
не удалось уговорить Пипса, я решился идти один. Маленький
пароходик с группой сборщиков каучука доставил меня из Икнтоса
до реки Мороны. Отсюда я надеялся добраться до реки Поте и,
повернув на север, пересечь границу с экватором и выйти к
селению Самора, лежащему у подножия Кордильер.
Затем я намеревался пересечь на лодке пустынные и
опасные края и выйти к Мараньону у Понго де Мансериге -
последнее порожистое ущелье на реке Мараньоне, там, где река
Поте впадает в Верхний Мараньон. Но я никак не мог найти
проводника, согласного сопровождать меня по этому опасному
краю.
На счастье мне удалось нанять Габрио, индейца из
племени гуамбиза, который согласился проводить меня в соседние
с его племенем районы. Мы поднимались, вверх по притокам реки
сквозь густые джунгли, останавливаясь в индейских селениях, но
когда их жители узнавали от Габрио, что я хочу познакомиться с
приемами `медицины` одного из их великих бруджо, они встречали
меня подозрительно, а иногда и злобно. Белым здесь явно не
доверяли. Ненависть к ним, порожденная зверствами испанцев и
португальцев во время колониальных войн, не умирала на берегах
Мараньона.
Индейцы не имели почти никаких контактов с белыми..
Солдаты местного гарнизона были в большинстве своем индейцы и
негры, и от них я также не мог добиться ничего путного. К тому
времени, как мы повернули на юго-восток, спускаясь еще к одному
из притоков Мараньона, я был готов признать, что мой друг Пипс
Като был прав в одном: все мое предприятие бессмысленно. Я до
сих пор и в глаза не видел ни одного знахаря, хотя они
наверняка были в тех деревушках, где нам довелось побывать.
А теперь вдобавок у Габрио заболели зубы. Он жаловался
на зубную боль уже два дня, а когда я говорил ему, что я сам
зубной врач, он отрицательно мотал головой. Габрио был
маленьким высохшим человеком с узкими плечами, отвислым животом
и непропорционально большой головой, покрытой свалявшимися
прямыми волосами. В некотором смысле я купил Габрио у его
хозяина в лагере сборщиков каучука на реке Мараньоне, оставив
ему в `залог` до возвращения Габрио фотоаппарат и немного
пленки. Габрио нравился мне своей вечной улыбкой на морщинистом
лице, природным юмором и хорошим настроением.
Как бы то ни было, иметь рядом с собой дружелюбного
человека в этой варварски жестокой и вероломной стране - дар
небесный. Но Габрио был не только приятным компаньоном в
опасном путешествии, он обеспечивал мне необходимый комфорт:
вешал на ночь гамак и устраивал противомоскитный полог,
поддерживал на биваках огонь, отпугивавший ягуаров, или тигров,
как их тут называют, отгонял десятифутовых змей и неплохо
готовил обед из мяса диких свиней, грызунов или птиц, которых
удавалось добыть нам в лесу.
Ему я был обязан и своим душевным спокойствием. Как ни
трудно было нам объясняться - ведь я совсем не понимал его
языка, а он знал всего несколько слов по-английски, - мы скоро
научились неплохо понимать друг друга на языке жестов и
междометий. Габрио прекрасно знал страну и обычаи местных
индейцев, и ему можно было довериться полностью. Однако, когда
я принимался расспрашивать Габрио о бруджо, с которыми ему
приходилось иметь дело, он или не понимал моих вопросов, или
делал вид, что не понимает.
Но в это утро его зубная боль стала настолько сильной,
что он не мог думать больше ни о чем другом. Его глаза блестели
лихорадочным блеском из-под гривы спутанных черных волос.
Временами он прижимал челюсть кулаком и царапал нижнюю губу,
будто хотел показать - вот источник мук.
- Слушай, Габрио, - сказал я ему с некоторым
раздражением. - Я же доктор! Лечить зуб!
Я попытался знаками и с помощью нескольких известных
мне индейских слов втолковать Габрио, что я, наверное, смог бы
выручить его.
Но он отрицательно тряс головой и скрипел зубами,
словно хотел челюстями сокрушить врага, причиняющего ему
мучительную боль.
- Магия белого человека не поможет индейцу, -
пробормотал он. - Я видать доктор. Он произнес `догитир`, и я
не сразу смог понять, что ему нужно. Тут он направил лодку к
берегу, надеясь найти знахаря в деревне, которая появилась на
берегу. В деревне Габрио быстро разыскал `догитира`.
Это был тощий старик с мудрым и хитрым взглядом,
свойственным людям его профессии - знахарям и колдунам. В
последующие годы в Западной Африке, Малайе и Новой Гвинее я
часто наблюдал этих людей за работой, но лишь в этот
единственный раз мне довелось видеть знахаря в роли дантиста.
Я начал понимать, -почему Габрио отверг мое
предложение. Дело совсем не в том, что он не испытывал уважения
к магии белого человека. Все индейцы знают и уважают ее силу,
но некоторые из них ненавидят белого человека именно за то
превосходство, которое он внушает им своим могуществом. На сей
раз было нечто другое. Дело было не в отсутствии доверия ко
мне, а в абсолютной, непоколебимой вере Габрио в знахаря. Это
было заметно по манере, с которой он обращался к нему,
жестикулируя и показывая свои грязные и кривые зубы.
Деревенский лекарь мрачно кивнул. Я заметил, что он внимательно
наблюдает за мной. Габрио раз или два показал на меня рукой,
видимо объясняя, что я `белый доктор`, и старик каждый раз
кивал головой. В его взгляде не было и следа профессиональной
зависти. Это было обдуманное согласие на присутствие коллеги по
профессии. Я знал, что присутствую на приеме у специалиста, и
приготовился внимательно наблюдать за его действиями.
Удивительные лечебные меры знахарей всегда привлекали меня.
Теперь я впервые получил редкую возможность лично наблюдать
весь курс лечения. Мне было дозволено занять `боковое кресло` и
присутствовать на приеме как заезжему врачу, пришедшему с
визитом к местному коллеге. Как покажут -дальнейшие события,
зубы у Габрио либо вовсе не болели, либо болезнь его была
неподвластна лучшим современным дантистам. Наблюдая за тем, как
местный представитель медицины готовится продемонстрировать
свое искусство, я в первый раз осознал, какое значение имеет
доверие пациента к врачу. Габрио безропотно подчинялся знахарю,
как бы ни были странны и чудовищны его действия. Можно назвать
это верой, хотя я предпочитаю другое слово - доверие, но, как
его ни называй, ясно, что здесь мы имеем дело с областью,
которую называем `психотерапией`, или наукой врачевания психики
человека. Лихорадочный блеск глаз Габрио смягчился, когда
знахарь приступил к делу. У этого местного представителя
медицинской профессии были высокий для его соплеменников рост,
морщинистое лицо пожилого человека и острый, проницательный
взгляд. Он не стал тратить время на гигиенические формальности,
свойственные даже простейшей медицине. Он не вымыл рук, и, судя
по их виду, было сомнительно, чтобы он когда-либо в жизни
проделывал подобную предоперационную процедуру. О зубоврачебном
кресле, естественно, не могло быть и речи. Он просто уложил
Габрио на землю и сам сел на корточки, зажав голову `пациента`
между коленей. Габрио открыл рот с черными, пораженными
кариозом зубами. Придерживая голову одной рукой, знахарь
запустил вторую ему в рот, с силой разжимая челюсти
несчастного. Габрио застонал, но принял диагностические
действия знахаря как должное. Кроме рта, па лице Габрио,
казалось, осталась только пара молящих глаз, сходящихся над
перемычкой плоского носа. Двумя пальцами знахарь ощупал его
воспаленную десну и издал возглас удовлетворения, хотя я не
представляю себе, что он мог установить при таком
приблизительном осмотре. Мальчик - очевидно, ученик знахаря -
принес чашу с отвратительной на вид жидкостью. Знахарь
наклонился над нею, бормоча заклинания и продолжая смотреть на
Габрио гипнотическим взглядом. Его тело раскачивалось в унисон
с `молитвами`. Вдруг знахарь схватил чащу и большими глотками
выпил ее содержимое. Я не удивился, когда его сразу же вырвало.
Старик - ему было не меньше 60 лет, а это немалый возраст для
индейца - сделал знак рукой, чтобы подали вторую чашу.
Процедура повторилась.
Я могу только строить предположения о том, что
достигалось этим приемом, действовавшим не на `пациента`, а на
`врача`. Однако несомненно, что все это каким-то образом
действовало и на Габрио. Он смотрел как зачарованный на
знахаря, который, похоже, впадал в транс. Потом знахарь подал
знак, и его помощник снова уложил Габрио на землю лицом вверх.
Знахарь еще раз стал на колени, крепко зажав голову Габрио
между ног. Снова запустив руку в рит Габрио, он принялся жевать
какой-то мешочек вроде табачного кисета, сплевывая на землю
сначала по одну сторону от Габрио, затем по другую. Все это
время он нараспев бормотал одни и те же слова в странном,
монотонном ритме.
Я с возрастающим интересом наблюдал за этим
представлением. Мне были немного знакомы основные приемы
туземного колдовства, непременное условие которого -
установление абсолютного доверия между `пациентом` и `врачом`.
И, к слову сказать, полное доверие Габрио к знахарю могло бы
служить образцом отношений между врачом и больным для нашего
цивилизованного общества. Внезапно старик припал ртом к опухшей
щеке Габрио и начал яростно и шумно сосать. Это, очевидно, было
чрезвычайно болезненно, и Габрио завопил. Однако знахарь
продолжал сосать щеку, а помощник крепко прижимал голову
пациента к земле. Наконец знахарь поднял голову и выплюнул
что-то. Я подошел ближе: это была острая щепка. Как она попала
ему в рот, не знаю, но уверен, что не из щеки Габрио. Старик
посмотрел вокруг, что-то резко произнес на своем диалекте,
очевидно объясняя результаты лечения. Габрио поднял голову и
уставился па злосчастный кусочек дерева, но знахарь снова
довольно грубо прижал его голову к земле и опять принялся
сосать щеку. Через некоторое время он выплюнул муравьев. Я был
поражен его фокусами. Судя по всему, старик незаметно совал все
это себе в рот, и, когда в третий раз он выплюнул кузнечика, а
в четвертый - ящерицу, я был просто сбит с толку. Ящерица,
очевидно, считалась чем-то очень важным. Знахарь потрясал ею в
воздухе, показывая столпившимся вокруг индейцам. Габрио было
разрешено сесть, и старик начал расспрашивать о том, как он
себя чувствует после извлечения этих ужасных вещей из его рта.
Габрио осторожно потрогал щеку и кивнул, но по выражению его
лица и тем нескольким словам, что я мог понять, было ясно, что
зуб все еще давал себя знать. Знахарь начал шарить среди
выплюнутых им предметов. И кузнечик и ящерица были мертвы.
Вдруг он указал на ящерицу - у нее недоставало одной ноги. Это
осложнение, судя по всему, требовало более серьезного подхода.
`Доктор` взял у своего помощника маленькую двустворчатую
раковину. Пользуясь ею как щипцами, он вытащил из горевшего
рядом костра раскаленный уголь и протянул его Габрио. На
секунду я подумал, что он хочет заставить его проглотить этот
уголь. Но знахарь быстро дал понять, что Габрио должен взять в
рот раковину, внутрь которой он положил уголь. Затем он быстро
растер какие-то сухие листья и посыпал ими уголь в раковине.
Распространился запах, схожий с запахом лаврового листа.
Знахарь помог Габрио держать раковину во рту так, чтобы дым
окуривал зубы. Через несколько минут напряженное выражение
сошло с лица Габрио. За несколько секунд зубная боль оставила
его, он радостно повернулся ко мне и объявил: - Коготок ящерицы
выкурил зуб! Этого загадочного объяснения было вполне
достаточно, по крайней мере для Габрио. Боль прекратилась. Она
`выкурена`...
Готовясь возобновить путешествие вниз по реке, я
попросил у Габрио разрешения обследовать его зуб; мне хотелось
установить причину и степень воспаления, вызвавшего его
мучения, и как-то сяя-зать их с фантастическими действиями
знахаря. Габрио опять либо не понял, либо не захотел донять
моей просьбы. Он просто пожал плечами и объяснил: `Догитир
находил ящерица, она делала боль`. Представление Габрио о том,
что в ящерице сидел дух болезни, причинявший зубную боль, не
было необычным. Потом я видел много обрядов, совершавшихся
знахарями, и узнал, что заболевание или даже смерть они всегда
связывают не с болезнью, как мы ее понимаем, а со `злым духом`.
Задача знахаря в том и состоит, чтобы обнаружить этот `дух` и
уничтожить или хотя бы нейтрализовать его. Прежде чем покинуть
деревню, я взял несколько истолченных сухих листьев, которыми
пользовался знахарь, чтобы проверить, не обладают ли эти листья
какими-либо лечебными или обезболивающими свойствами. Результат
был отрицательным: это были листья. одного из разновидностей
бабасу - растения семейства бобовых. В них содержался ротенон -
сильный инсектицид, но в нем не было ничего, что могло бы
вылечить зуб или устранить боль.
Возвратясь в Икитос, я обратился за объяснениями к
своему старому другу Перейро Като. Он выслушал меня и сказал с
улыбкой:
- Ты думаешь, что обнаружил что-то новое в медицине, не
так ли? А может быть, это что-то старое, даже более старое, чем
наша медицина. И, вероятно, так оно и есть.
Я ответил, что после того, как видел исцеление зубной
боли при помощи `высасывания` ящериц и щепок из шеи больного, я
уже не знаю, что возможно и что нет. Като поднес палец к
голове:
- Может быть, объяснение скрыто здесь. Габрио мог все
вообразить, а бруджо, полагаясь на его воображение, проделал
все остальное.
- Что вообразить, - спросил я, - боль или исцеление?
- Может быть, и то и другое. Но предположим, что у него
была все-таки зубная боль. Несомненно, была, ибо иначе он
просто удрал бы от тебя, если бы ему очень захотелось -
побывать в деревне. И эта боль, очевидно, была исцелена. Таким
образом, все сводится к простой проблеме: как знахарь добился
этого? Помогло ли `высасывание` щепок и ящериц или все это
сплошная чепуха? Я скажу тебе по собственному опыту: если ты
считаешь, что все это чепуха, ты не. прав. Если же ты решишь,
что эта чепуха все-таки вылечила зуб, ты тоже будешь не прав.
Истина где-то между этими двумя крайностями, и если тебе
доведется еще раз побывать у нас, я советую тебе разыскать
среди индейцев дживаро еще одного, несомненно, интересного для
тебя человека. Его зовут Памаптохо, я зову его короче -
Пименто. Это не только знаменитый знахарь, но и очень умный
человек. В других условиях его можно было бы назвать
интеллигентом, он даже не стремится к власти над своим
племенем, а ведь этого жаждет большинство других знахарей.

Мне было интересно познакомиться с этим
знахарем-интеллигентом поближе. - А он говорит по-английски? -
Да, - ответил Пипс. - В свое время мне приходилось с ним
встречаться, и не один раз. Он высказывал очень интересные
взгляды на медицину. Тебе будет чрезвычайно полезно встретиться
с ним.
Мысль о возможности посещения знахарей с целью
повышения своей профессиональной квалификации как-то не
приходила мне в голову. Я не думал, что знания бруджо из
племени дживаро, как бы `интеллигентен` он ни был, могли быть
особенно полезны в моей специальности. Однако меня живо
заинтересовал способ `лечения`, исцелившего зубную боль Габрио.
Мне казалось, что здесь главную роль сыграли два
фактора, настолько простые и очевидные, что все наблюдатели
упустили их, просто не сочтя достойными внимания. Первым была
вера Габрио в связи знахаря с миром духов. Большинство, если не
все без исключения, южноамериканские индейцы живут скорее в
двух, чем в одном мире. Однако для них этот мир един, только с
нашей точки зрения он кажется двойственным - окружающий их
реальный мир и мир духов. Для примитивного сознания мир духов -
это не повторение окружающего их материального мира, для них
мир духов во многом еще более реален, чем материальный мир. Мир
этот населен духами - душами умерших, теми бестелесными
-духами, которым еще пе удалось вселиться в тело человека, даже
духами леса и рек и духами животных - крокодилов, ящериц, змей
и птиц. Габрио, как индеец, пламенно и убежденно верил в этот
мир. Второй фактор коренится в том, что мы, привыкшие к
сложности современных идей, называем доверием. В
действительности же это вера. Габрио верил во всемогущество
знахаря, лечившего его зубы, так же безраздельно и искренне,
как ребенок, воспитанный в католическом духе, верит в мудрость
своего приходского священника. Он верил в Могущество знахаря
еще до того, как тот его проявил.
Не так трудно представить себе сущность `магии`
знахарства, если исходить из этих двух предпосылок, по в них
нет ничего нового. Они лежат в основе любого старого или нового
верования человечества. Когда эти факторы проявляются среди
цивилизованной части человечества, они становятся элементом
социального и психологического здоровья общества или даже его
мудрости, когда же фактор веры проявляется в отношениях между
знахарем и его пациентом (или жертвой), мы склонны считать это
признаком: детского невежества и суеверия. В данном случае это
была уже не только теория, Я сам видел, как была излечена
зубная боль Габрио. Я также проверил средства примененного
лечения и установил полное отсутствие в них лечебной ценности.
Я был вынужден признать, что на Пациента подействовало
нечто выходящее за рамки наших представлений о медицине. Хотя я
не был склонен принять теорию магической силы, проявляемой
бруджо, я все же постепенно склонялся к мысли, что в их методах
лечения, несомненно, присутствует элемент психотерапии. Придя к
такому выводу, я, конечно, с большим удовольствием отложил бы
свое возвращение в Филадельфию, чтобы ближе познакомиться со
знахарем-интеллигентом доктора Като. Однако мне нужно было
позаботиться и о своих собственных пациентах. Мне пришлось
уехать, и случилось так, что вернуться в Бразилию и побывать в
джунглях верхнего бассейна Амазонки я смог только по окончании
второй мировой войны.


Роды на Амазонке

В 1946 году, через девять с небольшим лет после моего
первого путешествия по бассейну Западной Амазонки и гористой
части восточного Перу /Эквадор я Участвовал в работах
экспедиции, действовавшей в районе Ронкадор-Шингу. одной из
наименее исследованных областей Амазонки. Экспедиция должна
была обследовать центральную часть Бразильского штата
-Мату-Тросу в зоне авиатрассы, которая должна была пересечь
глубины Бразилии. Ей предстояло изучить и нанести на карту
более 4 миллионов квадратных миль девственных джунглей,
населенных дикими - индейскими племенами, змеями, хищными
зверями и ядовитыми насекомыми.
За три года работы экспедиция проникла больше чем на
тысячу миль в глубь великого плоскогорья Бразилии, где
рождаются мутные волны Амазонки. Веер могучих ее притоков
собирает самое большое количество пресной воды на земле, и
Амазонка сбрасывает в Атлантику такую массу своих желтых вод,
что изменение окраски океана заметно на расстоянии более сотни
миль от берега.
Я участвовал в работах экспедиции как историк и
антрополог. В первый сезон работ я присоединился к экспедиции
на ее базе Арагаркасе, расположившейся на левом берегу реки
Арагуая, одном из самых мощных притоков дельты Амазонки. Мы не
успели приготовить наши лодки к началу сезона ливней - август -
сентябрь, и теперь приходилось ждать до следующего года.
Воспользовавшись этим, я возвратился в Икитос, где надеялся
встретить своего друга Пипса Като. Я нашел его все таким же:
оживленным, добродушным и, как всегда, циничным. В это время у
него не было определенной работы, ибо, отслужив несколько
месяцев врачом-консультантом в одной из каучуковых компаний, он
заработал достаточно, чтобы какое-то время пожить свободно. Я
попытался уговорить его отправиться вместе со мной в верховья
Амазонки, чтобы навестить его `интеллектуального` друга -
знахаря Па-мантохо.
Пипс добродушно усмехнулся и, погладив усы, сказал:
`Нет уж, увольте. Я врач, а не исследователь новых
земель. К тому же я философ. То, что человек моего склада
вынужден работать, чтобы жить, уже несправедливо, но работать
бесплатно - это уж совсем глупо`.
Он согласился лишь рассказать мне, где и как можно
найти Памантохо - знахаря племени поте, входящего в состав
многочисленной группы племен дживаро, населяющих северную
область Верхнего Мараньона. От существующих карт этих мест
пользы мало. Я понял это еще во время работы в экспедиции
РонкадорШин-гу. Одни города, например Замора, находятся на
сотни миль в стороне от места, где им надлежало быть, судя по
карте, других и вовсе нет: находишь вместо города лишь жалкую
факторию, окруженную десятком индейских хижин. Между этими
обозначенными на карте селениями простираются сотни квадратных
миль практически совершенно неизведанной страны, и
путешественнику, если он хочет добраться до нужного места или
хотя бы остаться в живых, поневоле приходится держаться больших
рек. На моей весьма приблизительной карте доктор Като отметил
местонахождение Борха, одного из древних испанских поселений в
этой области.
Немного выше его Верхний Мараньон после резкого
поворота прорывается через ущелье Мансериче, и отсюда по
притоку реки Поте можно добраться до большого поселка Поте, где
я смогу найти `доктора Памантохо`.
Из Икитоса мне на маленьком пароходике удалось
подняться до Борхи. Затем другой, еще меньший пароходик
доставил меня немного выше. Здесь Верхний Мараньон после резких
петель поворачивает на юг, затем на юго-восток и с ревом
прорывается через теснины Нижних Кордильер. Страна была скрыта
от нас высокими берегами, поросшими лесом Перуанского нагорья,
и громадные белые стволы деревьев четко вырисовывались на
зеленом фоне джунглей.
Далее проводник, на сей раз менее дружелюбный. чем
Габрио, доставил меня к отмеченному на карте Пипса Като
притоку, очевидно принадлежавшему к системе Поте, хотя я и не
был в этом уверен, пока не достиг места слияния этого притока с
рекой Поте. Река была много уже Мараньона, и, даже находясь в
пироге, я тем не менее ощущал дьявольские опасности джунглей.
Даже вода здесь была смертельно опасна. Река кишит
крохотными рыбками, которые проникают в человеческое тело через
любое отверстие, распрямляют там иглы своих плавников, и
вытащить их становится невозможным. Эти хищные рыбы, так же как
и пираньи, питаются мясом животных, в тело которых им удается
проникнуть.
По мере нашего продвижения вверх по реке росло чувство
неизвестности - странное, слегка пугающее ощущение, которое
возникает у путешественника, вступающего в незнакомый ему мир,
полный опасностей, таящихся повсюду. Это чувство становилось
все сильней и сильней по мере того, как мы медленно поднимались
вверх по реке и стены джунглей сдвигались перед нами. Ритмичные
удары весла были почти неслышны среди неумолчного шума
джунглей, из которого вдруг вырывался то резкий крик попугая,
то неожиданная скрипучая трель какойто не известной мне птицы.
Все это сливалось в сплошную какофонию звуков.
Временами удары весел проводника прерывались, и тогда я
напряженно вслушивался, стараясь понять, какой звук мог его
потревожить. Так же неожиданно, не вдаваясь в объяснения о
причинах остановки, он снова начинал работать веслами, сохраняя
отсутствующее выражение на своем круглом, плоском лице.
Наконец мы подошли к излучине реки и на берегу, слева
от нас, увидели поселок из тридцати или сорока хижин. Криво
улыбнувшись, проводник что-то проворчал и направил лодку к
берегу.
Только некоторые дома этой расположенной на высоком
берегу деревушки были на сваях. Большинство стояло прямо на
земле. В центре, на площадке, открытой со стороны реки,
собралось много народу, главным образом женщины и дети,
поскольку мужчины в это время дня обычно укрывались от жары в
хижинах. Хижины были построены в стиле, общем для индейских
племен Эквадора. Стены сделаны из соломы, связанной пучками,
толщиной примерно в 18 дюймов. Солома на крышах плотно уложена
и аккуратно подрезана снизу. Вся деревня производила очень
приятное впечатление.
Впереди всех на берегу стоял довольно высокий, хорошо
сложенный человек. Он был бос и почти гол, его одежду
составляла только узкая набедренная повязка. Украшением ему
служили тяжелые наручные браслеты из плетеной соломы и головной
убор из алых, красиво спадавших на плечи птичьих перьев. Я
принял его за вождя племени и поднял в знак приветствия руку.
Он кивнул головой.
- Вы белый доктор, - сказал он и, к моему удивлению,
улыбнулся, Его осведомленность меня изумила, я не мог себе
представить, что кто-то, кроме моих друзей в Икитосе и
индейца-проводника, знал о моем присутствии в этих краях. Я
объяснил, что приехал сюда, чтобы познакомиться с `великим
Памантохо` и научиться от него искусству врачевания, сделавшему
его повсюду известным. Он улыбнулся и кивнул, словно
почувствовал в моих словах скрытую иронию. Я испугался, что
переборщил. Но мне нужно было обязательно расположить к себе
Памантохо, и я надеялся, что, если бруджо расскажут о моем
восхищении его талантами, это значительно упростит задачу.
К моему удивлению, незнакомец сказал:
- Я Памантохо.
Он махнул рукой одному из индейцев. Тот быстро
спустился к воде и вытащил нашу пирогу на берег. Мой проводник
помог ему разгрузить лодку, а остальные с большим интересом
разглядывали многочисленную фотоаппаратуру. Они толпились
вокруг, болтая на незнакомом мне диалекте.
Тем временем Памантохо, или Пименто, как я стал звать
его позднее, проводил меня к предназначенной мне хижине. Она
была меньше других хижин деревни и стояла вблизи одного из
самых больших домов, принадлежавшего, как я позднее узнал,
самому Пименто. Стены большинства хижин не доходили до крыши, в
дома могли защитить от дождя, но не от ветра. Большая хижина
Пименто служила чемто вроде храма, однако для службы не
использовалась, ибо большинство массовых обрядов племени
совершалось на вольном воздухе. Длина и ширина хижины
составляли около 30 футов. Над нею красиво склонялись широкие
листья нескольких пальм. Перед входом примерно на 16 дюймов
возвышалась земляная платформа, и Пименто уселся в кресло на
этом возвышении.
Он улыбнулся широкой добродушной улыбкой,
свидетельствовавшей о прирожденном чувстве юмора. У него был
кое-какой запас португальских и английских слов, а я знал
несколько слов из местного диалекта. Поэтому нам удалось более
или менее сносно объясняться. Я рассказал ему о цели моего
визита - лично ознакомиться с чудесным искусством врачевания,
сделавшим его знаменитым среди белых людей. Он воспринял мою
просьбу очень благосклонно и даже не возражал, когда я попросил
разрешения сфотографировать его. Когда я спросил, знаком ли он
с доктором Като, он слова дружелюбно улыбнулся.
- Его знают все, - ответил он по-португальски. То, что
люди типа Пипса Като могут забредать в такие глухие уголки
джунглей, полные скрытых опасностей, и чувствовать себя там так
же спокойно, как на улицах родного города, вполне естественно,
хотя может показаться странным. Я полагал, что Като каким-то
образом предупредил его о моем визите. Позднее я прямо спросил
Пименто, как ему удалось заранее узнать о моем приезде. Он
улыбнулся. - Белый доктор говорит по воздуху, - сказал он,
указав рукой на небо. - То же можем и мы, индейцы.
Говоря Пименто о своем глубоком желании ближе
ознакомиться с чудесами его врачевания, я не впадал в
преувеличения в не отдавал дань вежливости. Мне уже приходилось
слышать такие истории об исцелениях, совершаемых местными
знахарями, которые были выше моего понимания. Достаточно
упомянуть хотя бы о примерах хирургического искусства:
трепанации черепа и кесаревом сечении. Западная медицина
освоила эти операции сравнительно недавно, а у индейцев
Эквадора они существовали с незапамятных времен.
Скоро мне представилась возможность стать свидетелем
одного из чудес примитивной медицины. На следующий день после
моего прибытия Пименто позвал меня в свою хижину, и уже по
тому, как он со мной поздоровался, было ясно, что он хочет
показать мне что-то весьма интересное.
На циновке лежал индеец. Его лицо, раскрашенное белыми
и желтыми полосами, было искажено гримасой боли. Одна рука его
судорожно и как-то неестественно дергалась, и когда я подошел
поближе, чтобы внимательнее осмотреть его, я увидел, что она
была чуть ли не полностью оторвана в предплечье. Кость была
обнажена, и сухожилия почти совсем разорваны.
- Тигр! - кратко сообщил Пименто, усаживаясь на
корточки рядом с больным. Тщательно и методически осматривал он
поврежденную руку. Наконец, он, видимо, ознакомился со всемд
повреждениями и подал лежащему небольшую чашку. В ней была
зеленоватая жидкость, которую страдалец выпил с большим трудом.
Остаток допил Пименто.
Несколько индейцев, судя по всему - родственники
пострадавшего,-стояли поодаль. Пименто ни разу не обратился
прямо к ним, однако каждое его движение, каждое его действие
были частично рассчитаны и на то, чтобы произвести на них
впечатление. Больной лежал на земле. Он крутил головой из
стороны в сторону. Руки Пименто двигались так быстро, что за
ними было трудно уследить. Однако я заметил, как он вынул из
малеиь-` кого мешочка заостренную палочку и сунул ее себе в
рот. Затем он склонился над пациентом н сделал вид, что
отсасывает кровь из раны на плече. Я полагаю, что при этом он
зажал деревянную иглу зубами и воткнул ее в рану. Индеец
затрясся от боли, но затем утих.
Пименто поднял голову и выплюнул несколько предметов.
Среди них был обломок когтя ягуара и деревянная игла. Я слышал,
что индейцы употребляют подобные иглы для впрыскивания снадобий
в вену больных или жертв. Вероятно, она и была использована на
этот раз. Все это время Пименто что-то говорил короткими
фразами на гортанном местном диалекте. По нескольким известным
мне словам я с трудом разобрал, что он призывает дух человека
вернуться назад в тело и занять свое место.
Когда операция закончилась, я заметил, что сам Пименто
находится наполовину в невменяемом состоянии, что было,
вероятно, результатом действия проглоченного им снадобья.
Обычай пить самому то же, что дается пациенту, как мне
объяснили позже, служит не только для того, чтобы убедить
родственников, присутствующих при лечении, в том, что врач не
пытается отравить больного, но и для того, чтобы сам лекарь мог
прийти в необходимое для процедуры состояние транса. Из
дальнейших бесед с Пименто я уяснил, что он сам не совсем четко
представляет себе происходящее во время процедур, ибо пребывает
в трансе. От ответа на мой вопрос о рецепте снадобья, которое
он давал пациенту и пил сам, Пименто уклонился. `Лекарства
белого человека полезны для белых, а не для индейцев, - сказал
он. - Индейские лекарства тоже - они полезны только для
индейцев, но не для белых`.
Я так до сих пор и не знаю, был ли такой ответ
проявлением сознательного нежелания раскрыть секреты профессии,
или Пименто просто-напросто пытался прикрыть им свое незнание.
Когда я узнал Пименто ближе, я понял, сколь он хитер. Пименто
был далеко не стар. Ему, вероятно, еще не было сорока, но он
занимался знахарством с детства. Во время одной из наших долгих
бесед он рассказал, как случилось, что он стал знахарем, или
курандейро, и как он овладевал своей профессией, По его словам,
в молодости он был плохо приспособлен к обычной жизни своего
племени, Товарищи по играм часто колотили его. Он видел
странные сны, его посещали видения, и тогда он беседовал с
духами.
Старый бруджо принял его под свое покровительство и
обучил основным приемам знахарства.
За время учения, как рассказывал Пименто, ему не давали
есть ни мяса, ни рыбы и временами надолго лишали сна, Как
только он засыпал, старый бруджо будил его пощечиной, пускал
ему в рот клубы табачного дыма и капал в нос выжимку из листьев
табака.
Когда он все же впадал в полузабытье, то старый колдун
снова приводил его в сознание пощечиной` а затем вливал в рот
солидную порцию табачного сока. Пименто и так был слаб, а его
вдобавок рвало до полного истощения. Как только он чуть-чуть
приходил в себя, все повторялось сначала.
Я спросил Пименто, какой же смысл в такой суровой
школе, явно не имеющей прямого отношения к искусству
врачевания? Он в своей обычной манере пожал плечами и сказал:
- А белые доктора учатся или они рождаются докторами?

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован