17 января 2002
335

ТРИ РЕЧИ В ПАМЯТЬ ДОСТОЕВСКОГО



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

ПРОЕКТ
ОБЩИЙ ТЕКСТ ТЕХТSНАRЕ
httр://tехtshаrе.dа.ru httр://tехtshаrе.tsх.оrg
tехtshаrе@ароrt.ru

Хотите получать сообщения о появлении новых текстов?
Подпишитесь на почтовую рассылку по адресу httр://роdрiskа.dа.ru

Об ошибках в тексте сообщайте по адресу оshibki@ароrt.ru


------------------------------------------------------------------------


В.С.СОЛОВЬЕВ

ТРИ РЕЧИ В ПАМЯТЬ ДОСТОЕВСКОГО

В.С.Соловьев. Сочинения в двух томах, т.2
М., Мысль, 1988, сс.290-323


В квадратных скобках номер страницы.
Номер страницы предшествует странице.

В фигурных скобках {} текст, выделенный курсивом.

В круглых скобках () номер помещ╕нных в конце примечаний.

Звездой * обозначены подстраничные примечания автора.



СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие
Первая речь
Вторая речь
Третья речь
Заметка в защиту Достоевского от обвинения в `новом` христианстве
Примечания




ПРЕДИСЛОВИЕ

В трех речах о Достоевском я не занимаюсь ни его личной жизнью, ни
литературной критикой его произведений. Я имею в виду только один вопрос:
чему служил Достоевский, какая идея вдохновляла всю его деятельность?
Остановиться на этом вопросе тем естественнее, что ни подробности
частной жизни, ни художественные достоинства или недостатки его
произведений не объясняют сами по себе того особенного влияния, которое он
имел в последние годы своей жизни, и того чрезвычайного впечатления,
которое произвела его смерть. С другой стороны, и те ожесточенные нападки,
которым все еще подвергается память Достоевского, направлены никак не на
эстетическую сторону его произведений, ибо все одинаково признают в нем
первостепенный художественный талант, возвышающийся иногда до
гениальности, хотя и не свободный от крупных недостатков. Но та идея,
которой служил этот талант, для одних является истинной и благотворной, а
другим представляется фальшивой и вредной.
Окончательная оценка всей деятельности Достоевского зависит от того,
как мы смотрим на одушевлявшую его идею, на то, во что он верил и что
любил. `А любил он прежде всего живую человеческую душу во всем и везде, и
верил он, что мы все {род Божий}, верил в бесконечную силу человеческой
души, торжествующую над всяким внешним насилием и над всяким внутренним
падением. Приняв в свою душу всю жизненную злобу, всю тяготу и черноту
жизни и преодолев все это бесконечной силой любви, Достоевский во всех
своих творениях возвещал эту победу. Изведав {божественную} силу в душе,
пробивающуюся через всякую человеческую немощь, Достоевский пришел к
познанию Бога и Богочеловека. {Действительность} Бога и Христа открылась
ему во {внутренней} силе любви и всепрощения, и эту же всепрощающую

благодатную силу проповедовал он как основание и для внешнего
осуществления на земле того царства правды, которого он жаждал и к
которому стремился всю свою жизнь`*.
Мне кажется, что па Достоевского нельзя смотреть как на обыкновенного
романиста, как на талантливого и умного литератора. В нем было нечто
большее, и это большее составляет его отличительную особенность и
объясняет его действие на других. В подтверждение этого можно было бы
привести очень много свидетельств. Ограничусь одним, достойным особого
внимания. Вот что говорит гр. Л. Н. Толстой в письме к И. Н. Страхову:
`Как бы я желал уметь сказать все, что я чувствую о Достоевском. Вы,
описывая свое чувство, выразили часть моего. Я никогда не видал этого
человека и никогда не имел прямых отношений с ним; и вдруг, когда он умер,
я понял, что он был самый близкий, дорогой, нужный мне человек. И никогда
мне в голову не приходило мериться с ним, никогда. Все, что он делал
(хорошее, настоящее, что он делал), было такое, что чем больше он сделает,
тем мне лучше. Искусство вызывает во мне зависть, ум - тоже, но дело
сердца - только радость. Я его так и считал своим другом и иначе не думал,
как то, что мы увидимся и что теперь только не пришлось, но что это мое. И
вдруг читаю - умер. Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а
потом стало ясно, как он мне был дорог, и я плакал и теперь плачу. На
днях, до его смерти, я прочел `Униженные и оскорбленные` и умилялся` (2).
А в другом, прежнем письме: `На днях я читал `Мертвый дом`. Я много забыл,
перечитал и не знаю лучше книги изо всей новой литературы, включая
Пушкина. Не тон, а точка зрения удивительна: искренняя, естественная и
христианская. Хорошая, назидательная книга. Я наслаждался вчера целый
день, как давно не наслаждался. Если увидите Достоевского, скажите ему,
что я его люблю`**.
Те сердечные качества и та точка зрения, на которые указывает гр.
Толстой, тесно связаны с той господствующей идеей, которую Достоевский
носил в себе целую жизнь, хотя лишь под конец стал вполне овладевать ею.
Уяснению этой идеи посвящены три мои речи.
- ---------------------------------------
* Из слов. сказанных на могиле Достоевского 1 февраля 1881 г. (1)
** В I томе Собр[ания] соч[инений] Достоевского, приложения, стр. 69 и
67 (3).





ПЕРВАЯ РЕЧЬ

В первобытные времена человечества поэты были пророками и жрецами,
религиозная идея владела поэзией, искусство служило богам. Потом, с
усложнением жизни, когда явилась цивилизация, основанная на разделении
труда, искусство, как и другие человеческие делания, обособилось и
отделилось от религии. Если прежде художники были служителями богов, то
теперь само искусство стало божеством и кумиром. Явились жрецы чистого
искусства, для которых совершенство художественной формы стало главным
делом помимо всякого религиозного содержания. Двукратная весна этого
свободного искусства (в классическом мире и в новой Европе) была роскошна,
но не вековечна. На наших глазах кончился расцвет новоевропейского
художества. Цветы опадают, а плоды еще только завязываются. Было бы
несправедливо требовать от завязи качеств спелого плода: можно только
предугадывать эти будущие качества. Именно таким образом следует
относиться к теперешнему состоянию искусства и литературы. Теперешние
художники не могут и не хотят служить чистой красоте, производить
совершенные формы; они ищут содержания. Но, чуждые прежнему, религиозному
содержанию искусства, они обращаются всецело к текущей действительности и
ставят себя к ней в отношение рабское {вдвойне:} они, во-первых, стараются
рабски списывать явления этой действительности, а во-вторых, стремятся
столь же рабски служить злобе дня, удовлетворять общественному настроению
данной минуты, проповедовать ходячую мораль, думая чрез то сделать
искусство полезным. Конечно, ни та, ни другая из этих целей не
достигается. В безуспешной погоне за мнимо реальными* подробностями только
теряется настоящая реальность целого, а стремление соединить с искусством
внешнюю поучительность и полезность к ущербу его внутренней красоты
превращает искусство в самую бесполезную и ненужную вещь в мире, ибо ясно,
что плохое художественное произведение при наилучшей тенденции ничему
научить и никакой пользы принести не может.
Произнести безусловное осуждение современному состоянию искусства и
его господствующему направлению очень легко. Общий упадок творчества и
частные посяга-
- ---------------------------------------
* Всякая подробность, взятая отдельно, сама по себе не реальна, ибо
реально только {все вместе, к} тому же реалист-художник все-таки смотрит
на реальность от себя, понимает ее по-своему, и, следовательно, это уже не
есть объективная реальность.

тельства на идею красоты слишком бросаются в глаза, - и, однако же,
безусловное осуждение всего этого будет несправедливо. В этом грубом и
низменном современном художестве, под этим двойным зраком раба скрываются
залоги божественного величия. Требования современной реальности и прямой
пользы от искусства (4), бессмысленные в своем теперешнем грубом и темном
применении, намекают, однако, на такую возвышенную и глубоко истинную идею
художества, до которой еще не доходили ни представители, ни толкователи
чистого искусства. Не довольствуясь красотой формы, современные художники
хотят более или менее сознательно, чтобы искусство было {реальною силою},
просветляющей и перерождающей весь человеческий мир. Прежнее искусство
{отвлекало} человека от той тьмы и злобы, которые господствуют в мире, оно
уводило его на свои безмятежные высоты и {развлекало} его своими светлыми
образами; теперешнее искусство, напротив, {привлекает} человека к тьме и
злобе житейской с неясным иногда желанием просветить эту тьму, умирить эту
злобу. Но откуда же искусство возьмет эту просвещающую и возрождающую
силу? Если искусство не должно ограничиваться отвлечением человека от злой
жизни, а должно улучшать саму эту злую жизнь, то эта великая цель не может
быть достигнута простым воспроизведением действительности. Изображать еще
не значит преображать, и обличение еще не есть исправление. Чистое
искусство поднимало человека над землею, уводило его на олимпийские
высоты; новое искусство возвращается к земле с любовью и состраданием, но
не для того же, чтобы погрузиться во тьму и злобу земной жизни, ибо для
этого никакого искусства не нужно, а с тем, чтобы исцелить и обновить эту
жизнь. Для этого нужно быть причастным и близким земле, нужна любовь и
сострадание к ней, но нужно еще и нечто большее. Для могучего действия на
землю, чтобы повернуть и пересоздать ее, нужно привлечь и приложить к
земле {неземные силы}. Искусство, обособившееся, отделившееся от религии,
должно вступить с нею в новую свободную связь. Художники и поэты опять
должны стать жрецами и пророками, но уже в другом, еще более важном и
возвышенном смысле: не только религиозная идея будет владеть ими, но и они
сами будут владеть ею и сознательно управлять ее земными воплощениями.
Искусство будущего, которое {само} после долгих испытаний вернется к
религии, будет совсем не то первобытное искусство, которое еще не
выделилось из религии.

Несмотря на антирелигиозный (по-видимому) характер современного
искусства, проницательный взгляд сумеет отличить в нем неясные черты
будущего религиозного искусства, именно в двойном стремлении - к полному
воплощению идеи в мельчайших матерьяльных подробностях до совершенного
почти слияния с текущею действительностью и вместе с тем в стремлении
{воздействовать} на реальную жизнь, исправляя и улучшая ее, согласно
известным идеальным требованиям. Правда, сами эти требования еще довольно
безуспешны. Не сознавая религиозного характера своей задачи,
реалистическое художество отказывается от единственной твердой опоры и
могучего рычага для своего нравственного действия в мире.
Но весь этот грубый реализм современного художества есть только та
жесткая оболочка, в которой до времени скрывается крылатая поэзия
будущего. Это не личное только чаяние - на это наводят положительные
факты. Уже являются художники, которые, исходя из господствующего реализма
и еще оставаясь в значительной мере на его низменной почве, вместе с тем
доходят до религиозной истины, связывают с нею задачи своих произведений,
из нее почерпают свой общественный идеал, ею освящают свое общественное
служение. Если в современном реалистическом художестве мы видим как бы
предсказание нового религиозного искусства, то это предсказание уже
начинает сбываться. Еще нет представителей этого нового религиозного
искусства, но уже являются его предтечи. Таким предтечей был и Достоевский.
По роду своей деятельности принадлежа к художникам-романистам и
уступая некоторым из них в том или другом отношении, Достоевский имеет
перед ними всеми то главное преимущество, что видит не только вокруг себя,
но и далеко впереди себя...
Кроме Достоевского, все наши лучшие романисты берут окружающую их
жизнь так, как они ее застали, как она сложилась и выразилась, - в ее
готовых, твердых и ясных формах. Таковы в особенности романы Гончарова и
гр. Льва Толстого. Оба они воспроизводят русское общество, выработанное
веками (помещиков, чиновников, иногда крестьян), в его бытовых, давно
существующих, а частью отживших или отживающих формах. Романы этих двух
писателей решительно однородны по своему художественному предмету при всей
особенности их талантов. Отличительная особенность Гончарова - это сила
художественного обобщения, благодаря которой он мог создать такой
всероссийский тин. как Обломова, равного

которому {по широте} мы не находим ни у одного из русских писателей*. -
Что же касается до Л. Толстого, то все его произведения отличаются не
столько широтой типов (ни один из его героев не стал нарицательным
именем), сколько мастерством в детальной живописи, ярким изображением
всяческих подробностей в жизни человека и природы, главная же его сила - в
тончайшем воспроизведении {механизма душевных явлений}. Но и эта живопись
внешних подробностей, и этот психологический анализ являются на неизменном
фоне готовой, сложившейся жизни, именно жизни русской дворянской семьи,
оттеняемой еще более неподвижными образами из простого люда. Солдат
Каратаев слишком смирен, чтобы заслонить собою господ, и даже
всемирно-историческая фигура Наполеона не может раздвинуть этого тесного
горизонта: владыка Европы показывается лишь настолько, насколько
соприкасается с жизнью русского барина; а это соприкосновение может
ограничиваться очень немногим, например знаменитым умыванием, в котором
Наполеон графа Толстого достойно соперничает с гоголевским генералом
Бетрищевым (5). - В этом неподвижном мире все ясно и определенно, все
установилось; если есть желание чего-то другого, стремление выйти из этих
рамок, то это стремление обращено не вперед, а назад, к еще более простой
и неизменной жизни, - к жизни природы (`Казаки`, `Три смерти`).
Совершенно противуположный характер представляет художественный мир
Достоевского. Здесь все в брожении, ничто не установилось, все еще только
становится. Предмет романа здесь не {быт} общества, а общественное
{движение}. Изо всех наших замечательных романистов один Достоевский взял
общественное движение за главный предмет своего творчества. Обыкновенно с
ним сопоставляют в этом отношении Тургенева, но без достаточного
основания. Чтобы характеризовать общее значение писателя, надо брать его
лучшие, а не худшие произведения. Лучшие же произведения Тургенева, в
особенности `Записки охотника` и `Дворянское гнездо`, представляют
чудесные картины никак не общественного движения, а лишь общественного
{состояния -} того же старого дворянского мира, который мы находим у
Гончарова и Л. Толстого. Хотя затем Тургенев постоянно следил за нашим
общественным движением и отчасти подчинялся его влиянию, но смысл
- ---------------------------------------
* В сравнении с Обломовым Фамусовы и Молчалины, Онегины и Печорины.
Маниловы и Собакевичи, не говоря уже о героях Островского, все имеют лишь
{специальное} значение.

этого движения не был им угадан, а роман, специально посвященный этому
предмету (`Новь`), оказался совершенно неудачным*.
Достоевский не подчинился влиянию господствовавших кругом него
стремлений, не следовал покорно за фазисами общественного движения - он
предугадывал повороты этого движения и заранее {судил} их. А судить он мог
по праву, ибо имел у себя мерило суждения в своей вере, которая ставила
его выше господствующих течений, позволяла ему видеть гораздо дальше этих
течений и не увлекаться ими. В силу своей веры Достоевский верно
предугадывал высшую, далекую цель всего движения, ясно видел его уклонения
от этой цели, по праву судил и справедливо осуждал их. Это справедливое
осуждение относилось только к неверным путям и дурным приемам
общественного движения, а не к самому движению, необходимому и желанному;
это осуждение относилось к низменному пониманию общественной правды, к
ложному общественному идеалу, а не к исканию общественной правды, не к
стремлению осуществить общественный идеал. Этот последний и для
Достоевского был впереди: он верил не в прошедшее только, но и в грядущее
Царство Божие и понимал необходимость труда и подвига для его
осуществления. Кто знает истинную цель движения, тот может и должен судить
уклонения от нее. А Достоевский тем более имел на это право, что он сам
первоначально испытал те уклонения, сам стоял на той неверной дороге.
Положительный религиозный идеал, так высоко поднявший Достоевского над
господствующими течениями общественной мысли, этот положительный идеал не
дался ему сразу, а был выстрадан им в тяжелой и долгой борьбе. Он судил о
том, что знал, и суд его был праведен. И чем яснее становилась для него
высшая истина, тем решительнее должен был он осуждать ложные пути
общественного действия.
Общий смысл всей деятельности Достоевского, или значение Достоевского
как общественного деятеля, состоит в разрешении этого двойного вопроса: о
высшем идеале общества и о настоящем пути к его достижению.
Законная причина социального движения заключается в противоречии между
нравственными требованиями лич-
- ---------------------------------------
* Хотя Тургеневу принадлежит слово `нигилизм` в общеупотребительном
его значении, но практический смысл нигилистического движения не был им
угадан, и позднейшие его проявления, далеко ушедшие от разговоров
Базарова, были для автора `Отцов и детей` тяжкой неожиданностью.

ности и сложившимся строем общества. Отсюда начал и Достоевский как
описатель, толкователь и вместе с тем деятельный участник нового
общественного движения. Глубокое чувство общественной неправды, хотя и в
самой безобидной форме, высказалось в его первой повести `Бедные люди`.
Социальный смысл этой повести (к которой примыкает и позднейший роман
`Униженные и оскорбленные`) сводится к той старой и вечно новой истине,
что при существующем порядке вещей {лучшие} (нравственно) люди суть вместе
с тем {худшие} для общества, что им суждено быть бедными людьми,
униженными и оскорбленными*.
Если бы социальная неправда осталась для Достоевского только темой
повести или романа, то и он сам остался бы только литератором и не достиг
бы своего особого значения в жизни русского общества. Но для Достоевского
содержание его повести было вместе с тем жизненною задачей. Он сразу
поставил вопрос на нравственную и практическую почву. Увидав и осудив то,
что делается на свете, он спросил: что же должно сделать?
Прежде всего представилось простое и ясное решение: лучшие люди,
видящие на других и на себе чувствующие общественную неправду, должны,
соединившись, восстать против нее и пересоздать общество по-своему.
Когда первая наивная попытка** исполнить это решение привела
Достоевского к эшафоту и на каторгу, он, как и его товарищи, сначала мог
видеть в таком исходе своих замыслов только свою неудачу и чужое насилие.
Приговор, его постигший, был суров. Но чувство обиды не помешало
Достоевскому понять, что он был не прав с своим замыслом социального
переворота, который был нужен только ему с товарищами (6).
Среди ужасов мертвого дома Достоевский впервые сознательно
повстречался с правдой народного чувства и в его свете ясно увидел
неправоту своих революционных стремлений. Товарищи Достоевского но острогу
были в огромном большинстве из простого народа, и, за немногими яркими
исключениями, все это были худшие люди народа. Но и худшие люди простого
народа обыкновенно
- ---------------------------------------
* Это та же саман тема, как в `Lеs Мisеrаblеs` Виктора Гюго: контраст
между внутренним, нравственным достоинством человека и его социальным
положением. Достоевский очень высоко ценил этот роман и сам подвергся
некоторому, хотя довольно поверхностному, влиянию Виктора Гюго (склонность
к антитезам). Более глубокое влияние помимо Пушкина и Гоголя оказали на
него Диккенс и Жорж Занд (7).
** Наивная, собственно, со стороны Достоевского, которому пути
социального переворота представлялись в весьма неопределенных чертах.

сохраняют то, что теряют лучшие люди интеллигенции: веру в Бога и сознание
своей греховности. Простые преступники, выделяясь из народной массы своими
дурными делами, нисколько не отделяются от нее в своих чувствах и
взглядах, в своем религиозном миросозерцании. В мертвом доме Достоевский
нашел настоящих `бедных (или, по народному выражению, несчастных) людей`
(8). Те прежние, которых он оставил за собою, еще имели убежище от
общественной обиды в чувстве собственного достоинства, в своем личном
превосходстве. У каторжников {этого} не было, но было нечто большее.
Худшие люди мертвого дома возвратили Достоевскому то, что отняли у него
лучшие люди интеллигенции. Если там, среди представителей просвещения,
остаток религиозного чувства заставлял его бледнеть от богохульств
передового литератора, то тут, в мертвом доме, это чувство должно было
воскреснуть и обновиться под впечатлением смиренной и благочестивой веры
каторжников. Как бы забытые Церковью, придавленные государством, эти люди
верили в Церковь и не отвергали государства. И в самую тяжкую минуту за
буйной и свирепой толпой каторжников встал в памяти Достоевского величавый
и кроткий образ крепостного мужика Марея, с любовью ободряющего
испуганного барчонка (9). И он почувствовал и понял, что перед этой высшей
Божьей правдой всякая своя самодельная правда есть ложь, а попытка
навязать эту ложь другим есть преступление.
Вместо злобы неудачного революционера Достоевский вынес из каторги
светлый взгляд нравственно возрожденного человека. `Больше веры, больше
единства, а если любовь к тому, то все сделано`, - писал он. Эта
нравственная сила, обновленная соприкосновением с народом, дала
Достоевскому право на высокое место впереди нашего общественного движения
не как служителю злобы дня, а как истинному двигателю общественной мысли.
Положительный общественный идеал еще не был вполне ясен уму
Достоевского по возвращении из Сибири. Но три истины в этом деле были для
него совершенно ясны: он понял прежде всего, что отдельные лица, хотя бы и
лучшие люди, не имеют права насиловать общество во имя своего личного
превосходства; он понял также, что общественная правда не выдумывается
отдельными умами, а коренится во всенародном чувстве, и, наконец, он
понял, что эта правда имеет значение религиозное и необходимо связана с
верой Христовой, с идеалом Христа.

В сознании этих истин Достоевский далеко опередил господствовавшее
тогда направление общественной мысли и благодаря этому мог {предугадать} и
указать, куда ведет это направление. Известно, что роман `Преступление и
наказание` написан как раз перед преступлением Данилова* и Каракозова, а
роман `Бесы` - перед процессом нечаевцев. Смысл первого из этих романов,
при всей глубине подробностей, очень прост и ясен, хотя многими и не был
понят. Главное действующее лицо - представитель того воззрения, по
которому всякий сильный человек сам себе господин и ему все позволено. Во
имя своего личного превосходства, во имя того, что он сила, он считает
себя вправе совершить убийство и действительно его совершает. Но вот вдруг
то дело, которое он считал только нарушением внешнего бессмысленного
закона и смелым вызовом общественному предрассудку, - вдруг оно
оказывается для его собственной совести чем-то гораздо большим,
оказывается грехом, нарушением внутренней, нравственной правды. Нарушение
внешнего закона получает законное возмездие извне в ссылке и каторге, но
внутренний грех гордости, отделивший сильного человека от человечества и
приведший его к человекоубийству, - этот внутренний грех самообоготворения
может быть искуплен только внутренним, нравственным подвигом самоотречения
(11). Беспредельная самоуверенность должна исчезнуть перед верой в то, что
больше {себя}, и самодельное оправдание должно смириться перед высшей
правдой Божией, живущей в тех самых простых и слабых людях, на которых
сильный человек смотрел как на ничтожных насекомых.
В `Бесах` та же тема если не углублена, то значительно расширена и
усложнена. Целое общество людей, одержимых мечтой о насильственном
перевороте, чтобы переделать мир по-своему, совершают зверские
преступления и гибнут позорным образом, а исцеленная верой Россия
склоняется перед своим Спасителем.
Общественное значение этих романов велико; в них {предсказаны} важные
общественные явления, которые не замедлили обнаружиться; вместе с тем эти
явления осуждены во имя высшей религиозной истины, и указан лучший исход
для общественного движения в принятии этой самой истины.
Осуждая искания самовольной отвлеченной правды, порождающие только
преступления, Достоевский противо-
- ---------------------------------------
* Данилов - студент Московского университета, убивший и ограбивший
ростовщика, имея при этом какие-то особые планы (10).

поставляет им народный религиозный идеал, основанный на вере Христовой.
Возвращение к этой вере есть общий исход и для Раскольникова, и для всего
одержимого бесами общества. Одна лишь вера Христова, живущая в народе,
содержит в себе тот положительный общественный идеал, в котором отдельная
личность солидарна со всеми. От личности же, утратившей эту солидарность,
прежде всего требуется, чтобы она отказалась от своего гордого уединения,
чтобы нравственным актом самоотвержения она воссоединилась духовно с целым
народом. Но во имя чего же? Во имя ли того только, что он - народ, что
шестьдесят миллионов больше, чем единица или чем тысяча? Вероятно, есть
люди, которые именно так это и понимают. Но такое слишком уж простое
понимание было совершенно чуждо Достоевскому. Требуя от уединившейся
личности возвращения к народу, он прежде всего имел в виду возвращение к
той истинной вере, которая еще хранится в народе. В том общественном
идеале братства или всеобщей солидарности, которому верил Достоевский,
главным было его религиозно-нравственное, а не национальное значение. Уже
в `Бесах` есть резкая насмешка над теми людьми, которые поклоняются народу
только за то, что он народ, и ценят православие как атрибут русской
народности (12).
Если мы хотим одним словом обозначить тот общественный идеал, к
которому пришел Достоевский, то это слово будет не народ, а {Церковь}.
Мы верим в Церковь как в мистическое тело Христово; мы знаем Церковь
также как собрание верующих того или другого исповедания. Но что такое
Церковь как общественный идеал? Достоевский не имел никаких богословских
притязаний, а потому и мы не имеем права искать у него каких-нибудь
логических определений Церкви по существу. Но, проповедуя Церковь как
общественный идеал, он выражал вполне ясное и определенное требование,
столь же ясное и определенное (хотя прямо противоположное), как и то
требование, которое заявляется европейским социализмом. (Поэтому в своем
последнем дневнике Достоевский и назвал народную веру в Церковь нашим
русским социализмом (13).) Европейские социалисты требуют насильственного
низведения всех к одному чисто материальному уровню сытых и самодовольных
рабочих, требуют низведения государства и общества на степень простой
экономической ассоциации. `Русский социализм`, о котором говорил
Достоевский, напротив, {возвышает} всех до нравственного уровня Церкви как
духовного братства.

хотя и с сохранением внешнего неравенства социальных положений, требует
одухотворения всею государственного и общественного строя чрез воплощение
в нем истины ч жизни Христовой.
Церковь как положительный общественный идеал должна была явиться
центральной идеей нового романа или нового ряда романов, из которых
написан только первый - `Братья Карамазовы`*.
Если этот общественный идеал Достоевского прямо противуположен идеалу
тех современных деятелей, которые изображены в `Бесах`, то точно так же
противуположны для них и пути достижения. Там путь есть насилие и
убийство, здесь путь есть {нравственный подвиг}, и притом двойной подвиг,
двойной акт нравственного самоотречения. Прежде всего требуется от
личности, чтобы она отреклась от своего произвольного мнения, от своей
самодельной правды во имя общей, всенародной веры и правды. Личность
должна преклониться перед народной верой, но не потому, что она народная,
а потому, что она истинная. А если так, то, значит, и народ во имя этой
истины, в которую он верит, должен отречься и отрешиться ото всего в нем
самом, что не согласуется с религиозною истиной.
Обладание истиной не может составлять привилегии народа так же, как
оно не может быть привилегией отдельной личности. Истина может быть только
{вселенскою}, и от народа требуется подвиг служения этой вселенской
истине, хотя бы, и даже {непременно, с} пожертвованием своего
национального эгоизма. И народ должен оправдать себя перед вселенской
правдой, и народ должен положить душу свою, если хочет спасти ее.
Вселенская правда воплощается в Церкви. Окончательный идеал и цель не
в народности, которая сама по себе есть только служебная сила, а в Церкви,
которая есть высший предмет служения, требующий нравственного подвига не
только от личности, но и от целого народа.
Итак, Церковь как положительный общественный идеал, как основа и цель
всех наших мыслей и дел и всенародный подвиг как прямой путь для
осуществления этого идеала - вот последнее слово, до которого дошел
Достоевский и которое озарило всю его деятельность пророческим светом.
- ---------------------------------------
* Главную мысль, а отчасти и план своего нового произведния
Достоевский передавал мне в кратких чертах летом 1878 г. Тогда же (а не в
1879 г . как сказано но ошибке в воспоминаниях Н. Н. Страхова) мы ездили в
Оптину Пустынь (14).





ВТОРАЯ РЕЧЬ
(Сказана 1 февраля 1882 года)

Я буду говорить только о самом главнейшем и существенном в
деятельности Достоевского. При такой богатой и сложной натуре, какая была
у Достоевского, при необыкновенной его впечатлительности и отзывчивости на
все явления жизни, его духовный мир представлял слишком великое
разнообразие чувств, мыслей и порывов, чтобы можно было воссоздать его в
краткой речи. Но отзываясь на {все} с таким душевным жаром, он всегда
признавал только {одно} как главное и безусловно необходимое, к чему все
остальное должно {приложиться}. Эта центральная идея, которой служил
Достоевский во всей своей деятельности, была христианская идея свободного
всечеловеческого единения, всемирного братства во имя Христово. Эту идею
проповедовал Достоевский, когда говорил об истинной Церкви, о вселенском
православии, в ней же он видел духовную, еще не проявленную сущность
Русского народа, всемирно-историческую задачу России, то новое слово,
которое Россия должна сказать миру. Хотя уже 18 веков прошло с тех пор,
как это слово впервые возвещено Христом, но поистине в наши дни оно
является совсем новым словом, и такого проповедника христианской идеи,
каким был Достоевский, по справедливости можно назвать `ясновидящим
предчувственником` истинного христианства. Христос не был для него только
фактом прошедшего, далеким и непостижимым чудом. Если так смотреть на
Христа, то легко можно сделать из Него мертвый образ, которому поклоняются
в церквах по праздникам, но которому нет места в жизни. Тогда все
христианство замыкается в стенах храма и превращается в обряд и
молитвословие, а деятельная жизнь остается всецело нехристианскою. И такая
внешняя Церковь заключает в себе истинную веру, но эта вера здесь так
слаба, что ее достает только на праздничные минуты. Это - {храмовое}
христианство. И оно должно существовать первее всего, ибо на земле внешнее
прежде внутреннего, но его недостаточно. Есть другой вид или степень
христианства, где оно уже не довольствуется богослужением, а хочет
руководить деятельною жизнью человека, оно выходит из храма и поселяется в
жилищах человеческих. Его удел - внутренняя индивидуальная жизнь. Здесь
Христос является как высший нравственный идеал, религия сосредоточивается
в личной нравственности, и ее дело полагается в спасении отдельной души
человеческой.

Есть и в таком христианстве истинная вера, но и здесь она еще слаба:
ее достает только на {личную} жизнь и {частные} дела человека. Это есть
христианство {домашнее}. Оно должно быть, но и его недостаточно. Ибо оно
оставляет весь общечеловеческий мир, все дела, общественные, гражданские и
международные, - все это оно оставляет и передает во власть злых
антихристианских начал. Но если христианство есть высшая, безусловная
истина, то так не должно быть. Истинное христианство не может быть только
домашним, как и только храмовым, - оно должно быть {вселенским} (15), оно
должно распространяться на все человечество и на все дела человеческие. И
если Христос есть действительно воплощение истины, то Он не должен
оставаться только храмовым изображением или же только личным идеалом: мы
должны признать Его как всемирно-историческое начало, как живое основание
и краеугольный камень всечеловеческой Церкви. Все дела и отношения
общечеловеческие должны окончательно управляться тем же самым нравственным
началом, которому мы поклоняемся в храмах и которое признаем в своей
домашней жизни, т.е. началом любви, свободного согласия и братского
единения.
Такое вселенское христианство исповедовал и возвещал Достоевский.
Храмовое и домашнее христианство существует в действительности - оно
есть {факт}. Христианства вселенского еще нет в действительности, оно есть
только {задача}, и какая огромная, превышающая, по-видимому, силы
человеческие задача. В действительности все общечеловеческие дела -
политика, наука, искусство, общественное хозяйство, находясь вне
христианского начала, вместо того чтобы объединять людей, разрознивают и
разделяют их, ибо все эти дела управляются эгоизмом и частной выгодой,
соперничеством и борьбою и порождают угнетение и насилие. Такова
действительность, таков факт.
Но в том-то и заслуга, в том-то и все значение таких людей, как
Достоевский, что они не преклоняются пред силой факта и не служат ей.
Против этой грубой силы того, что существует, у них есть духовная сила
веры в истину и добро - в то, что должно быть. Не искушаться видимым
господством зла и не отрекаться ради него от невидимого добра есть подвиг
веры. В нем вся сила человека. Кто не способен на этот подвиг, тот ничего
не сделает и ничего не скажет человечеству. Люди факта живут чужой жизнью,
но не они творят жизнь. {Творят жизнь} люди веры. Это те, которые
называются мечта-

телями, утопистами, юродивыми, - они же пророки, истинно лучшие люди и
вожди человечества. Такого человека мы сегодня поминаем.
Не смущаясь антихристианским характером всей нашей жизни и
деятельности, не смущаясь безжизненностью и бездействием нашего
христианства, Достоевский верил и проповедовал христианство, живое и
деятельное, вселенскую Церковь, всемирное православное дело. Он говорил не
о том только, что есть, а о том, что должно быть. Он говорил о вселенской
православной Церкви не только как о божественном учреждении, неизменно
пребывающем, но и как о {задаче} всечеловеческого и всесветного соединения
во имя Христово и в духе Христовом - в духе любви и милосердия, подвига и
самопожертвования. Истинная Церковь, которую проповедовал Достоевский,
есть всечеловеческая, прежде всего в {том} смысле, что в ней должно вконец
исчезнуть разделение человечества на соперничествующие и враждебные между
собою племена и народы. Все они, не теряя своего национального характера,
а лишь освобождаясь от своего национального эгоизма, могут и должны
соединиться в одном общем деле всемирного возрождения. Поэтому
Достоевский, говоря о России, не мог иметь в виду национального
обособления (16). Напротив, все значение русского народа он полагал в
служении истинному христианству, в нем же нет ни эллина, ни иудея. Правда,
он считал Россию избранным народом Божиим, но избранным не для
соперничества с другими народами и не для господства и первенства над
ними, а для свободного служения всем народам и для осуществления, в
братском союзе с ними, истинного всечеловечества, или вселенской Церкви.
Достоевский никогда не идеализировал народ и не поклонялся ему как
кумиру. Он верил в Россию и предсказывал ей великое будущее, но главным
задатком этого будущего была в его глазах именно слабость национального
эгоизма и исключительности в русском народе. Две в нем черты были особенно
дороги Достоевскому. Во-первых, необыкновенная способность усваивать дух и
идеи чужих народов, перевоплощаться в духовную суть всех наций - черта,
которая особенно выразилась в поэзии Пушкина. Вторая, еще более важная
черта, которую Достоевский указывал в русском народе, - это сознание своей
греховности, неспособность возводить свое несовершенство в закон и право и
успокаиваться на нем, отсюда требование лучшей жизни, жажда очищения и
подвига. Без этого нет истинной деятельности ни для отдельного лица,

ни для целого народа. Как бы глубоко ни было падение человека или народа,
какою бы скверной ни была наполнена его жизнь, он может из нее выйти и
подняться, если {хочет}, т. е. если признает свою дурную действительность
только за дурное, только за факт, которого не должно быть, и не делает из
этого дурного факта неизменный закон и принцип, не возводит своего греха в
правду. Но если человек или народ не мирится с своей дурной
действительностью и осуждает ее как грех, это уж значит, что у него есть
какое-нибудь представление, или идея, или хотя бы только предчувствие
другой, лучшей жизни, того, что {должно} быть. Вот почему Достоевский
утверждал, что русский народ, несмотря на свой видимый звериный образ, в
глубине души своей носит другой образ - образ Христов - и, когда придет
время, покажет Его въявь всем народам, и привлечет их к Нему, и вместе с
ними исполнит всечеловеческую задачу.
А задача эта, т. е. истинное христианство, есть всечеловеческое не в
том только смысле, что оно должно соединить все народы {одной верой}, а,
главное, в том, что оно должно соединить и примирить все человеческие
{дела} в одно всемирное общее дело, без него же и общая вселенская вера
была бы только отвлеченной формулой и мертвым догматом. А это
воссоединение общечеловеческих дел, по крайней мере самых высших из `них,
в одной христианской идее Достоевский не только проповедовал, но до
известной степени и показывал сам в своей собственной деятельности. Будучи
{религиозным} человеком, он был вместе с тем вполне свободным {мыслителем}
и могучим {художником}. Эти три стороны, эти три высшие дела не
разграничивались у него между собою и не исключали друг друга, а входили
нераздельно во всю его деятельность. В своих убеждениях он никогда не
отделял истину от добра и красоты, в своем художественном творчестве он
никогда не ставил красоту отдельно от добра и истины. И он был прав,
потому что эти три живут только своим союзом. Добро, отделенное от истины
и красоты, есть только неопределенное чувство, бессильный порыв, истина
отвлеченная есть пустое слово, а красота без добра и истины есть кумир.
Для Достоевского же это были только три неразлучные вида одной безусловной
идеи. Открывшаяся в Христе бесконечность человеческой души, способной
вместить в себя всю бесконечность божества, - эта идея есть вместе и
величайшее добро, и высочайшая истина, и совершеннейшая красота

Истина есть добро, мыслимое человеческим умом; красота есть то же
добро и та же истина, телесно воплощенная в живой конкретной форме. И
полное ее воплощение уже во всем есть конец, и цель, и совершенство, и вот
почему Достоевский говорил, что красота спасет мир.
Мир не должен быть спасен насильно. Задача не в простом соединении
всех частей человечества и всех дел человеческих в одно общее дело. Можно
себе представить, что люди работают вместе над какой-нибудь великой
задачей и к ней сводят и ей подчиняют все свои частные деятельности, но
если эта задача им {навязана}, если она для них есть нечто роковое и
неотступное, если они соединены слепым инстинктом или внешним

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован