20 декабря 2001
109

ТЕ, КТО ОХОТИТСЯ В НОЧИ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Барбара Хэмбли. Те, кто охотится в ночи

---------------------------------------------------------------
Ваrbаrа Наmbly `ТНОSЕ WНО НUNТ ТНЕ NIGНТ`, (С) 1985
Переводчик: Евгений Лукин, (с) 1994.
Изд: М.: `Александр Корженевский`, Смоленск, `Русич`, 1995 г., серия `Спектр`.
ОСR, sреllсhесk: Олег Пелипейченко
---------------------------------------------------------------

Глава 1

-- Лидия!
Имя жены отдалось эхом над съеденными темнотой ступенями, но еще за
секунду до этого Джеймс Эшер понял: что-то случилось.
Дом был тих, но отнюдь не пуст.
Прислушиваясь, замер в темной прихожей. Наверху, за поворотом
неосвещенной лестницы -- ни звука. И толстуха Элен не спешит, выбравшись из
дальней двери, принять черную оксфордскую мантию и квадратную шапочку
хозяина. Судя по пронизывающему холоду осенней ночи, наполнявшему дом, огонь
сегодня не разжигали. Обычно Эшер не обращал внимания на приглушенный грохот
посуды, доносящийся из кухни, где хозяйничала миссис Граймс; теперь же его
отсутствие оглушило подобно колокольному звону.
Случись такое шесть лет назад, Эшер без колебаний отступил бы за порог,
готовый к любой опасности, -- поведение, несколько неожиданное для скромного
преподавателя Нового колледжа. Однако Эшер в течение долгих лет тайно
участвовал в том, что принято уклончиво называть Большой Игрой, занимаясь
вроде бы невинным делом -- сбором филологического материала в оккупированной
англичанами Претории, в вельде среди буров, при кайзеровском дворе в
Берлине, а то и на заснеженных улицах Санкт-Петербурга. Но, даже выйдя из
Игры, он отчетливо сознавал, что его-то самого Игра никогда не оставит.
Какую-то секунду он колебался. Вне всякого сомнения, Лидия была там, в
доме.
Затем, бесшумно (если не считать шелковистого шороха его просторной
мантии) он отступил за порог -- в сырой туман, покрывавший даже ступени
крыльца. В доме была опасность, но Эшер не чувствовал страха -- им владело
лишь холодное бешенство. Что бы там ни происходило, в эту историю были
втянуты Лидия и слуги.
Если они посмеют к ней прикоснуться...
Кто `они`? Этого он пока еще не знал, но семнадцать лет секретной
службы на благо королеве (ныне -- королю) подарили ему пугающий избыток
возможностей.
В скрадывающем звуки тумане он пересек мощенную булыжником
Холиуэлл-стрит и возле темной стены колледжа выждал, прислушиваясь. Те, в
доме, кем бы они там ни были, наверняка слышали его зов. Следовательно, тоже
выжидали...
Лидия, догадываясь о многом, -- давно, еще в те годы, когда она,
шестнадцатилетняя школьница, играла в крокет с молодым коллегой своего дяди
на обширных лугах, принадлежащих ее отцу, -- однажды спросила, каким это
образом Эшер избегает провала в своих заграничных вояжах.
-- Я имею в виду, когда все вскрывается и обнаруживается, что похищены
секретные документы, вы ведь находитесь там...
Он рассмеялся и сказал:
-- Ну, во-первых, секретные документы не похищаются, они лишь аккуратно
копируются. А что до остального, то лучшая защита -- это казаться человеком,
которому просто не пристало этим заниматься.
-- Это здесь вы кажетесь таким. -- Огромные светло-карие глаза изучали
его сквозь очки в стальной оправе. Тоненькая агрессивная девчонка в ту пору
еще только начинала превращаться в нежную хрупкую девушку. В присутствии
молодых людей, которые уже обращали на нее внимание, Лидия очков не носила,
умудряясь играть в крокет вслепую и угадывать содержание меню. А вот Эшера
она вроде бы совершенно не стеснялась. В скромной хлопчатобумажной блузке, с
красно-голубым школьным галстуком, с длинными рыжими волосами, спутанными
изменчивым ветром, она напоминала голенастую болотную фею, безуспешно
пытающуюся притвориться английской школьницей. -- А трудно превращаться из
одного человека в другого?
На секунду он задумался, затем покачал головой.
-- Все равно что влезать в выходной костюм, -- сказал он, уверенный,
что Лидия его поймет.
Она засмеялась, и смех ее был светел, как апрельское солнце. Эшер
запомнил этот смех, как запомнил он сырой туман, встающий над лугами
Черуэлла, или неземную нежность голосов, плывущих майским утром с башни
Модлин-колледжа, напоминая отдаленное пение ангелов. Он хранил эти
воспоминания в тайном уголке сердца, как мальчишка хранит свои сокровища в
коробке из-под ботинок с тем, чтобы вызвать их в памяти где-нибудь в Китае
или посреди вельда, если дела пойдут совсем уже скверно. Лишь несколько лет
спустя он понял, что смех Лидии и солнечный свет, играющий сердоликом в ее
волосах, были драгоценны ему вовсе не как символ мирного времени
преподавания и учебы, когда человек играет в крокет с юной племянницей
своего декана, а просто потому, что он уже тогда был отчаянно влюблен в эту
девчонку. Когда же он это наконец понял, сердце его было разбито...
Теперь годы ученых трудов, покоя и счастья отлетали от него, как
раздуваемая ветром университетская мантия. Эшер двинулся вниз по узкой
улочке, минуя ряд кирпичных строений с плоскими фасадами, туда, где
начинался лабиринт глухих переулков.
Если с ней хоть что-нибудь случится...
Из переулка позади домов Эшер мог видеть горящий в его кабинете газовый
рожок, но туман и кружево портьер не давали возможности различить что-либо
еще. По Холиуэлл-стрит прокатил экипаж; цокот копыт и звяканье упряжи
огласили вымощенное булыжником кирпичное ущелье. В глубине влажного серого
сада широкое окно кухни светилось, как подготовленная к действию сцена.
Горел единственный рожок над плитой -- большое стекло давало достаточно
света вплоть до наступления сумерек. Следовательно, все произошло не позже
семи...
Что -- все? Несмотря на холод и предельную сосредоточенность, Эшер
слегка усмехнулся, представив себя штурмующим свой собственный дом подобно
Робертсу, освобождающему Мэйфкинг. И все с тем, чтобы найти записку: `Отец
болен, ушла его навестить, слуг отпустила на ночь. Лидия`.
Однако вся беда в том, что его жене (а Эшера до сих пор поражала мысль,
что Лидия, несмотря ни на что, все-таки стала в итоге его женой) небрежность
была свойственна в той же степени, как ему робость. Да она бы никогда не
отпустила миссис Граймс и обеих служанок, не говоря уже о кучере Майке, не
распорядившись предварительно об ужине для мужа. И уж обязательно бы
известила его, послав кого-нибудь в колледж с запиской об изменившихся
планах.
Но вся эта логическая цепь, в течение доли секунды выстроившаяся в
мозгу Эшера, была ему в сущности не нужна. За годы скитаний он слишком
хорошо научился распознавать запах опасности, а теперь дом буквально разил
ею.
Держась путаницы лоз, оплетавших садовую стену, и помня о зияющих
чернотой окнах второго этажа, он добрался до кухонной двери.
Большинство молодых людей, которым Эшер преподавал филологию,
этимологию и сравнительный фольклор в Новом колледже (хотя фактически не
таким уж он был и новым -- заведение основали примерно в середине
четырнадцатого столетия), относились к своему ментору с преувеличенным
уважением, с каким обычно относятся к чудаковатому дядюшке. Сам он не
разрушал их иллюзий, подыгрывая питомцам в силу привычки; кроме того, этот
образ не раз выручал его за границей. Эшер обладал расчетливо неброской
внешностью и на первый взгляд казался ниже собственного роста. Лидия
определяла его облик одним словом -- `коричневый`. Коричневые волосы,
коричневые глаза, коричневые усы, коричневая одежда и коричневая физиономия.
Сняв университетское одеяние, он был бы вылитый клерк, если бы не острый
взгляд и бесшумность движений. Старшекурсники наверняка сочли бы
совпадением, что их преподаватель оказался в наиболее тенистой части сырого
сада, став почти невидимым в своей черной шапочке и древнем наряде
оксфордского ученого, скрывающем твидовый костюм. Определенно им бы и в
голову не пришло отнести его к разряду людей, способных вскрыть окно с
помощью ножа, ни тем более к разряду людей, носящих подобное оружие
спрятанным в ботинке.
В кухне было пусто, холодно, пахло сырыми каменными полами и давно
остывшей золой. Ни струйки пара над резервуаром для горячей воды на плите --
новомодной американской штуковине из черного железа, сделанной в стиле
рококо и обошедшейся чуть ли не в двадцать пять долларов по каталогу. Мягкий
газовый свет, мигающий на никелевых ручках плиты и на серебряной подставке
для тостов, делал тишину кухни еще более зловещей, словно улыбка маньяка,
прячущего за спиной топор.
Редкий преподаватель Оксфорда знает что-либо о кухне в своем
собственном доме -- многие из них ни разу не переступали порог, отделяющий
людскую от той половины дома, где обитают хозяева. Эшер положил себе за
правило не только изучить точное расположение помещений (он мог бы пройти
сквозь них с завязанными глазами, не задев при этом мебели, как, кстати,
сквозь любую комнату в своем доме и сквозь любой кабинет в колледже), но он
еще точно знал, где что лежало. Знание таких вещей давно вошло у него в
привычку; за несколько лет он взял и не положил потом на место
один-единственный предмет. Найдя ящик, в котором миссис Граймс держала ножи
(тот, что он прятал в ботинке, был маленький -- на крайний случай), Эшер
двинулся к арочному проему мимо плиты, отделявшей кухню от кладовой. И все
время его не оставляла уверенность, что кто-то в доме прислушивается сейчас
к его тихим шагам.
Миссис Граймс, Элен и девчушка Сильвия -- все были в сборе. Они сидели
вокруг стола -- живая сцена, что-то вроде композиции из музея восковых фигур
мадам Тюссо, -- замерев в ровном, слабо мерцающем свете стального газового
рожка над плитой. `Не хватает только бутылки с ядом на столе, -- с кривой
усмешкой подумал Эшер, -- да плакатика: БЕЗУМНЫЙ ОТРАВИТЕЛЬ НАНОСИТ УДАР`.
Однако бутылки не было, равно как и чайных чашек и вообще каких-либо
свидетельств еды или питья. Единственной вещью, располагавшейся на столе,
была чашка с наполовину перебранным рисом.
Изучая тощую фигуру кухарки, пышные формы горничной и сутулые плечи
девчушки, Эшер вновь почувствовал озноб при мысли, что кто-то знает о его
присутствии и вслушивается в каждый его шаг. Все три женщины были живы, но
что-то зловещее было в их странном сне. Они напоминали сломанные куклы,
которым не грозит ни судорога, ни случайная потеря равновесия.
Стало быть, он был прав, почувствовав неладное.
Кроме кухни, свет горел только в его кабинете, и именно там, в ящике
конторки, Эшер хранил свой револьвер -- американский морской кольт. Понятно,
что лектору-филологу было бы неловко носить его в кармане пальто. Это
неминуемо вызвало бы ненужные толки среди преподавателей.
Из кухни он пробрался к лестнице черного хода. Сквозь неприметную
дверцу в дальнем конце прихожей он убедился, что на парадной лестнице его
никто не поджидает. Впрочем, это еще ни о чем не говорило. Дверь наверху
встретила его зияющей черной пастью. Из кабинета на ковер падала полоса
тусклого золотистого света, похожая на брошенный шарф.
Осторожно ступая, он двинулся вдоль стены. Наклонив голову, осторожно
заглянул в кабинет. Диван был передвинут так, чтобы сразу попасть в поле
зрения. На зеленых подушках лежала Лидия. Ее распущенные волосы свисали
рыжими кольцами, почти касаясь пола; рука, лежащая на груди, сжимала очки.
Все выглядело так, словно Лидия только что сбросила их, решив дать на
секунду отдых глазам. Лицо спящей казалось особенно тонким и беззащитным.
Лишь слабые движения маленькой груди под дымчатым кружевом вечернего платья
говорили о том, что Лидия еще жива.
`Ловушка`, -- подумал Эшер. Кто-то ждал, что, увидев жену, он не
раздумывая кинется к ней. И, видит бог, он был близок к этому...
-- Входите, доктор Эшер, -- послышался тихий голос из янтарно
освещенной библиотеки. -- Я один -- фактически больше в доме никого нет.
Молодой человек, что работает у вас на конюшне, спит. Слуги, как вы изволили
заметить, тоже. Я сейчас сижу за вашей конторкой (она стоит на прежнем
месте) и не собираюсь причинять вам сегодня вреда.
`Испанец, -- машинально отметил Эшер. -- Говорит бегло, без акцента, но
все равно испанец...` Филолог и бывший полевой агент напрягал слух, вникая в
это странное, чуть ли не деревенское произношение: то и дело следы
изолированного `а`, придыхательное `е` в конце некоторых слов...
Он открыл дверь до конца и шагнул в помещение. Молодой человек, сидящий
за конторкой Эшера, поднял глаза от деталей разобранного револьвера и
наклонил голову в знак приветствия.
-- Добрый вечер, -- вежливо сказал он. -- По причинам, которые вскоре
станут вам понятны, давайте обойдемся без формальностей объяснения и для
начала представимся.
Едва уловимое округление дифтонга `оу`, смещенное ударение в слове
`вскоре` -- в каком-то дальнем уголке мозга били тревожные колокола чисто
научного любопытства.
`Да перестань же ты быть филологом хоть сейчас!..`
-- Мое имя, -- продолжал молодой человек, -- дон Симон Ксавьер Христиан
Морадо де ла Кадена-Исидро, и я имею честь принадлежать к тем, кого вы
называете вампирами.
Эшер молчал. Возникшая было мысль сгинула, не прояснившись, оставив
после себя белую пустоту. -- Вы мне верите?
Эшер понял, что стоит, набрав полную грудь воздуха, и выдохнул. Взгляд
его устремился к Лидии. Фольклорные источники то и дело упоминали так
называемых истинных вампиров, бродящих по ночам и продлевающих свою жизнь с
помощью девичьей крови. Воротник платья был распахнут, и Эшер ясно видел
белую нежную кожу на горле жены. На бежевом тонком кружеве -- ни пятнышка.
Тогда взгляд его снова обратился к Исидро, в голосе которого он чуть ли не с
первых фраз уловил непоколебимую убежденность сумасшедшего. И все-таки,
взглянув на изящного юношу, расположившегося за его конторкой, Эшер снова
почувствовал, как от шеи по спине ползут мурашки, словно он наклонился над
краем утеса...
Имя -- испанское, но сам белокурый... Видимо, из северных провинций,
куда мавры так и не добрались. Тонкие черты лица, благородный нос идальго;
бесцветные волосы, нежные, как шелк, как паутина; и прическа скорее женская,
нежели мужская. Глаза -- тоже удивительно светлые -- бледный янтарь,
испещренный коричневыми и серыми крапинками. Такие глаза могли бы напомнить
кошачьи, но вот почему-то не напомнили. Странное свечение было в них, некое
неуловимое мерцание -- даже сейчас, в газовом освещении, и это почему-то
сильно беспокоило Эшера. На фоне черного бархатного воротника тонкое лицо
пришельца поражало мертвенной бледностью и неподвижностью -- жили одни лишь
глаза.
По собственному опыту, почерпнутому в Германии и России, Эшер знал, что
такая бледность обычно предшествует обмороку, особенно при включенном газе.
Желтоватые мрачно мерцающие глаза вполне могли принадлежать сумасшедшему или
наркоману. Но была еще одна жутковатая черта в доне Симоне Исидро -- а
именно полная его неподвижность, словно он сидел за этой конторкой вот уже
несколько столетий, выжидая...
Не спуская глаз с испанца, Эшер опустился на колени, чтобы пощупать
пульс Лидии. И тут он наконец понял, что именно тревожило его в этой
странной, с необычными модуляциями речи. Понял и похолодел.
Произношение окончаний некоторых слов было свойственно для районов,
лингвистически изолированных приблизительно с конца семнадцатого столетия.
Кроме того, дон Симон Исидро, казалось, набирал дыхание лишь перед тем,
как произнести что-либо.
С ножом в левой руке Эшер поднялся на ноги.
-- А ну-ка подойди, -- сказал он.
Исидро не пошевелился. Его тонкие руки по-прежнему лежали неподвижно,
мертвенно-белые на фоне синеватых стальных частей разобранного револьвера,
но это была неподвижность паука, чувствующего малейшую вибрацию паутины.
-- Видите ли, не так-то легко скрыть нашу сущность, особенно если
некоторое время обходиться без питания, -- мягко, негромко пояснил он.
Тяжелые веки опустились как бы в дремоте, скрывая циничное насмешливое
мерцание глаз. -- Лет девяносто назад все было просто -- при свечах кто
угодно выглядел бы не хуже других. Но теперь дома начинают освещать с
помощью электричества, так что даже и не знаю, как нам быть.
Должно быть, Исидро встал. И самое страшное было в том, что Эшер не
видел, как это случилось. С ножом в руке Эшер шагнул вперед, чтобы оказаться
между спящей Лидией и конторкой. Затем он почувствовал, как ледяные пальцы
сомкнулись на запястье -- и нож исчез.
Шок и потеря ориентации, словно его окунули вдруг в ледяную воду... Дон
Симон бросил нож на конторку, присоединив его к рассыпанным частям
непригодившегося револьвера, и с иронической улыбкой повернулся к Эшеру,
чтобы предъявить ему пустую руку.
Эшер потряс головой, во рту было сухо. Ему уже случалось однажды (в
германской археологической экспедиции в Конго) имитировать собственную
смерть с помощью жгута, хотя в Индии он видел факиров, умевших временно
умирать и без приспособлений. Он попятился, бессмысленно прокручивая в мозгу
пугающее множество похожих друг на друга легенд, собранных за время научных
исследований, и двинулся к конторке жены.
Она располагалась напротив его собственной -- секретер времен
Регентства, служивший матери Лидии как хранилище пригласительных билетов с
золотым обрезом и тонко продуманных списков, где кому сидеть за обедом.
Теперь секретер был завален пугающей грудой книг, заметок и статей о
гландах. С тех пор как Лидия получила ученую степень и занялась
исследованиями в Рэдклиффском лазарете, Эшер не раз обещал заказать ей
настоящий письменный стол.
В одном из малых отделений секретера лежал стетоскоп Лидии --
свернувшись, как змея из резины и стали...

Руки Эшера слегка дрожали, когда он снова отправил стетоскоп в его
гнездышко. Кровь толчками двигалась в венах.
Голос его, однако, остался ровным.
-- И чего же вы хотите?
-- Помощи, -- сказал вампир.
-- ЧТО? -- Эшер уставился на вампира, и, судя по изумлению,
мелькнувшему в глазах Исидро, выглядело это довольно глупо. Эшер все еще
пытался осмыслить то, что он недавно услышал (а точнее сказать -- не
услышал) с помощью стетоскопа, но последняя фраза мрачного хищника из
легенд, присущих каждой культуре, поразила его не меньше, чем сам факт
существования вампиров.
Бледные глаза изучали его. Неподвижные, бесстрастные, невероятной
глубины глаза. Несколько секунд Исидро молчал, как бы размышляя, сколь
многое он имеет право сейчас рассказать. Затем сделал движение -- невесомое,
грациозное, бесшумное, как пролет тени, -- и оказался присевшим на углу
конторки. Длинные белые руки обхватили облитое серой материей колено
(отличная портновская работа!), голова чуть склонена набок. Что-то
гипнотическое было в этом молчании: ни нервных жестов, ни мимики, словно вся
свойственная людям суетливость была вымыта из Исидро неспешным течением лет.
Затем дон Симон сказал:
-- Вы -- доктор Джеймс Клаудиус Эшер, автор `Языка и концепций в
Восточной и Центральной Европе`, преподаватель филологии в Новом колледже,
специалист по языкам и их метатезам в фольклоре от Балкан до Порт-Артура и
Претории...
Эшер не поверил ни на секунду, что Исидро по чистой случайности назвал
три горячие точки, подробнейшие карты которых министерство иностранных дел
требовало в свое время особенно настойчиво.
-- Уверен, что уже в силу профессии вы должны быть знакомы с вампирами.
-- Да, разумеется. -- Эшер оперся рукой на диван, где, погруженная в
противоестественный сон, лежала Лидия. Он ощущал нереальность происходящего,
но, как ни странно, был почти спокоен. Что бы там ни происходило, умнее было
принять предлагаемые правила игры, чем ударяться в бессмысленную панику. --
И нечему тут удивляться, -- продолжил он момент спустя. -- Я изучил легенды
о вампирах чуть ли не всех цивилизаций -- от Китая до Мексики. Они
существуют повсеместно -- рассказы о призраках-кровопийцах, живущих, пока
пьют кровь. О них сохранились упоминания и в античных источниках, хотя,
помнится, классические древнеримские вампиры предпочитали откусывать своим
жертвам носы. Они что, в самом деле так поступали?
-- Я не знаю, -- ответил Исидро. -- Сам я стал вампиром лишь в 1555
году от Рождества Христова. Я прибыл в Англию в свите его величества короля
Филиппа, когда он собирался сочетаться браком с английской королевой, -- и,
сами понимаете, домой уже не вернулся. Лично я не вижу смысла в подобных
действиях древних вампиров.
И хотя выражение лица его не изменилось, Эшер уловил некий проблеск
улыбки в глубине этих странных глаз, напоминающих своим цветом шампанское.
-- Что же касается легенд, -- продолжал вампир, все еще пребывая в
странном оцепенении, словно устав за несколько столетий от ненужных жестов,
-- рассказы о феях также существуют повсеместно, но ни вы, ни я не
предполагаем встретить их, скажем, в саду.
Мочка уха, выглядывающая из-под длинной бледной пряди, была проколота,
а на одном из белых длинных пальцев вампира Эшер заметил старинное золотое
кольцо. Плотно сомкнутые тонкие губы Исидро полностью скрывали его зубы, и
лишь когда он говорил, свет газового рожка мерцал на острых клыках.
-- Я приглашаю вас отправиться со мной, -- сказал он после короткой
паузы, которая показалась Эшеру секундой некой внутренней борьбы. -- Сейчас
полседьмого. Поезд до Лондона отправляется в восемь, а до станции несколько
минут ходьбы. Мне необходимо поговорить с вами, и, возможно, будет лучше,
если мы сделаем это в экипаже, удаляющемся от тех, чья судьба зависит теперь
от вашей удачливости.
Эшер взглянул на Лидию. Ее волосы рассыпались завитками рыжего дыма по
кремовому кружеву платья; пальцы, сжимающие легкую вещицу из проволоки и
стекла, испачканы в чернилах. Эшер невольно улыбнулся. Очки и вечернее
платье -- сочетание в стиле Лидии, хотя на людях она предпочитала быть
полуслепой. Так она и не забыла тех дней, когда была гадким утенком.
Наверняка провела все утро в анатомичке, затем, торопливо нацарапав что-то о
своих любимых гландах, поспешила домой, чтобы успеть переодеться к его
приходу. Интересно, как бы она отреагировала на появление дона Симона
Исидро? Не иначе -- достала бы зеркальце дантиста и потребовала открыть рот
-- шире!
Эшер оглянулся на Исидро, странным образом взбодренный этой мысленной
сценкой.
-- Лучше -- для кого?
-- Для меня, -- спокойно ответил вампир. -- Для вас. И для вашей леди.
Не обманывайтесь, Джеймс, вы в самом деле играете со смертью. Однако пожелай
я убить вашу леди или вас, я бы уже это сделал. Вы не представляете, сколь
многих мне приходилось убивать. Вы бы просто не смогли остановить меня.
Испытав уже однажды момент психологической слепоты, Эшер был готов к
нему и все же так и не уловил движения Исидро. Рука была всего в двадцати
дюймах от спрятанного в ботинке ножа, когда Эшера швырнуло на спинку дивана,
причем попытка вывернуться успеха не принесла. Обе руки каким-то образом
оказались у него за спиной, и нечто вроде кольца из льда или стали охватило
его запястья. Свободная рука вампира, обжигая холодом, схватила его за
волосы и отогнула голову вниз, к полу. Эшер чувствовал, насколько
незначителен вес этого сухого костистого тела, но не мог найти точки опоры
для сопротивления, да и поздно уже было бороться. Шелковистые ледяные губы
скользнули по его выпяченному горлу вдоль распахнувшегося воротника (ни
малейших признаков дыхания!), затем коснулись его кожи в насмешливом
поцелуе, и в следующий миг Эшер был свободен.
Преодолевая боль в позвоночнике, не заботясь о собственной жизни и
думая только о грозящей Лидии опасности, Эшер поднялся на ноги, но когда он
выпрямился с ножом в руке, то обнаружил Исидро неподвижно сидящим за
конторкой, как будто ничего и не случилось. Эшер моргнул и тряхнул головой,
догадываясь, что опять имел дело с наведенным трансом, хотя до конца он в
этом уверен не был.
Мягкие пряди волос Исидро коснулись бархатного воротника, когда он
слегка склонил голову набок. Топазовые глаза испанца были серьезны.
-- Я мог бы убить вас обоих, но вы же видите, у меня иные намерения, --
мягко сказал он. -- Я -- мы -- нуждаемся в вашей помощи, и будет лучше, если
я объясню вам все по пути в Лондон, а не при вашей даме, ради которой вы
готовы продолжить ваши бессмысленные подвиги. Поверьте, Джеймс, я --
наименьшая опасность, с которой вам -- или ей -- предстоит бороться. Поезд
отходит в восемь, и сейчас уже не те времена, когда общественный транспорт
дожидался высоких особ. Так вы идете?

Глава 2

До железнодорожной станции было от силы десять минут ходьбы. Пробираясь
в одиночестве по размытой осенним туманом Холиуэлл-стрит, Эшер жалел об
одном -- что нельзя растянуть этот путь хотя бы втрое. Слишком уж мало
времени было ему отпущено на то, чтобы осмыслить происходящее.
Исидро исчез, как только они переступили порог дома, -- непринужденно
растаял в тумане. Эшер пытался справиться с этим мгновенным затемнением
сознания, позволяющим вампиру бесследно пропадать из виду, однако
безуспешно. Немногие из бродячих сюжетов наделяли вампиров способностями
растворяться в тумане, в лунном свете или, скажем, проникать в дом сквозь
замочную скважину. Хотя чего-то в этом роде следовало ожидать.
Обычные приемы охотников. Или шпионов.
Ночь была холодная. Эшер шел, вдыхая сырой тяжелый туман -- не черный
убийственный туман Лондона, а особенный, слезящийся, чисто оксфордский
туман, от которого зеленеют стены зданий и камни обрастают мхом.
Скульптурные бюсты перед театром Шелдона на Брод-стрит, казалось, провожали
Эшера взглядами -- компания блеклых призраков. Купол театра был растворен
туманом. Вполне возможно, что Исидро бесшумно передвигается сейчас среди
статуй, не оставляя следов на влажном граните брусчатки.
Хотя он мог следовать за Эшером и сзади, наблюдая, не замышляет ли его
подневольный помощник повернуть с полдороги домой.
Впрочем, добром бы это возвращение не кончилось. Здравый смысл до сих
пор бунтовал против мысли, что каких-нибудь полчаса назад Эшер имел беседу с
живым вампиром... Живой вампир. `Оксюморон есть сочетание противоречащих по
смыслу слов`, -- напомнил себе Эшер с кривой усмешкой. Противоречие, однако,
носило чисто академический характер. Вампир существовал, и деться от этого
факта было некуда.
Без сомнения, Эшер рисковал сейчас жизнью.
А Лидия...
Внезапное исчезновение Исидро невольно наводило на подозрения. Конечно,
Эшер мог бы обыскать весь дом, но это бы тоже не принесло пользы. В туманном
ночном саду легко укрылся бы даже сообщник из смертных. Что уж там говорить
о тех, кто способен обманывать людское зрение! Уходя, Эшер ограничился тем,
что развел огонь в камине и в кухонной плите: иначе, как сказал Исидро,
слуги проснутся от холода в течение получаса.
В любом случае Исидро знает, где живет Эшер. Если вампир сейчас следит
за ним, то нет ни малейшего шанса вернуться домой и попытаться переправить
Лидию в безопасное место.
И еще один чисто академический вопрос: какое место считать безопасным?
Эшер засунул руки в карманы мешковатого коричневого пальто и попытался
припомнить все, что он знал о вампирах.
То, что это мертвецы, бесконечно продлевающие свое существование,
выпивая кровь из живых людей, сомнению не подлежало (откусывание
древнеримских носов можно опустить). Уже первая беседа Одиссея с тенями
давала так мало отклонений от основной версии, что Эшер (мысленно, по
крайней мере) удивился собственному неверию -- вплоть до той секунды, когда
он прижал стетоскоп к узкой и твердой грудной клетке, обтянутой черным
шелком рубашки, и... не услышал ничего. Его фольклорные исследования,
охватывавшие Китай, Мексику, Австралию, свидетельствовали, что фактически не
было ни одного языка, в котором бы не присутствовал эквивалент слова
`вампир`.
Однако это основное положение тонуло в такой трясине легенд о том, как
надлежит поступать с вампирами, что Эшер почувствовал раздражение при мысли
об ученых, не удосужившихся кодифицировать все эти сведения. Видимо,
придется подзаняться самому, если, конечно, Исидро не пригласил его в Лондон
ради ужина в тесной компании друзей. Лавки зеленщиков сейчас закрыты... Эшер
усмехнулся, представив себя копающимся в ящиках с овощами в поисках
чеснока... и в итоге опаздывающим на поезд. Кроме того, рецепты английской
кухни Таковы, что чеснок можно искать в лавках бесконечно долго.
Его ироническая усмешка исчезла, когда он приостановился на мосту,
глядя в гладкую сланцевую воду, испятнанную огнями рыбного ряда, чьи серые
стены вставали прямо из потока. Чеснок по легенде служит защитой от
вампиров, равно как зола, осина, а также волчья ягода и прочие травы,
которые Эшер просто бы не распознал, встреть он их по дороге. Однако сказано
еще, что вампиры не способны пересечь текущую воду... которую Исидро явно
пересек... Хотя он мог прибыть из Лондона в Оксфорд и поездом.
Еще от укуса вампира предохраняет распятие; некоторые легенды уточняют
-- серебряное распятие... И склонный к практицизму ум Эшера тут же задал
вопрос: а сколь велико должно быть содержание серебра? Да, но подобно
сказкам о католическом Лимбе, эта теория оставляет беззащитными древних и
современных китайцев, ацтеков, античных греков, австралийских бушменов,
гавайских островитян -- они-то распятием не пользуются. Хотя, может быть,
древнегреческие вампиры боялись иных амулетов? И как в этом случае
реагировали языческие вампиры первого столетия от Рождества Христова на
христиан, отмахивающихся от них крестом? Откусывали они им носы или нет?
Эшер иронически усмехнулся, обходя бессмысленную стеклянную громаду
Лондонское станции и направляясь по Ботли-роуд к скромному закопченному
кирпичному вокзалу Большой западной железной дороги, располагавшемуся в
сотне ярдов отсюда.
Теперь он уже был не один на этой окутанной туманом мостовой среди
безымянных кирпичных ям и навесов, что, кажется, размножаются сами собой
вдоль железной дороги. Темные силуэты торопились от одной станции к другой,
борясь с тяжелым багажом или праздно вышагивая впереди пыхтящих носильщиков
с медными бляхами. Со стороны Лондонской станции угрюмо загудел паровоз,
послышалось отдаленное шипение пара. Эшер оглянулся на огромную стеклянную
теплицу вокзала и обнаружил, что рядом с ним странно невесомой походкой
шествует дон Исидро.
В руке вампира, обтянутой черной перчаткой, был железнодорожный билет.
-- Раз уж вы у меня на службе, -- мягко сказал он, -- то расходы я беру
на себя.
Эшер заправил поплотнее концы шарфа -- серого шерстяного кашне,
связанного для него матерью одного из его буйных питомцев, -- и сунул
маленький кусок картона в карман жилета.
-- Сюда, кажется...
Они взошли по пологому скату на платформу. В резком свете газовых
фонарей лицо Исидро казалось белым и странным: тонкий очерк бровей резко
выделялся на фоне бледных волос и еще более бледной кожи, глаза -- цвета
серы и меда. Сидящая на скамье женщина, возле которой пристроились две
спящие девочки, встревожено вскинула глаза, как бы почувствовав что-то
неладное. Дон Симон улыбнулся ей, и женщина поспешно отвернулась.
Улыбка вампира исчезла так же быстро, как и возникла; причем глаза его
при этом нисколько не потеплели. Подобно любому его жесту или выражению лица
улыбка Исидро была еле обозначена и скупа, как карандашный штрих. У Эшера
складывалось впечатление, что все это -- лишь слабый отзвук манер молодого
испанского придворного. Секунду Исидро изучал профиль женщины и белокурые
головки спящих девочек, затем снова повернулся к Эшеру.
-- С тех пор, как Френсис Вальсингам разослал агентов в Женеву и
Амстердам, дабы выведать планы вторжения короля Филиппа в Англию, ваши
секретные службы традиционно связаны с ученым миром, -- негромко сказал он.
-- Наука, религия, философия -- когда-то все это было оружием, да и я в ту
пору еще во многом мыслил как человек и искренне интересовался возможным
исходом вторжения. Ученые тогда были воинами, а воины -- учеными, не то что
теперь...
В памяти возник директор Брейсноз-колледжа, давний коллега Эшера,
досадующий относительно мелких стычек на Балканах, в то время как сам Эшер,
чуть было не лишившийся в этих стычках жизни, с аппетитом поедал ячменные
лепешки, уютно сидя по ту сторону камина и согласно кивая: да, Англии
незачем лезть в европейскую политику, да, конечно, неблагодарное занятие...
Он подавил улыбку и, не отвечая, прислонился плечом к закопченной кирпичной
стене, скрестив руки на груди.
Выждав секунду, Исидро продолжал: -- Мой адвокат -- молодой человек,
согласный встретиться с клиентом даже в самый поздний час, -- упомянул
однажды, что, когда он работал в министерстве иностранных дел, зашел
разговор о некоем оксфордском и нескольких кембриджских преподавателях,
которые в свое время `хорошо поработали` -- так он выразился. Это было
несколько лет назад, но я запомнил -- по привычке да и просто из
любопытства. Теперь же, когда мне потребовался... агент... найти вас не
составило особого труда; достаточно было сопоставить географию ваших
изысканий и районы наибольшей политической напряженности. Был, правда, еще
один кандидат -- чуть моложе вас, -- но при ближайшем знакомстве он оказался
тучным и близоруким. Словом, явное не то...
-- Королевский секретарь, -- вздохнул Эшер. -- Да, он работал в
Претории в те же годы, что и я. Пытался доказать дегенерацию мозга негроидов
путем сравнительной анатомии. Сопляк, он так и не понял, насколько был
близок к смерти.
Ироническая складка залегла на миг в уголках тонких губ Исидро и тут же
пропала. Пыхтя, подползал поезд; клубящийся пар смешивался с туманом, на
платформе замелькали смутные силуэты. Девушка с лицом, как из теста,
спрыгнула с подножки вагона третьего класса прямо в объятия низенького и
толстого юноши (с виду -- клерка), и они обнялись с восторгом, достойным
рыцаря и принцессы. Толпа старшекурсников высыпала из зала ожидания, чтобы
шумно попрощаться с ужасно смущенным стареньким преподавателем, в котором
Эшер узнал лектора классической филологии из Сент-Джонс-колледжа. Взявшись
за руки, озорники исполнили рождественскую песенку `Пока мы не встретимся
снова`, затем прижали к сердцу свои канотье. Эшеру не понравилось, с каким
видом его спутник разглядывал их розовые лица. Слишком уж он в этот миг
походил на повара, наблюдающего за играми ягнят на весенней ярмарке.
-- Да, война была моей последней работой, -- продолжил он, чтобы
отвлечь на себя взгляд Исидро, пока они пересекали платформу. -- Я...
сдружился с некоторыми людьми в Претории, в том числе и с парнем, которого
мне потом пришлось убить. Это называется Большой Игрой, но, как выяснилось,
это далеко не игра. Я вернулся сюда, женился, написал работу о
лингвистических заимствованиях из языков аборигенов. -- Он пожал плечами,
лицо его было теперь такое же бесстрастное, как у вампира. -- Жалованье
преподавателя невелико, но во всяком случае я могу пить с друзьями, не ломая
при этом голову, насколько правдиво то, что они говорят.
-- Вам повезло, -- мягко сказал вампир. И добавил после паузы: -- У нас
купе первого класса, и мы поедем в нем одни. Я присоединюсь к вам, когда
поезд покинет станцию.
`В самом деле?` -- подумал Эшер, с тревогой следя из-под вздернутой
брови за тем, как вампир удаляется от него по платформе легким бесшумным
шагом и темный шотландский плащ с капюшоном плещется у него за спиной.
В задумчивости Эшер отыскал свое купе, снял котелок, освободился от
шарфа и принялся с большим интересом наблюдать за толпящимися на платформе,
пока поезд не тронулся.
Светящееся облако над станцией осталось позади, поплыли в смутной мгле
кирпичные строения и огни семафоров. Мелькнули подобно насмешливо-грозному
предзнаменованию отблески на древних воротах старого кладбища, затем --
коричневый шелк реки. Поезд миновал мост и был поглощен деревенской тьмой.
Эшер откинулся на потертый плющ дивана, когда дверь в купе скользнула в
сторону и появился Исидро -- странно изящный, как псы с кошачьими головами
на древнеегипетских фресках; его белокурые паутинчато нежные волосы мерцали
от влаги в прыгающем свете газового рожка над головой. Изящным движением он
сбросил свой темно-серый плащ, и все же Эшер хотел бы знать, как это дона
Симона Исидро, пусть даже и в костюме, явно купленном на Бонд-стрит,
принимают за человека.
Обхватив руками колено, Эшер поинтересовался небрежно:
-- Так кого мы боимся?
Узкие руки в перчатках замерли на секунду, прерывая движение; шафранные
глаза сузились; затем вампир отвернулся.
-- Я был бы удивлен услышать в наше время, -- продолжал Эшер, --
что-нибудь о толпах с факелами и распятием, но если кто-то прыгает в вагон в
последний момент, то, значит, либо он следит за кем-то, либо за ним следят.
Секунду Исидро разглядывал его, тихий как прежде, но чувствовалось, что
тело его готово прийти в движение. Затем он, кажется, успокоился
окончательно и, отложив плащ, опустился на сиденье.
-- Нет, -- промолвил он спустя некоторое время. -- В этом как раз наша
сила, что никто не верит в наше существование. Суеверия в этой стране не в
почете. За долгие годы мы научились скрывать следы -- прятать тела убитых
или придавать происшествию черты несчастного случая. Попадаются обычно
только жадные и беспечные, да и то не всегда. По меньшей мере, так было
когда-то.
-- То есть вас теперь больше?
-- Конечно, -- отвечал вампир. Он сидел выпрямившись, словно на нем все
еще был испанский придворный камзол, похожий на корсет. Привыкший судить о
людях по мельчайшим подробностям их облика, Эшер успел определить, что серый
костюм должен был обойтись Исидро в пятьдесят гиней, если не больше, что
туфли сделаны на заказ, да и перчатки тоже. `Впрочем, -- сухо подумал он, --
за несколько сот лет даже минимальный вклад должен принести огромные
проценты...`
-- Два или три вампира (хозяйка с выводком) обитали когда-то в
Эдинбурге, но Эдинбург -- город маленький... Словом, где-то в конце
семнадцатого столетия охотники за ведьмами обнаружили, где они прячут свои
гробы. Кое-кто обитает сейчас в Ливерпуле, в этом тесном, грубом, зловонном
рассаднике фабрик и трущоб, что разрастается на севере подобно раковой
опухоли. -- Исидро покачал головой. -- Впрочем, это молодой город, и в нем
не найти таких укрытий, как в Лондоне.
-- Кто за вами охотится? -- спросил Эшер. Глаза цвета шампанского были
устремлены мимо него.
-- Мы не знаем.
-- Я полагал, что с вашей властью...
-- Мы тоже так полагали. -- Вампир наконец повернулся к нему, голос его
был холоден и ровен. -- Что, впрочем, тоже ничего не решает. Кто-то убивает

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован