22 декабря 2001
125

ТРУДЫ



ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ

Станислав Лем.
Магелланово Облако


Перевод с польского Л.Яковлева
Серия `Бибилиотека приключений и научной фантастики`, М., `Детгиз` 1960
Sсаn&ОСR: Тhе Stаinlеss Stееl Саt (stееl_саt@росhtаmt.ru)





ВСТУПЛЕНИЕ

Свыше девяти лет назад двести двадцать семь человек, в числе которых
был и я, покинули Землю, держа курс за пределы солнечной системы. Мы
достигли намеченной цели и теперь отправляемся в обратный путь.
Наш корабль в ближайшее время разовьет скорость, превышающую половину
скорости света. Однако пройдут еще годы, прежде чем возникнет из мрака и
станет видна в самые сильные телескопы Земля, похожая на голубую пылинку
среди звезд.
Мы везем вам дневник экспедиции, содержащий массу фактического
материала, накопленного за время путешествия и запечатленного в механической
памяти наших автоматов, но еще не систематизированного и не приведенного в
порядок.
Мы везем вам научные труды неизмеримой ценности, созданные за время
полета. Они открывают невиданные, безграничные перспективы дальнейших
исследований в глубинах Вселенной.
Но в этом путешествии мы видели нечто более трудное и прекрасное, чем
научные открытия и проникновение в тайны материи. То, что нам пришлось
испытать, не в состоянии охватить никакая теория, не сможет зафиксировать ни
один самый совершенный автомат.
Я один. В моей каюте полумрак, сквозь который едва различимы очертания
мебели и небольшого аппарата. Внутри него мерцает крошечный, как крупинка,
кристалл: на нем будет записываться мой голос. Прежде чем начать свой
рассказ, я закрыл глаза, чтобы почувствовать себя ближе к вам. Несколько
секунд я вслушивался в беспредельную, нерушимую тишину. Хочется рассказать
вам, как мы преодолели эту тишину, как, уносясь все дальше от Земли,
становились все ближе к ней; как боролись со страхом, более жестоким, чем
страх, вызванный чем-то материальным, - со страхом пустоты, которая низводит
до искры и гасит каждое солнце, каким бы огромным оно ни было.
Я расскажу о том, как уходили недели, месяцы и годы нашего путешествия
и в памяти стирались самые дорогие, самые властные воспоминания, бессильные
преодолеть черную пропасть бесконечности. Как, ища точку опоры, мы в
отчаянии хватались за все новые дела и мысли; как исчезло и развеялось в
прах все, что казалось бесспорным и необходимым; как в поисках смысла нашей
экспедиции мы обратились к минувшим эпохам и лишь там, на трудном пути,
пройденном человечеством, нашли себя, а паша эпоха, отделяющая бездну
прошлого от просторов неведомого будущего, приобрела такую силу, что мы
смогли двинуться навстречу победам и поражениям.
Чтобы вы могли понять это хотя бы приблизительно, я должен заставить
вас ощутить хоть малую часть того бремени, которое давило и угнетало нас. Я
хочу провести вас за собой через долгие годы, наполненные мраком нустоты,
когда мы слышали в глубине корабля самое страшное из всего: бесконечное
молчание Вселенной. Видели, как вспыхивают и угасают солнца в небесах, то
черных, то багровых, слышали за стальными стенами вой раздираемых атмосфер
на встречных планетах. Я проведу вас мимо небесных тел, мертвых, или
населенных разумными существами, или таких, на которых только зарождается
жизнь.
К кому же из вас обращаюсь я, начиная рассказ о том, что довелось нам
испытать, о том, как мы жили и умирали?
Я хотел рассказать историю нашего путешествия моим близким: матери,
отцу, друзьям юности, людям, с которыми связан вещами такими мимолетными, но
такими весомыми, как шум деревьев, шепот воды, совместные мечты и голубое
небо, по которому ветер гнал облака над нашими головами. Однако, пытаясь
восстановить все эти образы в своей памяти, я понял, что не имею права
ограничиваться ими. Я люблю всех этих людей не меньше, чем прежде, хотя мне
теперь труднее выразить это чувство, но мой рассказ принадлежит не только
им: с течением времени, по мере того как увеличивалось расстояние,
отделявшее нас от Земли, ширился и рос круг моих близких.
Все эти годы из городов и селений, из лабораторий, с горных вершин, с
искусственных спутников Земли, с обсерваторий на Луне и ракет, скользящих в
межпланетном пространстве, миллионы глаз устремлялись каждую ночь в сектор
неба, где мерцала слабая звездочка, бывшая целью нашей экспедиции.
Когда нас поглотило пространство и, вырвавшись за пределы притяжения
солнечной системы, мы каждую секунду удалялись от Земли на десятки тысяч
миль, ваша память продолжала сопутствовать нам.
Что представляли бы мы собой в этой металлической скорлупке, окруженные
усыпанным звездами мраком, когда наша связь с Землей прервалась в
соответствии с законами физики, если бы не вера миллиардов людей в наше
возвращение?
Поэтому круг моих друзей охватывает близких и далеких, забытых и
неизвестных, родившихся после нашего отлета и тех, кого я не увижу больше
никогда. Вы все одинаково дороги мне, и в эту минуту я обращаюсь ко всем
вам. Надо было преодолеть расстояния, которые пришлось преодолеть нам,
вынести все, что пало на нашу долю, пережить подобно нам эти годы, чтобы
понять, как велико то, что объединяет нас, и как ничтожно то, что нас
разделяет.
В моем распоряжении немного времени. Я тороплюсь рассказать обо всем
случившемся, и мое повествование может быть иногда неясным, хаотичным. Но я
буду добиваться одного: показать вам, как события, над которыми, нам
казалось, мы были властны, привели нас к необходимости уяснить себе путь,
пройденный человеком с начала его истории.
Человек освоил путь к звездам, познал пространство я время, познал и
самые звезды, на которых он возник. Ничто не может противостоять ему. И чем
больше препятствий встречается на пути человека, тем больше проявляется его
величие. Даже звезды стареют и угасают, а мы навеки остаемся. Пройдут годы,
минет эпоха быстрого прогресса нашей цивилизации, перед человечеством
встанут новые трудности, и тогда люди оглянутся назад и вновь откроют нас,
как мы открыли великую эпоху прошлого.


ДОМ

Я родился в Гренландии, недалеко от Полярного круга, в той части
острова, где тропический климат сменяется умеренным, а пальмовые рощи
уступают место высокоствольным лиственным лесам. У нас был старый дом со
множеством сверкающих стеклами окон и веранд: такие строения часто
встречаются в тех местах. Окружавший его сад сквозь открытые почти круглый
год двери и окна проникал в помещения нижнего этажа. Непосредственное
соседство цветов, все ближе теснившихся к дому, причиняло нам много забот:
отец даже пытался бороться против чрезмерного, как он говорил, засорения
цветами, но бабушка, при поддержке мамы и сестер, одержала верх, и ему в
конце концов пришлось отступить на второй этаж.
У этого дома была своя долгая история. Построенный в конце ХХVIII века,
он стоял на автостраде, ведущей в Меорию; но, когда в этом районе воздушные
сообщения окончательно вытеснили наземный транспорт, дорога подверглась
наступлению со стороны леса, и место, где она когда-то проходила, можно было
отличить лишь по тому, что тут росли более молодые деревья.
Каким .дом был изнутри, я почти не помню. Закрыв глаза, я вижу его лишь
издали, сквозь листву деревьев. Это, впрочем, легко понять, потому что я жил
скорее в саду, где проводил большую часть своего времени. Там был
искусственный лабиринт из кустарников, у входа стояли на часах два стройных
тополя; далее начиналось хаотическое переплетение тенистых тропинок, по
которым надо было очень долго идти - вернее, бежать (кто же ходит степенно в
четырехлетнем возрасте!), - чтобы попасть в высокую беседку, обвитую плющом.
Сквозь просветы между листьями был виден весь лесистый горизонт. А на западе
в небо каждые несколько секунд взмывали огненные линии: от нашего дома до
ракетного вокзала в Меории было меньше восьмидесяти километров. Еще и
сегодня я с закрытыми глазами припоминаю каждый сучок, каждую ветку, которую
видел в этой беседке. Здесь я поднимался выше туч, плавал по океанам,
открывал новые планеты и живущих на них людей, был капитаном дальнего
плавания, водителем ракеты, астронавигатором и путешественником, потерпевшим
крушение в межпланетном пространстве.
С братьями и сестрами я не играл: слишком велика была между нами
разница в возрасте. Больше всего времени уделяла мне бабушка, и мои первые
воспоминания связаны именно с ней. После обеда она выходила в сад,
разыскивала меня в самых глухих зарослях и брала на руки. Вместе с ней я
всматривался в небо, пытаясь разглядеть маленький, розовый и круглый, как
пионы перед домом, самолет, на котором должен был прилететь отец. Я всегда
боялся, как бы он не заблудился в пути.
- Не бойся, глупыш, - говорила бабушка, - папа найдет нас: он летит по
ниточке, которая тянется из радиоклубка. - И она показывала на антенну,
серебряной тростинкой поднимавшуюся над крышей дома.
Я от удивления широко раскрывал глаза.
- Бабушка, там нет никакой нитки!
- Это у тебя еще очень маленькие глазки. Подрастешь - увидишь.
Бабушке было всего восемьдесят шесть лет, но мне она казалась
невероятно старой. Я думал, что бабушка была такой всегда. Она гладко
зачесывала седые волосы и завязывала их сзади тугим узлом, носила синие или
фиолетовые платья и не надевала никаких украшений, кроме узенького перстня.
Который носила на среднем пальце. Моя старшая сестра Ута сказала мне
однажды, что на кристаллике, вделанном в этот перстень, записан голос
дедушки, когда тот еще жил, был молод и любил бабушку. Это меня тронуло до
глубины души. Однажды, играя, я незаметно приложил ухо к перстню, но ничего
не услышал и пожаловался бабушке, что Ута сказала неправду. Та, смеясь,
пыталась уверить меня, что Ута говорила правду, а когда увидела, что я все
же не верю, поколебавшись немного, вынула из своего столика маленькую
коробочку, приложила к ней перстень, и в комнате послышался мужской голос. Я
не понял того, что он говорил, но был страшно доволен и очень удивился,
увидев, что бабушка плачет. Подумав немного, я тоже заплакал. Тут вошла мама
и застала нас обоих в горьких елезах.
При жизни дедушки (это было еще до моего рождения) бабушка занималась
разработкой проектов и моделей женских платьев. После его смерти она
перестала работать и переехала к своему младшему сыну - моему отцу. От
прежних лет у нее остались кипы папок с рисунками платьев. Я любил их
рассматривать - ереди них попадалось много удивительных, оригинальных
рисунков. Время от времени бабушка придумывала какое-нибудь платье маме, ее
сестрам, а иногда и себе. Это обычно было модное платье, из материала,
менявшего цвет и рисунок в зависимости от температуры воздуха. Я смеялся до
слез, пытаясь угадать, какого цвета будет материя и какой на ней появится
узор, если ее разостлать на солнце.
Отец мой был врачом, и ему приходилось отлучаться из дому в любое время
дня, а иногда и по ночам. Его любимым местом отдыха была веранда, где он
лежал, всматриваясь сквозь цветные стекла в облака. При этом он тихо
улыбался, как будто его радовала изменчивость их очертаний. Когда я играл
около дома, он иногда подходил ко мне, рассматривал с высоты своего роста
мои постройки из песка и потом молча удалялся. За столом он всегда был
немного рассеян, поэтому маме и бабушке часто надо было повторять слова, с
которыми они обращались к отцу; когда же собиралось более многочисленное
общество, например когда к нам приезжали его братья, он предпочитал не
говорить, а слушать других. Только однажды он удивил и даже напугал меня. Не
помню точно, при каких обстоятельствах я увидел по телевизору, как папа
оперирует больного. Меня немедленно удалили из комнаты, но у меня в памяти
запечатлелся какой-то страшный пульсирующий, кровавый предмет и над ним лицо
отца с мучительно напряженным взглядом.. Эту сцену я потом часто видел во
сне и боялся ее.
Отца по вечерам навещали его братья. Иногда они собирались все вместе -
это называлось `заседанием семейного совета` - и сидели до поздней ночи в
столовой под большим лилиодендроном, осенявшим их своими широкими листьями.
Я никогда не забуду своего первого выступления на этом совете. Однажды,
проснувшись среди ночи, я со страху начал плакать. Никто не приходил, и я в
отчаянии бросился бежать по темному коридору в столовую. Мамы в комнате не
было; мне захотелось влезть на колени к дяде Нариану, который сидел ближе
всех. Но, когда протянутые мной руки, как через воздух, прошли сквозь фигуру
дяди, я в ужасе, с отчаянным криком бросился к отцу. Подхватив на руки, он
долго успокаивал меня:
- Ну, ну, сынок, нечего бояться. Дяди Нариана в действительности здесь
нет: он у себя дома, в Австралии, а к нам пришел лишь с телевизитом. Ты ведь
знаешь, что (такое телевизор? Вот он, на столике. Когда я его выключу, то
дяди не будет видно. Вот - трак! - видишь?
Отец считал, что, если подробно разъяснить ребенку суть непонятного
явления, у него пропадет страх. Однако должен признаться, что до четырех лет
я не мог освоиться с телевизитами дядей, из которых Нариан жил в Австралии,
близ Канберры, Амиэль - за Уралом, а третий, Орхильд, - иногда в Трансваале,
а иногда - на южном склоне лунного кратера Эратосфен. Он был инженером и
выполнял какие-то крупные работы в межпланетном пространстве. Четвертый,
старший из братьев, Мерлин, жил на Шпицбергене, всего в тысяче трехстах
километрах от нас, и еженедельно по субботам являлся к нам собственной
персоной.
Теперь я должен рассказать вам об одном семейном предании, сочиненном
дедом и переходившем от одного поколения нашей семьи к другому. Моя бабушка
при всем богатстве ее ума и сердца отличалась исключительной рассеянностью,
что причиняло ей немало огорчений. Дедушка - не знаю, хотел ли он утешить
бабушку или сам действительно верил в то, что говорил, - утверждал, что
рассеянными бывают только талантливые художники. Исходя из этой теории,
бабушка с дедушкой ждали, что у кого-нибудь из их детей обязательно
проявятся выдающиеся способности художника, а когда эта надежда не сбылась,
дедушка внес в свою теорию поправку: способности передаются через поколение,
великими художниками будут не дети, а внуки.
Однако мои сестры не оправдали этого ожидания. Брат уже с детских лет
питал особое пристрастие к технике. У нас на крыше и до сих пор сохранилась
сконструированная им `воздушная кровать` - система вентиляторов,
выбрасывающих вверх такую сильную воздушную струю, что она свободно могла
держать на весу тело человека. Свои изобретения брат испытывал на мне,
впрочем без большого желания с моей стороны: висеть в объятиях воздушной
струи, имевшей силу урагана, было нелегко и не позволяло не только отдыхать,
но и просто дышать. Было ясно, что мой брат станет изобретателем.
Разочарованная бабушка решила, что художником - теперь уж наверное - будет
самый младший из внуков, то есть я. Поэтому, хотя я и доставлял родителям
немало забот, мне сходили, с рук многие проделки, за которые другой получил
бы подзатыльник.
Когда мне исполнилось три года, меня привели на склад игрушек; я этого
события не помню, но слышал рассказы о нем неоднократно. Ошеломленный
огромным количеством сокровищ, которые могли быть моими, я бегал по
зеркальному залу, хватал все, что попадалось под руку - модели ракет,
воздушные шары, радиоволчки, куклы, - и не только не мог расстаться ни с
одной из этих прекрасных игрушек, но набирал все новые. Наконец я с криком и
гневными слезами упал под бременем своего богатства. Бабушка начала что-то
говорить об импульсивном темпераменте артистов и художников, но точка зрения
отца была более прозаичной:
- Мальчишка просто дик, потому что вырос в лесу.
Высказав этот взгляд, он повернулся ко мне и полусерьезно сказал:
- Если бы ты родился в древности, то стал бы пиратом или
конквистадором.
Как я уже говорил, остальные дети в нашей семье были значительно старше
меня. Я еще только начинал читать по слогам, когда обе мои сестры окончили
курс метеотехники. Старшая, Ута, как-то рассказала мне о чудесных
возможностях ее профессии: когда она дежурила на местной климатической
станции, от нее зависела хорошая погода.
- А если бы ты не пошла на дежурство, что бы тогда было? - спросил я
ее.
- Тогда не было бы никакой погоды.
Не знаю почему, но из этого разговора я сделал вывод, что от Уты
зависит не только погода, но и вообще существование мира. Будучи уверен,
что, если бы не Ута, с миром произошло бы нечто ужасное, я преисполнился
уважением к сестре. Но вскоре она подарила мне прибор `Молодой метеотехник`,
при помощи которого я мог управлять движениями небольшой тучки. Тут во мне
проснулись смутные подозрения. Я хитро выспросил, зависит ли от сестры еще
что-нибудь, кроме движения туч и ветра. Не догадываясь, о чем идет речь, она
сказала, что не зависит, и потеряла в моих глазах авторитет могущества.
- Да-а? - протянул я. - Тогда знаешь что? Метеотехника никому не нужна.
Не знаю, как вам, женщинам, - великодушно добавил я, - но нам, мужчинам, как
раз нужны бури, ураганы, вихри, а не какой-то искусственный сладенький
климат.
Брат, который учился уже в четвертом классе, относился ко мне
пренебрежительно. А мне было шесть лет, и я горел неугасимой жаждой
приключений. В Меорию, во дворец детей, меня, как слишком маленького, еще не
пускали одного, хотя от нас до города было недалеко, а давали в провожатые
старшего брата. Он с презрением относился к инсценировкам сказок и, когда на
сцене происходили неслыханные чудеса, насмешливо подсказывал мне шепотом на
ухо, как развернутся дальнейшие события. Меня это очень огорчало.
Бывая в Меории, я останавливался у витрины каждого автоматического
магазина. Особенно сильно меня привлекали склады игрушек и кондитерские. Я
спрашивал маму, могла бы она взять себе все торты и все чудесные вещи,
выставленные в витринах.
- Конечно.
- Почему же ты не берешь все?
Мама смеялась и говорила, что `все` ей не нужно. Этого я не мог понять.
`Вот вырасту, - мечтал я, - тогда возьму себе и игрушки, и торты, и
вообще все. У меня будет целая ванна крема!`
Однако прежде надо было вырасти, и я всеми силами старался ускорить
этот процесс. Поэтому, когда ничего особенного не предстояло, я с
удовольствием уходил пораньше спать.
- И не стыдно тебе, такому большому мальчику, забираться засветло в
постель? - спрашивала мать.
Я хитро помалкивал: мне-то было известно, что во сне время проходит
быстрей, чем наяву.
На восьмом году я впервые попытался навязать свое мнение близким. Тогда
у нас обсуждался вопрос о том, как отметить приближавшийся день рождения
отца.
Вычитав в книгах что-то о древних властителях, я предложил построить
отцу королевский дворец, Надо мной посмеялись, и тогда я решил выполнить
этот план своими силами. Мама попыталась втолковать мне, что отцу дворец не
нужен.
- У него не было времени думать о дворце, - возразил я, - однако он,
наверное, обрадуется, когда у него будет дворец.
- Да нет же. Подарок не должен быть ни слишком маленьким, ни слишком
большим. Давным-давно, в древности, существовал обычай дарить друг другу
различные вещи, но теперь их дарят только детям, так как каждый взрослый
может иметь все, что захочет.
Я считал такое неравенство очень обидным. Взрослые могли получить все,
а что происходило, например, когда я за обедом стал настойчиво просить
третий кусочек торта? Однако, не желая противоречить матери, я промолчал.
- Позавчера в саду, - продолжала она, - у тебя на коленях заснула
собачка, помнишь? Тебе было неудобно, но ты не пошевелился, потому что не
хотел причинять ей неприятности. Тебе доставляло удовольствие то, что ты
делал для собачки, правда? Вот и отцу ты должен сделать что-нибудь такое,
что ему было бы приятно. Увидишь, как он обрадуется.
- Хорошо, - возразил я. - Но отец ведь не спит у меня на коленях.
- Допустим. Но зачем тебе шуметь и пускать фейерверк у него под окнами
вечером, когда он читает?
- Фейерверк я могу и не зажигать, - сказал я, - но этого очень мало.
От мамы я ушел задумавшись. В голове у меня дозревал проект
королевского дворца.
У нас, как и в любом доме, было много автоматов. Они производили
уборку, занимались хозяйственными делами, работали на кухне и в саду.
Садовые автоматы, которые ухаживали за цветами и деревьями, назывались
монотами. Монот первый был у нас еще при дедушке. Он часто сажал меня на шею
и носил, чего терпеть не могла наша овчарка Плутон. Впрочем, собаки вообще
не любят автоматов. Бабушка говорила, что все животные, как правило, боятся
автоматов, потому что не понимают, как может двигаться неживой предмет.
Мне тоже было неясно, почему автоматы двигаются и выполняют различные
поручения. Поэтому, прежде чем приступить к строительству дворца - а вести
его должны были наши автоматы, - я забрался с обоими монотами в самую глушь
сада и приказал одному из них разбить живот у другого, чтобы посмотреть, что
у него внутри. Автомат отказался повиноваться мне. Весьма рассерженный, я
разыскал самый большой молоток, какой только мог найти дома, и сам принялся
за работу, но не смог ничего поделать с металлической оболочкой автомата.
Увлекшись работой, я совсем забыл, что наступило время послеобеденного
отдыха отца, и бил молотком так, что грохот разносился далеко вокруг. Вдруг
я услышал над собой чей-то голос. Красный как рак, еле живой от усталости, я
поднял глаза и увидел отца, горестно качавшего головой.
- Если бы хоть часть этой энергии ты тратил на занятия! - сказал он и
отошел от меня.
Дворец отцу я так и не подарил.
Весной 3098 года мне должно было исполниться девять лет. Мама сказала,
что, если я буду вести себя хорошо, меня возьмут на Венеру. Первое
межпланетное путешествие! В оставшееся время я был примерным мальчиком.
Вечером накануне отъезда к нам собрались все дяди. Мама ознаменовала это
событие чудом кулинарного искусства - лунным тортом, изготовленным по
секрету от всех. Когда его поставили на стол, он зашумел, из кратера
появился крем и потек по шоколадным склонам.
Я втайне надеялся, что во время путешествия на Венеру с нами произойдет
катастрофа и мы, потерпев крушение, высадимся на какой-нибудь встречный
астероид. Чтобы не быть захваченным врасплох, я решил запастись на всякий
случай продовольствием: самым подходящим для этого мне показался торт. Я
стащил из кладовой огромный кусок его и спрятал на дно чемодана.
На следующий день рано утром мы отправились на ракетный вокзал в
Меорию. Полет на Венеру продолжался недолго и обошелся без всяких катастроф,
на которые я надеялся. Мне надоело глазеть на черное небо со смотровой
палубы. Разочарованный до крайности, я забился в угол каюты и, чтобы не
допустить порчи запасов, стал поедать свой торт до тех пор, пока мегафоны не
сообщили, что мы приближаемся к аэропорту Венеры. Последствия были печальны:
из всех впечатлений на Венере мне запомнились лишь боль в животе,
разрисованный цветочками и птичками кабинет детской поликлиники и толстяк
доктор, который, подходя ко мне, уже издали смеялся и спрашивал, как мне
понравилось у них на планете.
На другой день надо было возвращаться домой. Меня, заливавшегося
слезами, посадили в ракету. Я изо всех сил старался не показать, как тяжело
переживаю случившееся несчастье, над которым - этого я больше всего
боялся-будут смеяться брат и сестры. Поэтому на обратном пути я хранил
таинственное, мрачное молчание, которого, впрочем, никто не заметил. Так
закончилось мое первое космическое путешествие.


Не буду останавливаться на различных беспорядочно перемешанных
событиях, сохранившихся в памяти, как ненужные безделушки, с которыми трудно
расстаться. Я их хорошо помню, но не могу отыскать в себе ничего от ребенка,
которым я был когда-то. Что осталось у меня от всего этого? Любовь к
сказкам? Отвращение к тортам? Вот, пожалуй, и все. Но в этих мелочах,
случайно сохранившихся, скрыта тень затерянного где-то на самом дне моего
существа непонятного и недосягаемого мира, который изредка, вызывая улыбку
сожаления, возвращается ко мне с каким-то оттенком вечернего неба, с шумом
дождя, забытым запахом или видом затененного уголка.
Когда много лет спустя я вернулся домой, наш сад поразил и почти
испугал меня. Я узнавал каждую клумбу, каждое дерево, но там, где прежде
передо мной открывались целые страны, в которых происходили волнующие
события, теперь не было ничего. Обычный сад - с цветами, беседкой, яблонями,
кустарником... И каким маленьким было все это! Каким волнующим путешествием
был когда-то путь от дома до калитки, - куда более захватывающим, чем теперь
полет вокруг земного шара! А теперь, за несколько лет вся Земля стала для
меня меньше сада, в котором я провел детство. Исполнились затаенные
мечтания: я вырос и мог получить все, что хотел. Но об этом после.


МОЛОДОСТЬ

Мой мир расширялся. В него вошли братья моего отца. Как мне давно было
известно, самый старший из них, дядя Мерлин, изучает камни. Я сомневался, в
своем ли он уме: что интересного могло быть в камнях? Однако впоследствии
оказалось, что он умеет рассказывать о многом в тысячу раз более интересном,
чем сказки. В его устах плагиоклазы магмовых скал, хризолиты и меловые
мергели приобретали таинственные, романтические черты. При помощи яблока и
салфетки он умел показать, как возникают горные хребты, а когда рассказывал
о свитах лавы, которыми покрыты остывающие планеты, я видел небесных
гигантов, одетых в развевающиеся плащи из багрового пламени. Другой дядя,
Нариан, тот самый австралиец, который когда-то перепугал меня во время
телевизита, создавал искусственный климат на больших планетах, был
властелином метановых ураганов и повелителем бурь, вздымающих океаны
леденеющего углеводорода. А какие миры раскрывались в его рассказах! Он
говорил о летающем континенте Гондвана, об удивительном небе Юпитера,
похожем на опрокинутую чашу, в которой маленькое солнце светит днем и ночью,
об экваториальных пространствах Сатурна, на которые большую часть года
падает тень гигантских вращающихся колец, о своих юношеских экспедициях на
холодные спутники этой планеты, носящие имена, похожие на заклинания: Титан,
Рея, Диана.
И все же, хотя и с тяжелым сердцем, я изменил им обоим и решил пойти по
стопам третьего дяди - Орхильда. Зная, что дядя Орхильд бомбардирует атом, я
представлял его склонившимся где-нибудь в межпланетной лаборатории и
пытающимся поймать эту мельчайшую частицу материи. Что же оказалось в
действительности? Этот исследователь бесконечно малого занимался как раз
тем, что строил объекты, по своим размерам во много раз превосходящие любое
сооружение на Земле и даже самую Землю. Разве не было поразительно, что путь
в глубь Космоса, как и в.глубь атома, одинаково приводил к бесконечности?
Дядя Орхильд строил машину для бомбардировки атомов. Это было кольцо из
труб; магнитные поля ускоряли в нем нуклоны - снаряды, стрелявшие в ядра
атомов. Самый большой ускоритель ХХХ века представлял замкнутую окружность
диаметром в три тысячи километров: его изогнутая труба бежала по туннелям,
проложенным сквозь горные цепи, по мостам, пересекающим долины. Следующим
этапом мог быть, пожалуй, только ускоритель, опоясывающий весь земной шар.
Значит ли это, что конструкторы дошли до предела, через который невозможно
перешагнуть? Нет, возник совершенно новый замысел: было решено построить
новый гелиотрон в космическом пространстве. Мне казалось, что гелиотроп
должен был представлять собой кольцеобразную систему труб, плавающую где-то
между Землей и Луной. Но дядя Орхяльд вывел меня из заблуждения: основной
материал для конструкции - отличного качества пустота - имелся в избытке в
космическом пространстве. Ракетами были доставлены с Земли многие тысячи
магнитных установок. Они были так расположены в пространстве, что образовали
идеальную окружность. Что же делал дядя? Может быть, следил за этой работой?
Нет, он как раз занимался тем, что было между магнитными установками, то
есть пустотой. Значит - ничем? Вовсе не так. Из того, что он говорил о ней,
вытекало, что нет более богатого возможностями объекта, чем эта `пустота`,
через которую проходят электромагнитные поля - гонцы и посланники далеких
миров.
Он не наносил нам телевизитов, потому что при этом нельзя было влезать
на деревья, что он очень любил. Зато, когда он приезжал, мы взбирались на
одну из самых высоких яблонь в саду, усаживались в развилине между сучьями
и, грызя твердые яблоки, вели ожесточенные споры о фотонах - самых быстрых и
невесомых частицах материи. Было бесповоротно решено, что я стану
энергетиком космического пространства.
Но наступили летние каникулы 3103 года, и все изменилось. Мне
исполнилось четырнадцать лет и было разрешено совершать самостоятельно
экскурсии на расстояния в несколько сот километров.
Однажды я полетел на Гельголанд. Знаете ли вы этот маленький островок в
Северном море, древнюю базу и одновременно музей космических кораблей? Там,
среди стройных елей и выветренных доломитных скал, высится огромный ангар с
высокими окнами. В центре ангара, под сводами, нависшими над скоплением
подъемных кранов, напоминающими позвонки и ребра допотопного кита, стоят
рядами на покое огромные корабли.
Хранителем музея был краснолицый старик с окладистой бородой, в
которой, словно забытые, сверкали кое-где золотистые волосы. Я обнаружил его
в реакторном отделении одной из ракет. Он стоял в полной темноте над
кварцевыми ваннами, в которых некогда бурлил жидкий металл. Теперь здесь
царил запах пыли и ржавчины. Казалось, что во всем огромном сооружении,
кроме меня, нет никого. Я вздрогнул, увидев его, и спросил, что он тут
делает.
- Да вот смотрю за ними... чтобы не улетели, - ответил старик после
столь длительного молчания, что я начал сомневаться, ответит ли он вообще.
Он постоял надо мной - я слышал его напряженное, тяжелое дыхание - и
молча спустился по трапу.
С тех пор я стал все чаще посещать музей. Некоторое время отношения
между нами никак не могли наладиться: я пытался сблизиться со стариком, но
он, казалось, избегал меня, скрываясь в лабиринте кораблей. Потом он стал
отвечать на мои вопросы, вначале лаконично, с примесью сарказма, которого я
не понимал, но, по мере того как мы знакомились ближе, стал все более
разговорчивым. Постепенно я изучил биографии судов, находившихся в зале, и
многих других звездных кораблей, потому что он - я непоколебимо верил в это
- знал историю всех судов, какие когда-либо курсировали в пределах солнечной
системы за последние шесть веков.
На Гельголанде я гостил в семье дяди. По мере того как старик все
больше углублялся в недра своей, как мне казалось, неистощимой памяти, для
меня оставался загадкой лишь он сам: о себе он не рассказывал никогда. Я
предполагал, что он был капитаном межпланетного корабля или руководителем
крупных экспедиций, но не спрашивал об этом: мне нужен был именно такой
окруженный ореолом тайны человек.
У самого входа в зал, между колоннами, стояли четыре древние ракеты,
построенные на судостроительных верфях тысячу лет назад, - длинные тупоносые
веретена, хвостовое оперение которых напоминало стрелу. Первые две ракеты
лежали на покатой бетонной площадке, третья стояла, откинувшись назад. Ее
правый костыль касался края фундамента, левый, выпущенный лишь наполовину,
торчал в воздухе, подогнутый, как лапа мертвой птицы. Этот старейший
межпланетный корабль высоко задирал клюв, словно готовый к старту, который
почему-то откладывался, хотя его время уже наступило. Дальше лежали похожие
на трехгранных рыб ракеты, изготовленные в ХХII и ХХIII веках. Я вначале
думал, что все они выкрашены в черный цвет, но оказалось, что их заботливо
окутывал мрак, как бы стремясь из жалости скрыть ржавые пятна и вмятины на
боках.
Я хотел было сказать, что старик руководил моим осмотром ракет, но это
было бы неправдой. Мы вместе поднимались по крутым лестницам на узкую
металлическую галерею, откуда были видны ряды темных хребтов с зияющими
колодцами люков. Корабли освещались изнутри искусственным светом. Перед нами
открывались створки проходов, круглые люки, каюты, багажные отсеки и
межпалубные трапы. По ним мы спускались до самого дна трюмов, в которых,
по-старинному сверкая рубиновой смазкой, находились похожие на ножницы
подъемники шасси. По темным суживающимся туннелям, разделенным свинцовыми
предохранительными перегородками, мы добирались до атомных камер. У
почерневших стен, шероховатых от высокой температуры, развивавшейся в этих
камерах, стояли согнутые скелеты магнитов. Между ними когда-то проносились
осколки атомов, рождая силу и движение, теперь же все было покрыто пылью.
Во время наших прогулок старик становился хмурым и даже печальным.
Иногда он переставал замечать меня.
И, лишь когда, осмотрев все закоулки ракеты, мы возвращались в ее
центральные помещения, роли наши менялись.
Как я понял значительно позднее, он ждал, чтобы я, удовлетворив самое
поверхностное, крикливое любопытство, пожелал узнать вопросы более важные,
чем особенности древних атомных конструкций. Когда я познакомился со всеми
кораблями и побывал в их самых укромных уголках, настало время моего
учителя.
Старик как бы случайно встречал меня у входа. Мы проходили пустой,
обширный ангар, миновали неподвижные корпуса судов, возвышавшиеся на
несколько этажей с раскрытыми настежь люками, из которых веяло холодом, и
поднимались по гулким металлическим ступеням внутрь длинноклювого
серебристого гиганта, великого Астронавта, на поверхности которого время не
оставило следов. Подходя к центральной штурманской кабине, где на возвышении
между посеревшими экранами теле визоров и распределительными щитами
находилась рулевая аппаратура, старик как бы случайно останавливался и
начинал говорить - отрывисто роняя фразу за фразой, вначале с невыносимо
долгими паузами, затем все белее быстро и плавно. Потом он открывал двери
кабины управления, на потолке автоматически вспыхивали лампы, и тогда
начиналась одна из тех невероятных историй, которые на всю жизнь западали в
мое юношеское сознание.
Это был отрывистый рассказ о событиях, происходивших в древности, когда
полет на ближайшую планету был экспедицией в неизвестное, полной недомолвок
драмой с запутанным сюжетом, которая разыгрывалась в бесконечных
пространствах Космоса, между двумя мирами: Землей, оставленной, быть может,
навсегда, и таинственным, загадочным миром другой планеты. Это была легенда
о кораблях, которых сила притяжения заставила обращаться вокруг неизвестных,
не отмеченных на небесных картах астероидов, об отчаянной борьбе с мощным
притяжением планеты-гиганта Юпитера, о пределах выносливости экипажей и
прочности кораблей, сага о борьбе, о полетах в глубины Космоса и возвращении
оттуда.
Я помню рассказ об одном корабле. В его машинное отделение ударил
осколок распавшейся кометы, и корабль потерял управление. Двигаясь вслепую,
он уходил в бесконечное пространство, посылая по радио отчаянные сигналы о
помощи. На Землю эти сигналы поступали, отражаясь от Луны или какого-то
другого космического тела. Они были искажены и не давали возможности точно
запеленговать корабль. Шла неделя за неделей, сигналы становились все
слабее, пока, наконец, не умолкли навсегда.
Другой рассказ был о том, как пассажирская ракета прямого сообщения
линии Марс - Земля, возвращаясь в свой порт, не смогла миновать встреченное
на пути скопление космической пыли и по выходе из него была окружена
обращающимся вокруг нее пылевым облаком. Во время полета этот своеобразный
ореол не причинял ракете вреда, но стоило ей войти в пределы земной
атмосферы, как туча окружавшей ее пыли вспыхнула, и в несколько мгновений
ракета сгорела со всеми пассажирами и грузом.
Рассказывая эти истории, старик время от времени вставал с удобного
кресла, приближался к рычагам рулевого управления, протягивал руки, словно
намереваясь положить их на черные рукоятки. Иногда он умолкал и мрачнел, его
глаза рассеянно блуждали по каюте, как бы в бесплодных поисках того, что
должно было появиться именно в этом месте рассказа; и я вместе с ним начинал
видеть предметы, еще теплые от прикосновения рук астронавтов, пломбы
гравитационных предохранителей, торопливо сорванные в минуту опасности рукой
рулевого, слышал шаги вахтенного и, как и он, испытывал одиночество среди
звезд, мерцающих на черных дисках экранов. Раза два мной овладевало
беспокойство: мне показалось, что старик, излагая историю некоторых
экспедиций, отступает от установленной историей хронологии, но это скоро
прошло. Я поддавался его влиянию, закрывал глаза на неточности и
невероятность событий, о которых он рассказывал. Я верил ему, потому что
хотел верить. Я неясно ощущал, хотя и не умел этого выразить, что он
изменяет некоторые подробности только для того, чтобы более яркой стала
правда о тех, кто первым отправился в область вечной ночи.
Я решил стать астронавтом. Меня удивляло, как могло случиться, что я до
сих пор не замечал всей прелести этой чудесной, профессии. Я думаю, что
причина этого лежала главным образом в том, что один из разделов
межпланетных сообщений изучал мой брат, а наши отношения, выражаясь его
языком, языком инженера-электрика, были всегда `несколько перенапряженными`.
Когда я сообщил старому капитану о своем решении, он вначале не обратил
на это внимания. Его молчание больно задело меня. Однако через некоторое
время он сухо сказал, что таким астронавтом, какими были герои прошлых эпох,
я уже не смогу стать. Теперь нет доблестных экипажей, которым приходилось бы
бороться против метеоритных туч - этих лавин межпланетного пространства; нет
штурманов, прочерчивающих каждую ночь отрезок пройденного пути на картах
неба. Нет уже капитанов, без устали шагающих по металлическим палубам в тот
час, когда измученная команда забывается сном; нет вахтенных и рулевых,
устремляющих поверх звездных компасов свой .взгляд к звездам. Десятки тысяч
автоматически управляемых ракет кружат без людей по орбитам нашей солнечной
системы. Эти длинные поезда межпланетного пространства перевозят с планеты
на планету сырье, минералы, руду, машины. Если же на них и находятся люди,
то это пассажиры, привыкшие к чудесам путешествий и пользующиеся услугами
машин, которые следят за безопасностью полета.
Я робко заметил, что брат мой изучает астронавтику.
- Э, - пренебрежительно махнул старик рукой, - он учится строить
пилоты-автоматы. Это все равно, что назвать композитором человека, который
делает трубы для оркестра.
Я поспешил повторить это изречение брату.
- Сам ты труба! - ответил тот.
У отца был друг, профессор-астроном Мурах, с которым я поделился своими

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ И ZIР НАХОДИТСЯ В ПРИЛОЖЕНИИ
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован