20 декабря 2001
152

ТАЙНА ЕГО ГЛАЗ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Морис РЕНАР

ТАЙНА ЕГО ГЛАЗ




ПРОЛОГ-ЭПИЛОГ

Тело нашли два жандарма квартирующей в Бельвю бригады - Мошон и
Жюльяз. Завершив свой сторожевой объезд, они на рассвете возвращались
домой со стороны Саламон. Не доезжая каких-нибудь шести километров до
Бельвю, в том месте, где дорога проходит через лес Тио, они наткнулись на
ужасное зрелище.
Заря была облачная и туманная. Дождь, непрерывно ливший в течение
нескольких дней, перестал только накануне вечером. Пронизывающий ветер
покрывал морщинами поверхность многочисленных луж и безжалостно трепал
поредевшую листву деревьев. Повисший на кусте репейника платок дрожал,
надуваясь как парус. Издали виднелись разбросанные по земле предметы и
очертания неподвижной человеческой фигуры, растянувшейся во всю длину у
края дороги.
Профессиональное чутье и опыт, приобретенный войной, подсказали
жандармам, что человек этот уже мертв. Они сошли с лошадей на порядочном
расстоянии от лежащей фигуры и, привязав лошадей к телеграфному столбу,
вдвоем направились к трупу. Они шли по траве, тщательно избегая ступать на
дорогу, чтобы не уничтожить возможных следов.
- Вот оно что! Это доктор Бар, - проговорил Жюльяз.
Его товарищ продолжал молча рассматривать мертвеца.
- Видно, что вы новичок в этой местности, - снова заметил Жюльяз. -
Это доктор из Бельвю.
Перед ними было тело мужчины богатырского сложения в возрасте от
тридцати до тридцати пяти лет. Смерть застала его в полном расцвете сил.
Он лежал на спине, обратив лицо к небу, и на лбу его виднелось отверстие
от попавшей в голову пули. На нем не было ни пальто, ни шапки, но на руках
были надеты толстые спортивные перчатки. Вся имевшаяся на нем одежда была
расстегнута, и кругом него было разбросано содержимое тщательно вывернутых
карманов - часы, бумажник, портсигар, зажигалка, футляр с хирургическими
инструментами, самопишущее перо и т.д.
Мошон поднял валявшийся рядом с трупом револьвер. Барабан был
заряжен, и один патрон находился в дуле; внутренняя поверхность ствола
блестела. Следовательно, оружие не было использовано покойным.
- Убийство! - сказал Мошон. - Но убийство во всяком случае не ради
ограбления. Деньги, кредитные билеты не тронуты.
- Ничего еще нельзя сказать. У него, у этого доктора, наверное, была
записная книжка или блокнот, а их что-то не видно. При нем могли быть и
другие вещи, о которых мы не имеем ни малейшего представления.
- Вот именно, это я и хотел сказать, - объяснил Мошон.
- Если его и обокрали, то во всяком случае это не было обычным
ограблением... У него не было врагов?
- Я по крайней мере не слыхал. В январе он был демобилизован и с тех
пор занимался частной практикой в Бельвю и его окрестностях. Он считался
хорошим врачом. А больше я, право, о нем ничего не знаю. Смерть наступила
несколько часов тому назад... Зачем он оказался здесь сегодня ночью?
- Обратите внимание на его сапоги, - сказал Мошон. - На них почти нет
грязи.
- Да и кроме того нет никаких указаний на то, что он отбивался от
нападающих. Его одежда нигде не порвана и даже не помята...
Жюльяз занялся обследованием дороги. Покрытая сплошь густой липкой
грязью она превосходно сохранила отпечаток всего происшедшего здесь ночью.
Следы ног доктора виднелись совершенно отчетливо.
Их было ни больше, ни меньше, как три - три следа поперек дороги -
три следа шагов, неизвестно откуда взявшихся и внезапно прекратившихся. За
ними были ясно видны очертания грузного тела, которое силой своего падения
вдавило в пропитанную влагой почву отпечаток густого меха; несколько
клочков шерсти остались торчать, прилипшие к земле. Из всего этого легко
можно было заключить, что доктор Бар был застрелен каким-то
злоумышленником, по-видимому, скрывавшемся в лесу, и что на нем была
надета шуба на козьем меху. Убийца оттащил свою жертву в сторону с тем,
чтобы спокойно обшарить ее и снять эту шубу.
Жюльяз знал, что у доктора был небольшой, но очень быстроходный
автомобиль, которым он управлял с большим уменьем и ловкостью, пользуясь
им, когда его приглашали к больным за город. Жандарму не раз приходилось
видеть, что доктор стрелой пролетал мимо него на своей маленькой машине и
с необыкновенной ловкостью проделывал головокружительные повороты.
На дороге виднелись следы его автомобиля. Жюльяз, продолжая идти по
траве рядом с шоссе, направился по этим следам.
Отпечаток задних колес покрывал след передних. Шины передних колес
оставляли рубчатый след, тогда как шины задних были, несомненно, снабжены
шипами. Автомобиль, очевидно, дважды проехал по этой дороге в разных
направлениях, так как следы снабженных шипами шин отчетливо виднелись как
с одной, так и с другой ее стороны. Но как объяснить смысл этой прогулки?
Одни следы вели в сторону Бельвю, другие в сторону Саламон. Какие же
причины вызвали и поездку, и возвращение? Вот этого-то следы и не
говорили. Невольно напрашивалось предположение, что доктор выехал из
Бельвю, но точно установить это можно только путем опроса возможных
свидетелей.
Жюльяз, не имея в виду никакой определенной цели, продолжал
обследование местности, в которой произошло загадочное преступление, и,
сам того не ожидая, напал на некоторую нить к объяснению тайны. Отойдя от
трупа примерно на тридцать метров в сторону Саламон, он обнаружил
полукруглый след раскатившихся на скользкой почве колес. Здесь,
несомненно, был конечный след этой ночной прогулки. Оба следа
заканчивались здесь, сливаясь в одну петлю.
Значит, доктор действительно ехал из Бельвю, но внезапно какая-то
таинственная причина заставила его вернуться, причем он, не смущаясь
темнотой, сделал крутой поворот на полном ходу.
Что же осветили перед ним фонари его автомобиля? Какая неожиданно
вынырнувшая из мрака опасность могла угрожать ему?
Жандарм повернул в сторону Бельвю и направился по следам, напряженно
и тщательно в них вглядываясь, что на деле было далеко не легкой работой.
Он обратил внимание на извилистость следа, которая, как ему казалось,
свидетельствовала о том, что автомобиль шел с большой скоростью. Дальше он
обнаружил широкий след соскользнувших в сторону колес: это было
доказательством того, что автомобилист внезапно с силою налег на тормоз. И
почти сразу за этим, как раз против трех следов шагов и на одной линии с
лежащим у края дороги трупом, Жюльяз увидел более глубокую колею от колес,
несомненно остановившегося здесь автомобиля.
Он задавал себе вопрос, какая причина могла заставить автомобилиста
застопорить на полном ходу и выпрыгнуть из автомобиля, по-видимому для
того, чтобы скрыться в лесу.
Все эти обследования заняли немало времени. Наступил уже день. Вдали
показалась крестьянская телега. По приказанию жандармов она немедленно
остановилась. Необходимо было использовать благоприятное состояние почвы и
запретить всякое движение по этой дороге, пока она, если можно так
выразиться, не закончит своих свидетельских показаний.
- Вот видите, его самым настоящим образом ограбили, - сказал Жюльяз.
- У него украли меховую шубу, шапку и автомобиль.
Действительно, следы автомобиля снова возобновлялись, очевидно уже
после совершенного убийства, и вели в сторону Бельвю. Жюльяз опять
принялся за добросовестное изучение этого следа, тогда как Мошон на всякий
случай направился в сторону Саламон. Он решил попытаться найти там
какую-нибудь нить к разгадке тайны, которая побудила жертву этого
жестокого замысла внезапно вернуться назад со своего первоначального пути.
Едва успели они разойтись на расстояние каких-нибудь ста пятидесяти
метров, как оба одновременно принялись звать друг друга. Мошон, который
был моложе, поспешил к своему старшему товарищу. Последний указал ему на
новые широкие и глубоко врезавшиеся следы сильной и тяжелой машины; она,
несомненно, стояла поперек дороги, пока не возобновила свой путь также по
направлению к Бельвю.
- Очень возможно, - сказал Жюльяз, - что автомобиль был поставлен
поперек дороги только для того, чтобы легче было повернуть...
- Нет, не думаю, - ответил Мошон. - Я как раз звал вас для того,
чтобы показать вам совершенно ту же картину там.
- Неужели?
- Да. Но у меня там совсем другой автомобиль, - сказал Мошон. - Ваши
шины здесь оставляют сетчатый след; мои там совсем другого образца.
Смотрите, смотрите! Вон они, мои следы: они тоже проходят здесь перед
нами...
- Совершенно верно, это другие, - согласился Жюльяз. - Кроме того,
мои не идут дальше; они прекращаются как раз здесь, где мы сейчас стоим.
Итак, если я не ошибаюсь...
- Итак, поперек дороги на расстоянии ста пятидесяти метров стояло два
больших автомобиля...
Удовлетворенные своим успехом жандармы с торжеством посмотрели друг
на друга.
Почти без ошибки можно было утверждать, что здесь разыгралась
следующая история:
По причине, которая, несомненно, должна была выясниться впоследствии,
доктор Бар ехал темной ночью по дороге из Бельвю в Саламон. Проезжая по
лесу Тио, он при свете своих прожекторов внезапно обнаружил на своем пути
преграду в виде большого автомобиля, который был поставлен поперек дороги
с потушенными фарами с тем расчетом, что его невозможно было обогнуть ни
справа, ни слева. Несомненно, это зрелище напугало доктора, и он сразу
понял, что ему грозит какая-то опасность, о чем свидетельствовала
поспешность, с которой он описал на своей машине пол-оборота.
При помощи одного из тех приемов, которыми он с таким мастерством
владел, он в несколько секунд ухитрился взять диаметрально противоположное
направление и полным ходом понесся в Бельвю, рассчитывая на то, что
пройдет некоторое время, пока большой автомобиль окажется в состоянии
пуститься за ним в погоню. Кроме того, он, вероятно, рассчитывал на
скорость своей легонькой машины, которая была в состоянии сохранить между
ним и преследователем известное расстояние.
Едва успел он, однако, повернуть и понестись назад, как заметил
впереди себя новое препятствие в виде второго автомобиля. Его путь был
прегражден с обеих сторон. Коварный замысел удался. В то время, как в
назначенном месте его поджидала одна из машин, вторая, не зажигая огней,
бесшумно следовала за ним, чтобы, согласно заранее разработанному плану, в
свою очередь в нужный момент быть обращенной в баррикаду.
Доктор понял, что попал в засаду. Его быстроходная машина уже не
могла ему ничем помочь. Не теряя времени, он остановил ее в лесу -
решение, возможность которого была явно предвидена его противниками, так
как один из них уже скрывался среди мелкого кустарника. И он уложил
доктора метким выстрелом прежде, чем тот успел сделать четыре шага.
Такая гипотеза вполне совпадала с имевшимися налицо фактами и ничем
не противоречила очевидности. Оставалось лишь невыясненным, был ли
несчастный доктор преднамеренно завлечен убийцами в эту ловушку, или они
устроили ему засаду на всякий случай рассчитывая на то, что он поедет по
этой столь обычной для него дороге. Но, так или иначе, было ясно, как
произошла развязка трагедии. Следствие, несомненно, прольет свет на эту
тайну, установит мотивы убийства и ограбления и разъяснит, почему скромный
провинциальный врач явился жертвой такого сложного по замыслу
преступления. Впрочем, дальнейшее уже не касалось жандармов. Они сделали
свое дело. Жюльяз набросал кое-какие заметки карандашом, готовясь дать
показания судебной власти. Тело злополучного доктора было положено на
реквизированную для этой цели телегу, и телега поехала в Бельвю под
охраной обоих всадников, снова усевшихся на своих лошадей.
Следует заметить, однако, что на перекрестке, там, где шоссе
пересекается дорогой в Тривье, жандармы обнаружили расхождение следов трех
автомобилей, очевидно убегавших с места преступления. Одна из больших
машин свернула здесь в сторону Тривье, тогда как след другой машины, так
же как и след похищенного автомобиля, продолжал тянуться по другой дороге
- к Бельвю.


Доктор Бар жил на главной улице. В восемь часов утра Жюльяз позвонил
у дома, уверенный, что ему не придется быть свидетелем тяжелых сцен. Ему
было хорошо известно, что покойный был холост и жил только вдвоем со своим
слугой.
На звонок жандарма дверь открыл слуга. Он был бледен и имел
совершенно растерянный вид. Час тому назад встав с постели, он убедился,
что его хозяина нет дома и что несгораемый шкаф, письменный стол, другие
шкафы и портфели начисто ограблены. Он непрерывно метался по дому, не
зная, что ему предпринять.
Жандармский ротмистр, не теряя времени, приступил к допросу слуги. И
вот приблизительно то, что ему удалось установить:
- Вчера вечером, - рассказывал слуга, - господин доктор по
обыкновению работал у себя в кабинете. Когда я уходил к себе в комнату
спать, я видел под его дверью свет. Часы в церкви св.Фортуната пробили
девять часов, и я еще не успел заснуть, как вдруг раздался телефонный
звонок. Спустя несколько минут после этого господин доктор поднялся по
лестнице и спросил меня через дверь: `Ты спишь, Огюст?` - `Нет, не сплю,
господин доктор`. - `Мне только что звонили из Саламон. У почтовой
приемщицы сильное кровотечение. Говорят, она умирает. Я еду туда. Ты мне
не нужен. Я вернусь около двенадцати.` И он добавил: `Должно же было
случиться, чтобы такое несчастье произошло именно со служащей почтамта!
Ведь никто другой не мог бы позвонить мне по телефону в такое позднее
время`. С этими словами он ушел. Я видел, как зажглись автомобильные
фонари, потому что моя комната выходит на двор. Я слышал шум машины: она
выехала на улицу Ботас, а затем послышался стук захлопнутых господином
доктором ворот... Вот все, что было вчера вечером.
- Ночью меня разбудил шум въехавшего во двор автомобиля. Я подошел к
окошечку, чтобы спросить господина доктора, не нуждается ли он в моих
услугах. Он стоял спиной ко мне на ступеньке автомобиля. Он ответил мне:
`Нет. Спи себе!` и погасил фонари. Я и без того наполовину спал. Он не
обернулся. Вы говорите, что это был не он. Что же я могу вам на это
ответить? Я видел его козью меховую шубу и его шапку; воротник его шубы
был поднят... Я снова лег и заснул... Вот все, что я видел ночью.
- Нет, месье, больше я ничего не слыхал, ничего необычайного.
Никакого шума и треска Но грабитель, очевидно, выкрал из кармана господина
доктора его ключи. Все шкафы, все ящики открыты при помощи ключей... Даже
несгораемый шкаф. А для этого нужно быть опытным преступником, потому что
там секретный замок...
- Все бумаги, месье; да, они взяли все бумаги. Но не тронули ни одной
драгоценной вещи, ни часов, ни даже столового серебра. Только бумаги.
Правда, их было так много, что ими, наверное, можно было бы наполнить два
или даже три сундука...
- В несгораемом шкафу? Да, в нем было много бумаг. Все они были в
образцовом порядке и разложены в синих картонных папках. Я иногда видел
эти папки; господин доктор имел ко мне большое доверие.
Допрос происходил в кабинете доктора. Жандармский офицер окинул
внимательным взглядом пустые, широко распахнутые шкафы, выдвинутые ящики и
валявшуюся на одном из стульев козьего меха шубу и меховую шапку. Он
поднял голову.
- Автомобиль здесь, в гараже? - спросил он слугу.
- Да, месье! Он в полной исправности...
- Как по-вашему, Жюльяз? Большая машина поджидала преступника? Не
правда ли? Теперь он уже далеко!.. Ловко придумано!
Он взялся на трубку телефона, стоявшего на письменном столе среди
многочисленных луп, пинцетов и прочих атрибутов медицинского осмотра.
- Алло! Алло! - проговорил он.
Непрерывно нажимая на кнопку, он в то же время бормотал:
- Я хочу непременно добиться, что значил этот вызов по телефону вчера
вечером... Алло! Алло!.. Что же? Мне так и не ответят? Телефон не
работает? Что бы это могло значить?.. Жюльяз, сбегайте в почтовое
отделение! Постойте! Вы заодно отправите вот эту телеграмму в судебную
палату в Бури.
Жюльяз немедленно отправился исполнять возложенные на него поручения.
Чиновник, принявший телеграмму, провел его к телефонистке. Она
уверяла, что номер 18, принадлежавший доктору Бару, ни разу не давал
сигнала. Что касается вчерашнего вызова этого телефона в девять часов
вечера, то это совершенный вздор. Над ней наверное хотят подшутить.
Ее начальник тоже подтвердил, что никто не вызывал доктора Бара после
закрытия почтово-телеграфного отделения. Никто никогда не пользовался
телефоном после семи часов вечера.
Жюльяз рассказал ему о разыгравшейся трагедии. Чиновник немедленно
вызвал к телефону почтовую приемщицу из Саламон и предложил жандарму
вторую трубку.
Приемщица из Саламон была совершенно здорова и никак не могла понять,
что могла означать эта, как она выразилась, `мистификация`.
- А все-таки, господин чиновник, кто-то звонил вчера вечером по
номеру 18-ому! - продолжал настаивать Жюльяз.
Его тон несколько смутил чиновника. Последний испугался
ответственности и сообразил, что его могут замешать в это уголовное дело.
Единственным его стремлением стало желание оправдаться.
- Идемте! - сказал он, надевая шапку. - Этого нельзя так оставить.
Когда они дошли до кабинета доктора, где все еще производились
необходимые формальности, чиновник, взяв за исходную точку своего
обследования телефонный аппарат, решил проследить провод точно так же, как
Мошон и Жюльяз проделали это со следами автомобильных шин.
Провод спускался вдоль задней стены здания во двор и оттуда выходил
на улицу. Воздушная проводка тянулась вдоль улицы Ботас, на которую
выходили только дворы и сады стоявших по ее сторонам домов. На некотором
расстоянии провод был перерезан у одного из изоляторов, и длинный его
конец был опущен в ручеек; это был тот самый провод, который оставался
соединенным с аппаратом доктора. Чиновник вытащил провод из воды и,
внимательно осмотрев его конец, торжествующе улыбнулся.
На расстоянии нескольких сантиметров от края на свежезачищенной
медной проволоке виднелось маленькое круглое отверстие.
- Смотрите, господа! - обратился чиновник к стоявшим вокруг него. -
Этот провод был соединен с переносным аппаратом. Вот откуда неизвестный
вызывал доктора Бара! Вот откуда ему сообщили эти ложные сведения! Я и мои
служащие здесь ни при чем, господа! Совершенно ни при чем!
- Теперь все понятно, - сказал Мошон.
- Да, понятно, как все произошло. Но все еще совершенно не выяснено,
почему это произошло! - сказал второй жандарм.


К полудню прибыли представители судебной власти. В квартире все
оставалось в прежнем беспорядке, и ни одна вещь не была сдвинута с места.
Тело доктора было перенесено в покойницкую городской больницы. Вместе со
следователями явился и судебный врач. Он произвел вскрытие, но оно не дало
ничего для дальнейшего расследования дела. Доктор был убит выстрелом на
близком расстоянии. Пуля прошла через голову навылет и где-то затерялась.
Свидетельство о смерти и разрешение хоронить покойника были выданы без
всякого промедления.
Тем временем прокурор принялся за подробный осмотр дома в тщетной
попытке выяснить мотив убийства. Обстоятельства смерти и похищение бумаг
несомненно указывали на то, что Бар обладал какой-то важной тайной и что
кому-то было необходимо оградить себя от всякой попытки с его стороны
огласить ее или как-нибудь использовать для своих целей. Что касается
самой сущности этой тайны, то она оставляла широкое поле для всевозможных
предположений.
Некоторые мертвецы говорят; оставленные ими записки передают нам их
мысли и чувства как бы на языке загробного мира. Прокурор приказал
тщательно осмотреть всю мебель. С комодов были сняты мраморные доски. Дно
у каждого ящика было внимательно осмотрено при свете электрических ламп;
все находившиеся в библиотеке книги были перелистаны. Много времени было
посвящено осмотру одежды. Но все было тщетно. Власти не обнаружили ни
одного исписанного клочка бумаги, ни одного слова, начертанного чьей-либо
рукой. Все это давало основание думать, что убийцы произвели в квартире
точно такой же обыск раньше, чем это сделали представители судебной
власти.
Эти последние в конце концов удалились. Тем не менее они решили
опечатать автомобиль, чтобы облегчить дальнейшее расследование, а также
козью шубу и меховую шапку, которыми злоумышленники воспользовались для
того, чтобы выдать одного из них за доктора Бара.
Когда стали складывать шубу и шапку, чтобы их унести, следователь,
составлявший протокол, вдруг вспомнил, что шуба не была им обыскана,
потому что находилась отдельно от всей остальной одежды. Ему пришла в
голову мысль опустить руку в один из внутренних карманов, и, совершенно не
предполагая всей важности своей находки, он вытащил оттуда несколько
сложенных вчетверо листочков белой бумаги, исписанной мелким убористым
почерком. Остальные карманы были совершенно пусты.
Ознакомившись с содержанием записок, он убедился, что убийцы наверное
захватили бы их с собой, если бы только могли предполагать, что они
спрятаны в кармане шубы. По всей вероятности, один из злоумышленников, тот
именно, которому было поручено проникнуть в дом доктора Бара под видом
хозяина, поспешил стащить шубу с убитого и надел ее на себя прежде, чем
его товарищи успели обыскать труп.
В конце концов оплошность преступников, если можно так выразиться,
была вполне извинительна. Теперь уже известно, что главной их целью было
стремление похитить содержимое несгораемого шкафа и лишь попутно то, что
находилось в письменном столе. Отдельные документы, находившиеся в других
шкафах и ящиках, так же как и те, которые могли бы оказаться в карманах
убитого ими человека, не представляли с их точки зрения особого интереса.
По-видимому, они полагали, что отрывочные сведения, полученные из этих
отдельных записок, не будут в состоянии дать какой-нибудь ключ к тайне. Не
могли же они в самом деле предположить, что эта шуба, которую покойный
доктор постоянно носил, таила в себе такие важные сведения! Для того,
чтобы объяснить этот факт, им необходимо было дать некоторую волю своему
воображению и допустить, что доктор Бар как раз заканчивал свое
повествование, когда среди царившей в его кабинете тишины прозвучал
телефонный звонок. Его спешно вызывали в Саламон. Жизнь больного зависела
от того, достаточно ли быстро он туда прибудет. Он не счел себя вправе
потратить несколько минут на то, чтобы открыть свой несгораемый шкаф, но,
не желая оставлять своих записок в первом попавшемся под руку ящике, он
нашел более осторожным захватить их с собою, с тем, чтобы спрятать в
верное место уже по возвращении.
Вот эти-то записки мы и решили опубликовать. Они представляют собою
рассказ, кровавым эпилогом к которому явилась трагическая кончина доктора.
Увы! То, что вы прочтете здесь, есть лишь очень неточный пересказ тех
наблюдений, которые были сделаны врачом из Бельвю. Это лишь маленькая
картинка из его личной жизни: здесь он рассказывает все то, о чем было бы
неуместно писать в строго профессиональном докладе - в том докладе,
который был выкраден неизвестными злоумышленниками как раз накануне того
дня, когда доктор собирался его передать в Академию Наук. Правда, что и
этот доклад, судя по словам самого доктора, тоже давал далеко не
исчерпывающие сведения. Тем не менее исчезновение доклада представляется
нам огромной потерей, если мы подумаем о тех разъяснениях и открытиях,
которые были сделаны доктором в еще не исследованных наукой областях и над
которыми найденные в шоферской козьей шубе документы лишь слегка
приподнимают завесу.
Мы дадим возможность читателю прочитать воспоминания доктора без
всяких прикрас, потому что они соединяют в себе точность отчета с
искренностью бытоописания и вместе с тем рисуют картину трагического и
странного случая.



1. ПАВШИЙ НА ПОЛЕ БРАНИ

Я искренне убежден, что на свете мало найдется людей, столь
уравновешенных и маловпечатлительных, как я. Мне кажется, что только
любовь могла заставить мое сердце забиться учащенно. И тем не менее каждый
раз, когда в прихожей раздается звонок, я вздрагиваю. Очевидно, мои нервы
сохранили память об одном странном явлении и о сопровождавших его
обстоятельствах. Они не слушают никаких объяснений и, по-видимому, не
скоро утратят эту глупую привычку. Упорство, с которым повторяется это
ощущение, навело меня на мысль о том, что я, очевидно, испытал тогда
чувство страха, но в тот момент мне казалось, что я ощутил лишь совершенно
чуждое всякого беспокойства удивление и недоумение Я испытал некоторое
замешательство от двух боровшихся в моем мозгу предположений: с одной
стороны, я не верил в возможность всего происходящего, с другой - мне
казалось, что я становлюсь жертвой какого-то скверного обмана. Ко всему
этому слегка примешивалось сомнение в здравости моего рассудка. Очевидно,
страх запал в мою душу совершенно безотчетно, потому я и непроизвольно
вздрагиваю, съеживаюсь при самом слабом звуке звонка, как ребенок, который
инстинктивно подымает локоть и зажмуривает глаза, когда видит резкое
движение уже раз ударившей его руки. Да и почему собственно я употребил
это выражение - `явление`? Оно противоречит истине, и я не воспользовался
бы им, если бы в моей душе не крылось какого-то абсурдного страха,
пробудившегося в первый момент вместе с удивлением и все еще упорствующего
в своем безрассудстве.
Я думаю, что мои нервы оказались бы более крепкими, если бы
предшествующий вечер и день не настроили их на такой грустный лад и не
привели меня в состояние духа, исключительно благоприятное для проявления
слабости и малодушия.
Город Бельвю решил посвятить этот день памяти своих сынов, геройски
погибших на поле брани. Мадам Лебри, старый друг моей матери, очень милая,
наполовину парализованная старушка, попросила меня, а также и местного
нотариуса месье Пуисандье, принять вместе с ней участие в предполагающейся
процессии. Согласно установленному церемониалу, мы провели ее из церкви к
городскому памятнику и оттуда на кладбище. А вечером маленький интимный
обед снова соединил нас троих в доме этой прекрасной женщины.
Под влиянием неотступной мысли о сыне, мадам Лебри обратила этот обед
в заключительный акт церемонии, посвященный его памяти.
- Он вас обоих так любил! - сказала она дрогнувшим от сдерживаемых
слез голосом, протягивая нам через стол руки.
И мы говорили только о нем все время, вплоть до того момента, когда
разошлись.
Мадам Лебри живет в двух шагах от меня. Чтобы пройти от ее дома к
моему, нужно только перейти улицу. Я вернулся к себе в подавленном и
грустном настроении, но, следуя своей всегдашней привычке работать по
вечерам, уселся у письменного стола, за которым пишу и сейчас.
Вскоре я убедился, что не в состоянии приняться за работу. Обычно я
бываю слишком занят, чтобы задумываться над гибелью тех, кто были моими
друзьями и кого поглотила война. Несколько свободных часов заставили меня
остро ощутить отсутствие очень многих. Я был окружен милыми призраками и
полон воспоминаниями о Жане Лебри.
Я видел перед собой его бледное и худое лицо и слегка сгорбленную
фигуру. Думаю, что он действительно меня любил, несмотря на то, что я был
на десять лет старше его. Его слабое здоровье ставило его в постоянную
зависимость от меня, как от врача. Он был очень интересный молодой
человек, не лишенный артистической жилки, и из него обещал выйти хороший
художник. Его можно было упрекнуть лишь в том, что он был слишком большим
домоседом. Его необщительность и застенчивость достигали почти болезненных
размеров, заставляя его бояться и избегать людей. Ввиду этого его
привязанность ко мне казалась мне еще более ценной. Он часто писал мне из
армии. Потом, в июне 1918 года, я получил письмо от его матери, сообщившее
мне о происшедшем несчастии: Жан пропал без вести, поблизости от Дорман,
во время германского наступления... Через два месяца из Швейцарии пришло
окончательное подтверждение: Жан Лебри скончался в саксонском госпитале в
Тиераке (Эйн).
Отложив в сторону неиспользованное еще за весь вечер перо, я склонил
голову над раскрытыми книгами и задумался.
Кому доводилось терять близких сердцу людей, тот знает полное
грустной прелести занятие, состоящее в том, чтобы, изо всех сил напрягая
память и воображение, искусственно вызвать перед собой облик дорогого
существа или создать напоминающий его призрак. Вот этому-то занятию я и
предался в тот апрельский вечер.
В это время раздался звонок. Я вскочил с места, сразу возвращаясь из
области фантазии на твердую почву действительности. По крайней мере, в то
время мне казалось, что это было именно так. Мне казалось, что я снова
вернулся к своей обычной жизни провинциального врача и что все помыслы о
потустороннем мире совершенно далеки от меня. За мной пришли - решил я -
от больного. Пациент, должно быть, живет в квартале св.Фортуната, потому
что позвонили с черного хода, который ведет на улицу Ботас...
Я открыл дверь в конце коридора и остановился на пороге. Ночь была
темная, и я ничего не видел перед собой.
- Кто там? - крикнул я через дверь.
В ответ молчание.
- Кто там? - повторил я, испытывая некоторое недоумение.
Снаружи мне никто не отвечал, но за моей спиной снова повторился
слабый звук звонка.
Может быть, это пришел сам больной, и он не имеет силы ответить мне?
Зажженная в коридоре лампа бросала на двор узкую полоску света.
Быстрыми шагами я подошел к воротам, выходившим на улицу; один за
другим стукнули засовы, и раздался скрип открывающейся калитки.
Тот, кто когда-нибудь прочтет этот рассказ, уже знает, что ожидало
меня за этой калиткой. Я не обладаю литературным талантом и не стремлюсь
использовать эффектного момента. Мне хочется лишь попросту передать то,
что мне довелось видеть, притом так, как это было в действительности.
Ошеломленный, несколько мгновений я стоял без движения. Едва
различимый призрак тоже не шевелился. Я видел перед собой покрытое
смертельной бледностью лицо Жана Лебри. Он был невероятно худ, и черты его
лица казались скованными выражением вечного покоя. Закрытые веки глаз
придавали ему вид человека, заснувшего последним сном. Его лицо было
обращено ко мне. Он не лежал и даже не опирался о стену, а стоял
совершенно прямо. Я различал теперь очертания его тела, которое казалось
лишь тенью среди окружавшей нас темноты.
Если кому-нибудь интересно узнать, сколько времени длилось мое
оцепенение, то я должен сказать, что, по-моему, оно продолжалось не больше
десяти секунд. Призрак прошептал:
- Это вы, доктор?
Тут от него отделилась среди царившего кругом мрака плотная фигура
другого, незамеченного мною раньше человека.
- Добрый вечер, дружище! - весело проговорила фигура низким басом. -
Это я - Нуарэ. Я привез тебе Жана Лебри. Что ты скажешь по поводу такого
сюрприза?
- Жан! - воскликнул я, сжимая его руки. - Мой дорогой Жан!
Он улыбнулся счастливой улыбкой; мы поцеловались, хотя вообще я не
подвержен проявлению особых нежностей.
- Ради бога тише! - проговорил Жан. - Нужно, чтобы сегодня никто не
знал о моем возвращении... Даже мама не должна знать об этом... Завтра вы
не откажете сообщить ей обо всем со всеми необходимыми предосторожностями,
не правда ли?
Нуарэ, наш общий друг, который живет в Лионе, объяснил мне:
- Я оставил свой автомобиль с шофером за углом. Мы приехали ночью,
чтобы Жана не увидели и не узнали.
- Войдите! - сказал я, преисполненный радостного волнения.
- Нет, нет, что касается меня, то я не войду, - возразил Нуарэ. - Мне
уже пора ехать... Ведь мне предстоит еще проделать путь в девяносто
километров!
- Не знаю, как мне вас благодарить! - сказал ему Жан.
Он сильно закашлялся.
- Послушайте, Жан, вам не следует дольше оставаться на улице.
Войдемте!
Продолжая его уговаривать, я в то же самое время обернулся к Нуарэ. Я
хотел объясниться с ним хотя бы при помощи жестов, насколько это позволяли
окружавшие нас сумерки. Я прикоснулся к своим глазам, указывая ему на
глаза Жана, которые все еще оставались закрытыми, проделывая головой
вопросительные движения.
- Всего хорошего, Жан! До скорого свидания! - сказал Нуарэ. -
Берегите себя... До свидания, Бар!
Затем, быстро нагнувшись, он прошептал только одно, полное ужаса
слово:
- Слепой!
Я видел, как он, безнадежно махнув рукой, скрылся в темноте, в то
время как я, окончательно растерявшись и испытывая смешанное ощущение
радости и скорби, повел к себе в дом Жана Лебри.
- Мы явились к вам крадучись, как злоумышленники, - сейчас же начал
он свои извинения. - Я не хотел громко отвечать вам, когда вы спрашивали:
`Кто там?`. Я надеюсь, что нас никто не видел и не слышал. Дело в том, что
если бы мама узнала внезапно... Ведь она думает, что я убит, не правда ли?
- Осторожно, Жан, здесь две ступеньки наверх. Вот, вот! Теперь
налево. Вот мы и у меня в кабинете. Садитесь и выпейте валерьяновых
капель... Я устрою вас на ночь в комнате для гостей, а завтра я с самого
утра отправлюсь к вашей матушке... Я очень рад вас видеть, Жан!
- А я-то как счастлив! - сказал он, проводя рукой по лбу, и все лицо
его озарилось радостным светом.
Теперь, при свете, я снова стал внимательно присматриваться к нему.
Его вид внушал мне серьезные опасения, и мне стало понятно, почему я
несколько минут тому назад, среди окружавшей нас темноты, с трудом мог
узнать в нем прежнего Жана Лебри. Кожа на его лице была болезненно суха и
казалась натянутой на резко выдающиеся скулы. Под влиянием волнения его
щеки покрылись неестественно ярким румянцем. За последние пять лет его
болезнь, по-видимому, разыгралась в полной мере.
Но тут Жан принялся говорить прерывающимся от волнения голосом, каким
обычно говорят люди, охваченные сильной радостью:
- Третьего дня я приехал в Лион и явился в канцелярию своего полка.
Меня сейчас же освободили от военной службы. Я попросил, чтобы меня
провели к Нуарэ. Он сообщил мне, что вы возвратились в Бельвю в январе
месяце. С ним вместе мы и решили, что мне лучше всего будет вернуться сюда
ночью. Я не хотел отправлять вам телеграммы или звонить по телефону -
из-за мамы. Мне казалось, что малейшая неосторожность или оплошность может
убить ее. Да, кроме того, я хотел избежать всякого шума, расспросов,
газетных сообщений...
- Мы сделаем все возможное, чтобы избежать этого. Успокойтесь, милый
Жан, не мучьте себя всякими сомнениями.
- Вы знаете, ведь я только в Страсбурге снова попал к своим! Со мной
произошел совершенно необычайный случай, целое происшествие!.. Вообразите
себе: меня выкрали, да, да, именно выкрали из германского госпиталя! Я
почти ничего не видел, и они этим воспользовались. Мне совершенно
неизвестно, куда они меня свезли. Я был прекрасно обставлен и пользовался
хорошим уходом. Меня окружали какие-то неведомые врачи, которые,
по-видимому, желали испробовать на мне новые способы лечения. Но они ни во
что меня не посвящали и умалчивали о том, где я нахожусь, а я никуда не
выходил... Наконец один из недовольных начальством служителей рассказал
мне о нашей победе, о разоружении и оккупации Германии... В один
прекрасный вечер я бежал вместе с ним. Мы провели в вагоне бесчисленное
количество долгих часов, и он расстался со мной лишь у моста через Рейн.
`Теперь выпутывайтесь дальше сами, - сказал он мне. - Вы - в Страсбурге, и
здесь везде французские войска`. Я представил о себе сведения,
удостоверяющие мою личность... Вот и все! Не правда ли, это необычайно?
- Да, действительно необычайно! - заметил я.
Но, отвечая ему, я не думал о том, что говорю. Жан приоткрыл глаза, и
я остолбенел от изумления. Ах, если бы вы только могли видеть эти глаза!
Вообразите себе античную статую, которая вдруг ожила. Представьте себе
прекрасную мраморную голову, приподнимающую свои веки, медленно скользящие
по совершенно сплошному и ровному глазному яблоку, на котором нет ни
малейшего намека на зрачок.
- Как же вас лечили? - спросил я.
- Вы хотите знать, как лечили мои глаза! - и он снова их быстро
закрыл. - Как вам сказать? Должно быть, перевязками и промываниями. Я
как-то плохо отдавал себе в этом отчет. Они мне ничего не объясняли... У
меня создалось такое впечатление, что мой случай представлял для них
совершенно исключительный интерес и что они держали меня с целью его
изучить... Теперь я уже поправился и не представляю собой никакой ценности
для науки.
- Вы поправились, мой милый Жан?
- Ну да, я хочу этим сказать, что я больше не нуждаюсь в лечении.
В его словах сквозило какое-то старательно скрываемое волнение, и
раньше, чем наш разговор снова возобновился, но уже на другие темы,
которых Жан упорно держался в течение всего вечера, между нами неожиданно
воцарилось короткое молчание.
Мы болтали с ним до поздней ночи. У нас накопилась тысяча разных
вещей, которыми нам хотелось поделиться друг с другом. Наконец я уговорил
его пойти и лечь; но мы уже ни разу не коснулись вопроса о его слепоте или
о том, что ему пришлось испытать с момента его исчезновения до возвращения
в Бельвю.
Что касается меня, то мне с трудом удалось заснуть, и я затрудняюсь
определить то сложное и странное состояние духа, в котором я находился. Я
был - да простят мне это сравнение - чем-то вроде воплощенного
вопросительного знака. Больше всего меня мучило воспоминание об этих
ужасных глазах статуи, подобных которым я никогда еще не встречал за все
время, которое посвятил изучению человеческих страданий и уродств.



2. ДВИЖЕНИЕ, ОТКРЫВШЕЕ МНЕ ТАЙНУ

На следующий день я спозаранку направился в комнату слепого. Его
душил раздирающий кашель, но его я еще не нашел возможным касаться вопроса
о состоянии здоровья.
Помочь ему одеться оказалось совсем нетрудной задачей, потому что,
несмотря на слепоту, он обладал большой ловкостью. Молодость способна
творить чудеса, и бедный мальчик, видимо, уже привык и приспособился к
своему увечью.
Я спросил его, потерял ли он зрение непосредственно после своего
ранения. Он ответил мне утвердительно и сказал, что ничего не видит уже в
течение десяти месяцев.
- Вот вам синие очки, - сказал я. - Я думаю, что вам следует их
надеть... ради вашей матери. Женщины так впечатлительны! Теперь еще очень
рано, но я пройду к ней, как только это будет можно, и затем вернусь за
вами. Но... ведь она будет расспрашивать меня, Жан, и мне бы хотелось быть
в состоянии в нескольких словах сказать ей... Послушайте, мой дорогой, я
не умею кривить душой. Будемте говорить прямо. Что с вами случилось? Чему
вас подвергли?
- Я ведь уже рассказал вам это вчера вечером!

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован