30 марта 2004
1918

Варшава

Ах, боже мой! Мне захотелось пива!
"Дон Жуан". Байрон


I

Открываю глаза, рассматриваю трещины на высоком потолке. На улице гремит трамвай, останавливается, открываются двери. Звучит искаженный динамиком голос: "Следующая остановка - площадь Бядули".

Спрыгиваю с дивана, подхожу к окну. Старый красно-желтый трамвай трогается, дрожат провода. Из кафе "Глинтвейн" в сером сталинском доме выходит дядька в белой рубашке, поворачивает к военному кладбищу.

В квартире тихо. Иван Петрович и Вера Сергеевна - на даче. Мама - их двоюродная племянница, она попросила, чтоб я пожил у них на вступительных экзаменах.

Натягиваю синие вареные джинсы - поддельный "Levis" из Китая - и иду на кухню мимо запертых дверей в спальню и кабинет.

Большая кухня вся захламлена. Ведра с огурцами, пустые банки, пластмассовые крышки. На столе - кучка топинамбуров, земляных груш. Их выращивает на даче Вера Сергеевна. На вкус - как сырая картошка.

Включаю электроплиту с кривыми конфорками, ставлю чайник. За окном в зелени деревьев чирикают птицы.

Отрезаю кусок батона, намазываю вареньем. Капля стекает на стол, я вытираю ее пальцем.

На стене - календари на этот год, на девяносто первый и на девяностый. На девяностом улыбается стюардесса в пилотке. "Летайте самолетами Аэрофлота!"

Сыплю в чашку грузинский чай из квадратной пачки, наливаю кипяток. Несколько чаинок плавают на поверхности.

Захлопываю дверь, спускаюсь по широкой лестнице. По вечерам на площадке между вторым и третьим тусуется компания подростков, они поют под гитару Цоя и "Чайф". Мне слышно их, когда я зубрю устные темы по английскому.

У входа в иняз толпятся родители, громко разговаривают, машут руками. Внутрь их не пускают. На газоне лежат три чувака в костюмах. Рядом валяются их рюкзаки.

Показываю паспорт и экзаменационный лист дядьке с красной повязкой, прохожу в фойе.

К доске объявлений - не пробиться. Из толпы выбирается Аня из моей группы. Она пахнет духами и потом, губы накрашены ярко-красной помадой. Я говорю:

- Привет. Тебе что по диктанту?

- "Четыре". А тебе?

- Еще не смотрел.

- Ну ладно, пока. Удачи.

- Спасибо.

Проталкиваюсь к отпечатанным на машинке листам, нахожу свою группу, "А-15". Мне - "пять". Рядом разговаривают две девушки.

- Нет, я третий раз поступать не буду.

- И я тоже. Пошло оно все на фиг - только мозги сушить... Посмотри на эту козу - оделась, как будто в ресторан.

Они смотрят на загорелую девушку в кружевной блузке. Под блузкой - черный лифчик.

Спускаюсь в переход, захожу в "Энергию". В магазине - чужой, импортный запах. Пацаны лет по десять разглядывают видики: тридцать тысяч и дороже. Из аудиокассет самые дешевые - "Fuji" по двести.

В метро душно, воняет. Рядом со мной - два мужика. Один - лысый, с бородой, у другого - длинные седые волосы и закрученные кверху усы.

Седой говорит:

- Незалежнасть - гэта як божы дар для усих беларусау.

- Да, при всех минусах, это уникальный шанс. Хватит, пожили уже под поляками, потом под москалями. Надо становиться полноценной европейской страной.

- Няма нияких праблемау, Сяржук, нияких праблемау.

В переходе на "Октябрьской" захожу в новый "комок", говорю продавщице:

- Можно посмотреть вон те солнечные очки - за двести пятьдесят?

Она кивает, вытаскивает очки с круглыми стеклами из прозрачного пакета, подносит зеркало. Очки смотрятся классно. Я плачу и сдираю со стекла наклейку "ultraviolet protection".

В ГУМе - новый отдел: товары за СКВ. Джинсы, куртки, кроссовки. Над кассой висит "косуха" с красной подкладкой, на ценнике - "100$/15000руб.".

На улице, у палаток с канцтоварами, усатый мужик продает на разлив лимонад. Я даю ему три десятки, он льет напиток из полуторалитровой бутылки в пластиковый стакан. Я поднимаю глаза, смотрю через очки на небо. Облака кажутся серыми тучами.

II

Стою у окна. Дождь. По стеклу размазались капли. Дядька с портфелем открывает дверь "москвича-412". В комнате холодно, отопление включат только пятнадцатого октября.

Тети Нины, хозяйки, нет дома: с утра поехала в ларек к хлебозаводу за свежим батоном. На кухне болбочет радио, в туалете шумит вода.

Я не спеша сую тетради в рюкзак - первой пары сегодня нет. Ручка падает на пол, я наклоняюсь. Под столом - три пустых молочных бутылки и хлопья пыли.

На остановке - пацаны с ранцами и дед с мешком. Над пятиэтажками дымят трубы. Из-за магазина "Хозтовары" выезжает трамвай.

Я сажусь на продавленное сиденье, складываю зонтик, достаю из рюкзака тетрадь. Открываю устную тему "My Day Off" - "Мой выходной".

В переходе у таксофонов курит чувак в грязных джинсах.

- Слушай, можно тебя на минутку?

Я подхожу.

- Братан, ты здесь учишься, да?

- Ага.

- Понимаешь, такое дело... Пацаны вчера освободились, надо помочь. Рублей пятьдесят, а?

- У меня столько нету.

- А сколько есть?

- Пятьдесят, может, и есть, но мне на обед надо...

- Ладно, не жмись ты. Пацаны только вышли, а тебе - пожрать. Дай хоть десятку...

Я достаю кошелек, вынимаю бумажку со скачущим зайцем, отдаю ему.

- Ну, спасибо. Ладно, давай.

Он сует мне руку, я жму ее, поднимаюсь по ступенькам.

К институту движется народ. На пятачке у входа - толпа курящих.

Английский - в четыреста первой. Я - за последним столом. На стене накарябано ручкой: "Хочу устроиться на работу, телефон 71-91-03". Рядом надпись другим почерком: "Соси банан".

Впереди Карпенко говорит Рублевой:

- В воскресенье ходили на "Динамо", малому за курткой. Двадцать пять баксов, представляешь? В пятом классе пацан. А я заикнулась, что хочу дубленку, так они заныли - денег нет, денег нет...

- А мне мои железно пообещали новые джинсы. В эти выходные идем на "Динамо", но я сначала похожу по "комкам" - вдруг там что нормальное будет. Я летом купила в "комке" светлые джинсы, "ливайс". Почти как настоящие. Здесь, недалеко от института...

- За сколько?

- Не помню, это летом еще было. Тысячи полторы - максимум.

- А в каком магазине? В том, что прямо на проспекте?

- Нет, за "Тортами", знаешь? Пройти "Торты", кинотеатр "Мир", и в следующем доме...

Карпенко - симпатичная брюнетка с короткой стрижкой, а Рублева - уродка. Правда, фигура - ничего, особенно грудь.

Звенит звонок. Я поворачиваюсь к окну. На пятом этаже дома, где аптека, у окна стоит тетка. Я вижу ее каждый раз, когда у нас пара в этом корпусе.

Заходит Кузнецов. Ему лет двадцать восемь, в черном свитере и светло-синих джинсах.

Мы привстаем, садимся. Кузнецов подходит к окну.

- Все стоит тетя. Мы учились - стояла, теперь вот вы...

- Учиться хочет, - говорит Липатов. - Спик инглиш. Наверно, поступала в иняз раз десять и не поступила. Теперь вот смотрит и давится слюной.

Я открываю последнюю страницу полуобщей тетради, начинаю закрашивать клетки через одну.

Кузнецов садится за стол, смотрит на нас.

- Знаете, я утром делал два часа синхронного перевода... В общем, чувствую себя, как выжатый... апельсин. Так что, давайте поработаем в щадящем режиме. Мы же с вами на одной стороне, хотя формально и по разные стороны кафедры...

Некоторые улыбаются, отличница Трофименкова морщится.

- А вообще, сейчас для переводчиков лафа, можно сказать, - говорит Кузнецов. - Особенно с английским. Можно зарабатывать очень неплохо, в энное количество раз больше, чем, скажем, те, кто находится по эту сторону кафедры.

Он встает из-за стола, идет по проходу. У Голубовича вместо закладки - календарик с фотографией "мицубиси".

- Что, голубая мечта? - спрашивает Кузнецов. Голубович надувает губы, дергает плечами. - Тысяч десять зеленых стоит, не меньше.

Конкина спрашивает:

- Юрий Николаевич, а это правда, что со следующего года обучение будет на белорусском?

- Вообще, слухи такие ходят. От наших правителей можно ожидать чего угодно. То они, извиняюсь, Москве жопу лизали, то вдруг все стали ярыми националистами. Сейчас даже мультфильмы на белорусский переводят. Видели? Я вчера включил телевизор - там "Калыханка", и в ней мультфильм - на белорусском.

Конкина говорит:

- И как мы тогда будем учиться, если белорусский введут?

- Ну, как будем, как будем... Выучим. В школе все учили, вспомним, освежим... Будете знать еще один европейский язык, - Кузнецов хмыкает.

Мою руки холодной водой в туалете на втором этаже. Рядом курит препод с нашего факультета - он ведет у сто восемнадцатой группы. В костюме, белой рубашке, волосы стянуты в хвост. Он кладет сигарету на край раковины, вынимает из кармана калькулятор, начинает считать.

В буфете корпуса "А" беру две вареные сосиски с остывшим пюре и стакан томатного сока. Плачу восемьдесят три рубля, сажусь за стол. На нем - три пустых стакана и тарелка с целлофаном от сосисок.

В углу какая-то группа празднует день рожденья. На столе - торты и бутылки лимонада.

- Позвольте мне поднять этот бокал за нашу Марину, - говорит волосатый чувак. - Умницу, красавицу, спортсменку. Вот разве что уже не комсомолку. Зато, в прошлом, само собой, пионерку...

Все хохочут, чокаются лимонадом.

Я разламываю вилкой сосиску.

* * *

Захожу в ЖЭУ рядом с домом. В коридоре горит тусклая лампочка. Мужик курит сигарету без фильтра, у ног - деревянный ящик с инструментами. В углу свалены лопаты и метлы.

Иду по коридору, упираюсь в дверь, открываю. Еще коридор. Несколько дверей. На одной - табличка "Начальник ЖЭУ". Я стучусь, заглядываю.

- Здрасьте.

За столом - тетка в черной телогрейке, читает "СПИД-Инфо". На полу - обогреватель с раскаленной докрасна спиралью. Я захожу, закрываю дверь.

- Ты по какому делу?

- Насчет работы. Я - студент, хотел бы устроиться дворником.

- А где учишься?

- В инязе.

- Иногородний?

- Ага.

- А откуда?

- Из Могилева.

- Стипендию что, не платят?

- Платят, но мало...

- Да, это раньше можно было жить на стипендию... Что, и родители не помогают?

- У них самих не особо... Да я и не хочу, я лучше сам заработаю.

- Сам, говоришь, заработаешь?

Я киваю. Тетка кладет газету на стол. В центре страницы - фотография голой девушки.

- Это ты, конечно, молодец, что хочешь сам заработать. Не то что некоторые - только им пить да гулять.

Она достает из пачки "ВТ" сигарету, наклоняется, прикуривает от спирали, пододвигает пачку ко мне.

- Нет, я не курю.

- Тоже молодец. Хороший парень - сразу видно. Но помочь я тебе не могу. У нас все места забиты, никто не уходит - у некоторых жилье наше, нельзя уходить. А у кого свое, все равно не уходят - сейчас с работой тяжело, никуда не устроишься. Так что...

- Ладно, спасибо.

- Не за что.

* * *

Пьем пиво в кафетерии булочной - я, Липатов и Голубович. Липатов в "косухе", черных джинсах и грубых ботинках. Он слушает только "Депеш мод". Голубович - в простой серой куртке.

- Хорошо вчера погудели, - говорит Липатов. - Пошли с моей герлфренд в кабак, посидели. Тысяча двести. Вся стипендия, короче. Проводил ее, потом пипла знакомого встретил, раздавили ботл рашен водка. Утром еле встал...

Липатов морщится, отпивает пива. На стойке - серые бумажки от пирожных, обсыпанные крошками.

Голубович отставляет бутылку, кусает заусенец на пальце и говорит:

- Ну, я вообще тоже с пацаном вчера, корешем своим... Зарулили в кафе, по сто водки...

- Ты ж говорил - дома сидел, футбол смотрел, "Барселона" - ЦСКА?

Я спрашиваю:

- А кто выиграл?

Голубович краснеет.

- Так это после футбола уже...

Голубович смотрит на свои пальцы, они вымазаны шариковой ручкой. Он поворачивается ко мне.

- Ну что, нашел работу?

- Не-а. А ты?

- Тоже пока голяк. Дал объявление в "Экспресс-газету": "Студент ищет работу в свободное от учебы время". Звонит какой-то хрен, говорит: есть работа - продажа курток "аляска". Он их шьет, а я должен выкупать за свои бабки и продавать на базаре. Я его послал, конечно, - Голубович отхлебывает пива. - Вот устроиться б на валюту на Комаровке. Это, блин, работа, я понимаю... Липа, ты кого-нибудь знаешь, кто там работает?

- Одного знаю - он в сорок шестой учился. Вместе на УПК были, а летом "косухи" брали в ГУМе. Коммерческий отдел тогда только открыли, и в нем - "косухи" по пятнадцать штук. По сто баксов, короче. Потом, в августе, бакс скакнул, а они цены поднять не успели, лоханулись. И "косухи" стали уже не по сто, а по семьдесят - если рублями. Он мне позвонил, мы поехали, взяли.

Я спрашиваю:

- А он что, тоже от "Депеша" тащится?

Голубович говорит:

- А ты с ним можешь побазарить - ну, насчет того, чтобы устроиться на валюту?

- Побазарить, конечно, можно, только сам понимаешь: все туда хотят. Знаешь, сколько кэша приходит? Платишь в день двадцать баксов за место, а остальное, что заработал, твое.

Лицо Голубовича напрягается, он прищуривает правый глаз, трогает подбородок.

- Двадцать баксов в день? Ни фига себе... А сколько он тогда зарабатывает?

- Это тебе никто не скажет. Знаю, что до хера. Музыкальный центр себе взял за четыре сотни, на автоматах играет, в кабаке сидит почти каждый вечер.

- Блин, везет же людям... Ты с ним поговори, ладно?

- Сказал, поговорю - значит, поговорю.

* * *

Комитет по делам молодежи - в бывшем райкоме комсомола. Вахтер не отрывает глаз от книги "Подозрение. Современный зарубежный детектив".

Я стучу в дверь с табличкой "Приемная", заглядываю. Секретарша печатает на машинке.

- Извините, а куда насчет работы? Я студент...

- В триста двадцатую комнату.

На дверях - таблички. ООО "Импэксторг". МП "Унимакс". ООО "Валерия". На триста двадцатой таблички нет, только номер.

Стучу, открываю дверь, захожу.

Темно, занавески задернуты. Толстый чувак играет на компьютере в футбол.

Не глядя на меня, он говорит:

- Подожди, я сейчас.

По зеленому экрану бегают синие и белые фигурки игроков.

Больше в комнате никого нет. У стены - еще два стола с компьютерами, в углу - пустой застекленный шкаф.

- Есть! Сделал немцев! - орет чувак.

- Я насчет работы. Студент, хотел бы в свободное время...

Чувак машет рукой.

- Бесполезно. Таких, как ты, знаешь, сколько? Некоторые сами ходят по фирмам, просятся на работу. И все бесполезно.

- А что тогда делать?

Чувак хохочет.

- Снять штаны и бегать. Ладно, это так - шутка. Ты взрослый человек, должен понимать - все хотят зарабатывать. Кстати, где ты учишься?

- В инязе.

- Ну, тебе и карты в руки. Какой язык, английский?

- Да.

- Так чего ты тогда это самое? Дай объявление в газету - уроки там, переводы... Это сейчас всем надо...

- Я еще на первом курсе...

- Ну, тогда да... - Чувак пожимает плечами. - Придется посидеть пока на бобах. Ничего не могу предложить.

- Понимаю.

- Ты не психуй. Заходи еще или звони - тридцать пять ноль пять пятнадцать. Вдруг что-нибудь появится. Мы, это, стараемся держать руку на пульсе.

- Ладно. Спасибо. До свидания.

- Пока.

* * *

Сижу в читалке иняза, в углу, за последним столом. Пишу упражнения из грамматики Аракина. За столом передо мной - девушка и волосатый чувак.

Она спрашивает:

- Поедешь на эти выходные домой?

- Не-а. Что там делать? Лучше здесь в общаге потусоваться, бухнуть.

- Я тоже буду в эти выходные пить. Надоела учеба, все вообще надоело.

- И с кем это ты будешь пить?

- Не скажу, - девушка улыбается. - Ты все равно не знаешь - они из моей гимназии.

В упражнении надо вставить артикли, кто-то уже вписал их шариковой ручкой. Я механически, не думая, переписываю предложения в тетрадь.

Волосатый встает из-за стола, отодвигает стул. Сиденье дребезжит. Он наклонятся к девушке, она целует его в щеку. Волосатый идет к выходу.

Я смотрю в учебник. Писать второе упражнение лень. Девушка что-то тихонько напевает.

На столе шариковой ручкой переписан текст песни "Наутилуса" "Я хочу быть с тобой", все куплеты и припев.

Я отдаю учебник библиотекарше, забираю студенческий, выхожу из читалки, хлопнув стеклянной дверью.

На улице дождь. Я раскрываю зонтик. В одном месте ткань оторвалась от спицы, в дырку затекает вода. На серой стене дома написано баллончиком: "2-12-85-06. Это мой номер".

Сижу под компостером, держу наготове талон. Толкнув меня коленом, подсаживается мужик. Я поворачиваюсь, смотрю на него.

Он говорит:

- Я сам - с Киева. Работаю на автобазе. Приехал сюда взять "газон" - договорился в военной части, около моста. Знаешь?

- Не-а.

- Ну и нечего тебе там знать.

- Может, и нечего.

- Отдал триста тысяч. Слышал? Триста тысяч. Это тебе не хуй собачий! Ни расписки, ни говниски. Отдал - и все, под честное слово.

- А если кинут?

- Как "кинут"?

- Ну, не дадут машину. Скажут - мы тебя не знаем.

- Как это - "не знаем"? Это что б такое было? Вообще хер знает что.

- А разве сейчас не хер знает что?

- Не, пацан, это еще жить можно. Вот после войны было - вообще пиздец. Люди падаль жрали...

Мужик смотрит на меня. У него загорелое лицо, шрам на губе и красная сетка сосудов на щеках.

Он наклоняется к моему уху и шепчет:

- А вообще, скажу тебе по секрету, - у меня в номере еще пятьсот. Во как!

Трамвай останавливается. Мужик выходит, заходит чувак в кепке, достает "корочку" контролера.

- Готовим талоны на контроль.

Пассажиры кидаются пробивать талоны. Я сую свой в щель компостера. Контролер подскакивает ко мне, я успеваю нажать на рычаг.

- Что, самый умный?

Я протягиваю ему талон.

- Не пойман - не вор.

- Я тебе сейчас покажу "не пойман - не вор". Сидит под компостером, думает - я не вижу.

- Но вот же талон, пробитый.

- А мне все равно, пробитый или нет. Ты когда его пробил? Безбилетным считается пассажир, который до следующей остановки не пробил талон - так в правилах сказано. - Он кивает на табличку под стеклом, на кабине водителя. - Так что плати штраф - двести рублей.

- У меня нет, я студент.

- А мне какое дело, кто ты? Сейчас отвезу на конечную и сдам в милицию.

- Сдавайте. Вот у меня талон.

- Смотри, где твой талон. - Он рвет талон и кидает на пол. - Ну-ка на выход.

Трамвай отъезжает. Контролер прячет "корочку" в карман. Он старше меня года на два. Над верхней губой - редкие черные волоски.

- Ну что, поговорим?

- О чем?

- Сейчас увидишь.

Удар кулаком в живот. Я приседаю. В лицо летит ботинок. Я уклоняюсь, падаю, вскакиваю. Он хватает меня за куртку. Я вырываюсь, бегу. Оглядываюсь.

Контролер спотыкается, падает, орет:

- Еще раз поймаю - готовься!

Тетя Нина сидит на кухне, читает книгу "Анжелика и король". Я ставлю чайник на плиту.

- Ну, што там, у институте?

- Ничего, все как всегда. А что у вас нового?

- Ай, малако апять падаражала. И масла, и смятана. Как жыть, Володя, ты мне скажы, а?

Я пожимаю плечами.

- Мая пенсия - тысяча. Ну, ты даеш васемьсот за квартиру. А што щас на гэтыя грошы купиш, а? Да, я уборщицай усю жизнь рабила, зарплата малая - сначала на камвольнам камбинате, патом у гастраноме. А муж мой, Саня, памёр у том гаду - трынадцатага наябра буде гадаушчна. У яго и пенсия добрая была, и рабиу ящо - у ахране. А тяпер мне што? Усё гэтые паляки паганые зрабили - Шушкевич и Кебич. Ня любять яны беларусау...

- А детей у вас нет?

Она машет рукой.

- Дочка адна, тры гады, як завербовалась на север, жыве там у этай мерзлате, мне и не пиша дажа. Што яна есть, што няма...

Чайник закипает, я сыплю в кружку заварку, наливаю кипяток, открываю старый холодильник "ЗИЛ". Внутри воняет прогорклым маслом. Я достаю кусок вареной колбасы.

- Вот вывучышся, станет рабить, многа зарабатывать... - говорит тетя Нина. - А я скора падохну. Забяры меня к себе, Саня, а? Как я тут без тябе адна? - Она плачет.

По стеклу молотит дождь. Светятся окна домов. Уличные фонари не горят: экономия.

* * *

Кузнецов заходит в аудиторию, садится на стул, закинув ногу на ногу.

- Вам повезло, можно сказать. Или наоборот - не повезло. Фор хум - хау, как говорят студенты, не знающие английского. Короче, из-за того, что в институте нет отопления, занятия отменяют до конца недели. То есть, вас ждут пятидневные каникулы. Радуйтесь. Иногородние могут навестить своих родных и близких, остальные - весело провести время в столице нашей независимой республики.

До электрички - полчаса. Я беру в вокзальном буфете чай. Стакан помечен белой краской, залог - десять рублей. Следующий в очереди - лысый мужик в кожаной куртке. Он достает кошелек, полный долларов и белорусских, вытаскивает "медведя", сует буфетчице.

- Бутерброд с колбасой и чай.

Подают электричку. Плохо одетые люди со скучными лицами кидаются занимать места, отталкивая друг друга. В дверях образуется давка.

Я захожу одним из последних. Все сиденья заняты.

По вагону, расталкивая стоящих, идет бухой солдат в расстегнутой шинели. Он наклоняется мне к уху, от него пахнет водкой.

- Выпить ни хуя нет?

Я мотаю головой.

- Ты не сцы, я заплачу. У меня бабки есть.

Он показывает комок смятых "зайцев". Я опять мотаю головой. Солдат идет дальше.

За окнами темно. Мужик в дождевике встает, снимает с полки рюкзак, идет к тамбуру. Я сажусь на его место.

Свет тусклый. В окнах ничего не видно, кроме нерезких искаженных отражений. В углу вагона сидит на полу бомж. Рядом - его хозяйство в пластиковых пакетах и коробке от бананов.

С лязгом открывается дверь, заходит мужик в светло-синей форме.

- Приготовили билеты для проверки.

Я вскакиваю, хватаю сумку, бегу к другому выходу.

В тамбуре курит дед в зимней шапке. Электричка тормозит, двери открываются. Я выпрыгиваю.

Темнота. В будке станции светится окошко кассы. Я бегу вдоль электрички в ту сторону, откуда пришел контролер, вскакиваю в следующий вагон. Двери закрываются, электричка трогается. На стекле в двери набита через трафарет надпись: "Не прислоняться".

На сиденье напротив меня - мужик. Лет сорок пять - пятьдесят, морщинистое лицо, лысина прикрыта клоком волос, из ушей торчат седые волоски. На полу - пустая бутылка от водки.

Мужик говорит:

- Вот ты, наверна, студент?

- Ну, студент.

- Значит, умный, должен ва усём разбираться. Ня то, што мы - старые...

- Ни в чем я не разбираюсь.

- Ладно, ты не эта самае. Ты знаешь, пра што я гавару. Вот ты мне абъясни, што эта робится? Я ни хера не магу нанять. А ты?

- Что вы имеете в виду?

- Ты мне мозги не еби... Што эта за блядство, а? Адни спекулянты, и больше ни хера. Купиу за капейку - прадау за рубль. Как эта, ты мне абъясни. Адин, блядь, усю жызнь работае, как Карла, и ни хуя денег нет, а эти, бля - купиу за капейку, прадау за рубль...

- А что тут такого? Каждый может этим заняться. Даже вы, например.

- Ты што, дурной?

- А что такое?

- Не, ты, эта самае, извини... Ну, выпили, ты панимаеш. И не панятна ни хуя. Раньше жыли... Усе было панятна, палучыу двести рублей у месяц - и харашо, а сейчас не знаеш, сколька этих бумажек нада... Ерунду зрабили - белки на деньгах, зайцы... Ленин там, Крэмль - эта ладна, а то зайцы... А чего сейчас па радио гаварят "паважаныя спадары"? Вот ты мне объясни, чего эта я - и "спадар"? Был усю жызнь таварищ, а сейчас, на хуй, спадар. Раньше Масква была сталица, и усе знали, а тяпер? Тяпер што, Минск - столица? Гауно этат Минск, гауно. Ну што, ты мне абъясниш?

- А что я могу объяснить?

- Не можаш - тагда сиди и не пизди.

* * *

Родители кормят меня картошкой с сардельками. Я жую и рассказываю:

- Ну, учеба как учеба. Фонетика, грамматика, практика языка. Потом всякие другие предметы - логика, история, психология...

Мама спрашивает:

- Тебе хоть интересно?

- Ну так...

Папа говорит:

- Да, не повезло тебе - в такое время учиться в другом городе. Надо было поступать здесь, у нас - все бы намного проще было...

Мама недовольно смотрит на него.

- А что ты как отец сделал, чтобы ему там легче было, а?

- А что я мог сделать? Захотел - поехал учиться. А мы - чем сможем...

- И чем ты сможешь, хотела бы я знать? Слава богу, что поступил на бесплатное, а если б не прошел... Где взять сорок тысяч в год? И так всю сберкнижку на репетитора отдали. Поступить - поступил, а как он там жить будет, не представляю себе.

- Все живут, не один я приезжий. Найду работу...

- Много ты нашел? Сейчас кругом сокращения, да и студентов брать не хотят. Лучше думай про учебу, на жизнь мы тебе будем давать.

- Не надо мне денег. Сам заработаю.

Отец поддакивает:

- Правильно говоришь. Надо быть оптимистом. А ты, Лариса, так не настраивай его, что все плохо...

- Вот я вижу, какой ты всю жизнь оптимист. Живем в этом дурном районе, где одни уголовники и ворье. Сто раз говорила - давай поменяемся с доплатой на центр или, хотя бы, на "Мир-два" какой-нибудь. Еще года три назад, до всех этих повышений, можно было за тысячу доплаты поменяться на нормальную квартиру. Надо было сэкономить на чем-нибудь, телевизор новый не брать... А теперь уже точно до конца жизни здесь будем...

- Ничего, сын будет хорошо зарабатывать - купит нам новую квартиру. Да, Володя?

Я молчу.

- Купит, жди - не грусти. Хоть бы сам без работы не сидел после института. Такое все нестабильное... Не знаю, куда мы катимся...

- Ладно, ты парня не пугай. Пусть учится. А мы поможем - хрусталь вон продадим.

- Не дам я тебе его продавать - еще, может, на хлеб придется менять. Раз завертелось - не остановится. Хоть бы гражданской войны не было...

* * *

Утро. Встаю с дивана, подхожу к окну, смотрю на желтые деревья с остатками листьев. По улице Куйбышева ползет забрызганный грязью троллейбус. У подъезда Генка со второго этажа, бывший футболист "Днепра", базарит с приятелями-алкашами.

Иду на кухню, набираю из крана воды в стакан, пью. На столе - записка: "Сходи за хлебом. Мама".

У входа в гастроном, почти закрывая дверь, припаркован зеленый "форд" с проржавевшими крыльями. На заднем сиденье - две девушки, лет по шестнадцать. Тетка, обходя машину, злобно смотрит на них. Они показывают ей языки.

Из магазина выходит Гурон. На нем - спортивные штаны с четырьмя полосками по бокам, расстегнутая кожаная куртка, свитер "Capuchon". На свитере болтается толстая золотая цепь. В одной руке - открытая бутылка "жигулевского", в другой - еще две. Я не видел его больше года.

Он машет мне бутылкой с пивом.

- Привет, Вован!

- Привет.

- Смотри - моя тачка. Всего пятьсот баксов - из Польши пригнал. А тачила еще заебись, самое то. Ты не смотри, что такой видон, - это надо подделать. Поехали кататься.

- Мне в магазин надо, за хлебом...

- Кинься ты - за хлебом. Потом купишь свой хлеб. Садись.

- Ай, неохота.

- Ну ладно, давай.

- Давай.

Сижу на кухне у Антона. Он поступил в машиностроительный, на платное. Специальность - "Коммерческая деятельность на рынке товаров и услуг".

Антон рассказывает:

- Учиться буду, можно сказать, бесплатно. Папаша добазарился с одним председателем колхоза, это - его кореш. Колхоз будет за меня платить - типа, за подготовку специалиста.

- А что потом? Ехать работать в тот колхоз?

- Какой колхоз, ты что? Бабки у них все равно казенные, не жалко. Куда захочу, туда и устроюсь.

- А куда ты хочешь?

- Там будет видно. У нас в группе, прикинь, некоторые - уже бизнесмены. Фирмы или киоски свои.

- На фига им тогда учиться?

- Как - "на фига"? Чтоб диплом был.

- А что в дипломе - "коммерсант"?

- Наверно.

- Знаешь, кого сегодня видел? Гурона.

- А кто это?

- Ты что, не знаешь? До девятого с нами учился... А, ты ж к нам в десятый пришел...

- Да, недавно было два года, как переехали.

- Не жалеешь, что свалил из Клайпеды? Там сейчас, наверно, лучше, чем у нас...

- Везде хорошо, где нас нет. А Гурона этого я наглядно знаю. Такая рожа противная, тупая, да?

- Ага. Он тачку пригнал из Польши, "форд" старый.

- Рэкетир, значит. Их целая бригада с нашего района ездит, я знаю. Семьдесят четвертый, семьдесят третий год. Зарабатывают пацаны неплохо, только все это рискованно...

Антон берет из пачки "Столичных" сигарету, щелкает прозрачной зажигалкой.

Я смотрю в окно. Двор засыпан опавшими листьями. Вокруг турников бегают дети. На лавке сидят две бабки в пальто и пуховых платках.

Антон говорит:

- Я вообще завтра в Москву собираюсь на день. Если хочешь - поехали со мной.

- Зачем?

- Как "зачем"? Закупиться. Там все дешевле, чем у нас, кроме простой жратвы, - молока там, сметаны, творога. Некоторые возят в Москву, продают. Но мне сказали, что все это - говно, лучше оттуда возить.

- Что возить?

- Например, "сникерсы". Привезти и положить в киоск на реализацию. В "машинке" есть один препод, Сташенко. Он - папашин хороший друг, ну и хочет этим заняться. Но так, чтобы только бабки давать, а ездить буду я.

- И как это будет?

- Система такая: я беру у него бабки на товар, еду в Москву, набираю "сникерсов", привожу, разношу по киоскам - он меня сведет с мужиками, у которых киоски в центре, на Первомайской. Товар продается, и он мне дает часть своего навара. Кроме того, я могу еще у родоков взять бабок и на них купить товар - с него весь навар будет мой.

- А билет он тебе купит?

- Не-а. Билет и все расходы в Москве - за свои. Но это - копейки. Билет до Москвы туда-обратно - рублей пятьсот. Возьми у родоков денег - за день заработаешь пару штук.

- Мне в понедельник надо быть в Минске - на занятия.

- Ну и будешь в понедельник. Мы утром в воскресенье приезжаем, а вечером поедешь на Минск.

* * *

В вагоне холодно. Под потолком - тусклая лампа. Через проход, на боковом, сидит тетка в зеленом пуховике. У нее под ногами - две большие сумки.

За перегородкой разговаривают два мужика.

- Ну что, товар сдал?

- Само собой. Время такое - надо крутиться.

- Да, не говори. Сейчас ребенку день рождения сделать, без выпивки - надо как минимум пятьдесят тысяч. Ну, я имею в виду - нормально сделать, чтобы не обсерали потом.

- Не то что раньше было. Я в восемьдесят девятом взял видик - и сразу отдал кенту знакомому, они там фильмы крутили, видеопрокат у них был в дэка жэдэ. Все удивлялись - не работаю, а деньги есть. Это потом уже забрал - пацан подрос, надо было ему мультфильмы всякие, "Том и Джерри"...

Антон отодвигает желтую шторку с синими буквами "Могилев", она падает на столик. Он возится, прицепляет ее на место.

Напротив нас девушка ест шоколадку, отламывая по дольке. Рядом с ней дремлет дядька в плаще.

Девушка вытирает руки носовым платком, берет со стола пачку "Bond", зажигалку, встает, идет к тамбуру.

Я спрашиваю Антона:

- Что, может, подколемся?

- Не, неохота. Не стоит у меня сегодня на это дело. Я смотри, что думал: можно нормально подняться, если телеканал открыть. Реклама, знаешь, какая дорогая? Сто долларов - минута, как минимум. Посчитай - даже если час рекламы в день, то это - шесть штук. Ну, там расходы, конечно, но если и три штуки чистыми - тоже нормально. По штуке баксов на человека, если на троих делить, прикидываешь?

- А самому что делать?

- Как "что делать"?

- Ну, если деньги будут сами капать за рекламу...

- А ничего. В институт ходить, например - диплом получать. Представляешь, какой крутняк - в институт на тачке ездить? У нас некоторые ездят, но тачки побитые, бэушные - "бээмвухи" или "мерсы". Говно, короче.

Девушка возвращается, протискивается мимо мужика, садится, кладет сигареты и зажигалку на стол.

Антон спрашивает:

- А тебя родоки без вони отпустили?

- Скажешь тоже - без вони. Уперлись рогом: никуда не поедешь, мы тебя и так не видим, а тут еще в Москву эту криминальную... Я сказал, что тогда вообще приезжать не буду. Что, может, давай стелиться?

Антон кивает.

Я снимаю с третьей полки свернутый тюфяк с подушкой внутри. Сыплются мелкие перья.

Открываю глаза. Свет не горит. Поезд стоит, хлопают двери. По вагону идут два таможенника. Они глядят на меня и проходят дальше.

Стоим в очереди в туалет. За нами - два вьетнамца в военных рубашках без погон. Лица помяты, в волосах - перья из подушек. В окне мелькает платформа. Станция "Голицыно".

Туалет открывается, выходит полная девушка в белой майке, без лифчика. Выделяются соски ее грудей.

Я захожу в туалет, закрываю дверь на задвижку. В открытое окно дует ветер.

Белорусский вокзал. Тетки держат куски сыра, пачки творога, банки сметаны. Мы переходим дорогу, сворачиваем во двор.

Садимся на лавку в беседке, я расстилаю газету. Антон достает две бутылки "жигулевского", черный хлеб, сало, вареные яйца - они раздавились, скорлупа потрескалась.

Из подъезда с кодовым замком выходит блондинка в короткой кожаной куртке, мельком смотрит на нас, идет к белой "тойоте". Она щелкает брелком, открывает дверь, садится.

Антон говорит:

- Прикинь, какая тачка.

- И тетя тоже ничего.

Я разрезаю сало перочинным ножом.

К раздвижной двери вагона прислонились два хиппана в черных пальто, с повязками на головах. У одного волосы сбоку заткнуты за повязку. Оба что-то читают в общих тетрадях.

Я спрашиваю Антона:

- До какой нам станции?

- "Китай-город".

- А он тебе точно объяснил, где этот "Марс"?

- Да. У Сташенки кореш уже год как возит "сникерсы". Едет раз в две недели, привозит две сумки. Раньше в комиссионку сдавал на Первомайской, потом сказали - сертификат нужен, он теперь в киоски сдает.

Заходим в магазин "Марс". Покупателей нет. Продавщица читает "Московский комсомолец".

Антон смотрит на полки с батончиками, шепчет:

- Бля, мы в жопе. Цены - как везде. Может, на десятку дешевле, чем у нас. Ничего не наваришь.

Он поворачивается к продавщице.

- А оптом у вас можно взять?

Она отрывается от газеты.

- Нет. У нас сейчас только розница.

- А где можно?

- Откуда я знаю?

- У вас фирменный магазин все-таки...

- Ну и что, что фирменный? Купите рекламную газету - там много фирм, они продают.

Антон покупает в киоске газету. Радом тетка в искусственной шубе продает шоколадки, дед в зимнем пальто - пиво. Антон говорит:

- Давай - по пиву, а потом уже позвоним.

- Давай.

Антон подходит к деду.

- Два пива.

Дед сует руку в карман, вытаскивает открывалку с деревянной ручкой.

Небо - серое, в мрачных облаках. Ветер гонит по тротуару обрывки газет, конфетные обертки, бычки. На киоске - вывеска: "Товары народного потребления". В витрине - женские трусы и бутылки водки.

Стоим в телефонной будке, Антон набирает номер.

- Алё, здрасьте. Я насчет "сникерсов". Вы оптом продаете?.. От сорока коробок? А сколько в коробке?.. И сколько это всего? - Он кладет трубку. - Херовые дела. От сорока коробок - как и в той. Ладно, херня. Поехали жрать в "Макдональдс".

- Там, наверно, дорого...

- Ну и что, что дорого? Не бзди, один раз живем.

Девушка в козырьке, со значком "Юля" кричит:

- Свободная касса!

Мы подходим. Юля дежурно улыбается.

- Здравствуйте.

У нее темные волосы, широкие бедра и маленькая грудь.

Антон говорит:

- Биг-мак, картошку... и пепси-колу.

- У нас нет пепси-колы, только кока-кола.

- Ну кока-колу.

- Ваш заказ - триста тридцать четыре рубля.

Я шепчу Антону:

- Неслабо. В Минске можно пожрать в столовой за сто.

Антон отходит с подносом.

Я говорю:

- Мне то же самое.

Сидим за столиком у окна.

Антон говорит:

- Здесь раньше очереди были охерительные. Мы два года назад с родоками ездили к брату на север - через Москву. Пришли к "Макдональдсу" - попробовать, что это такое. А там очередь вокруг всей площади. Плюнули и пошли в столовую.

Я откусываю от биг-мака, на стол сыплются куски капусты. Антон спрашивает:

- Ну, как тебе?

- Так, ничего.

- А по-моему - классно. Дорого, конечно, но все равно... Сейчас пожрем - и на ВДНХ. Сташенко говорил - там всегда есть, чем затариться. Хотя бы сигаретами.

Перед воротами ВДНХ цыганка в платке с блестками лузгает семечки. В ушах - большие золотые сережки.

Она кричит нам:

- Пацаны, вешчы нужны?

- Какие вещи? - спрашивает Антон.

- Ветровки, свитера, кофты. Все хорошее. Можно продать - наваришь.

Она улыбается, во рту блестят два золотых зуба.

- Пойдем сюда, посмотрите.

За киосками, на земле - три клетчатых баула. Другая цыганка курит сигарету без фильтра.

Она говорит:

- Не сцыте, не наебем.

Первая расстегивает баул, достает вьетнамские ветровки, женские кофты-"ангоры", левые кроссовки.

Антон говорит:

- Давай возьмем, сдадим завтра на "Спартаке", не заходя домой.

- Думаешь, пойдет?

- Сто пудов.

Цыганка с сигаретой спрашивает:

- А кассеты нужны?

- Какие?

Она достает блоки с надписями "Sunny" и "Maxwel".

- Сколько?

- По пятьдесят рублей штука. Антон говорит:

- Бери, в Минске сдашь. У нас такие - по восемьдесят.

Идем по улице Горького к вокзалу. Сплошным потоком - тачки. Светится реклама "мерседеса". Навстречу - две красивые девушки с чуваками.

Я говорю Антону:

- Да, Москва есть Москва. Столица...

- Наша столица теперь - Минск.

- Ну, все равно...

На тротуаре стоит здоровый, коротко стриженный чувак, смотрит на нас.

- Добрый вечер, ребята.

- Привет, - отвечает Антон.

Я киваю.

- У меня к вам вопрос. Не хотите ли вы побольше узнать о боге?

Я повожу плечами.

У чувака в ухе болтается золотая серьга в форме крестика.

- Видите - вы точно не уверены, хотите или нет. А значит, это может оказаться для вас интересным. Здесь рядом по воскресеньям проходят собрания - специально для тех, кто еще не уверен. Приходите.

Он достает из кармана две бумажки, распечатанные на принтере, дает Антону и мне. На бумажке - крест и надпись "Беседы о Боге. 1-я Брестская, дом 3, кв. 45".

- Ну что, придете?

- Не знаю, может быть, - говорит Антон.

- Ну, приходите. Я там тоже буду, меня зовут Илья. Удачи во всем, и да поможет вам бог!

* * *

Стоим на "Спартаке" со шмотками. Антон держит ветровку и "ангору", я - кроссовок.

Ночью шел дождь. Под ногами - размокшие картонки и грязь. Восемь утра, покупателей еще мало.

Подходит красномордый курносый мужик, с ним - худой прыщавый пацан, лет четырнадцать. Мужик щупает кроссовок.

- Какой размер?

- Сорок первый.

- Сколько дерешь?

- Две с половиной.

Мужик сует пальцы внутрь кроссовка, скребет ногтем клей на подошве.

- А кожа - натуральная?

- Не знаю, наверно.

- Все равно дорого. Сколько скинешь?

- Сотню могу, но это - максимум.

Мужик проводит пальцем по подошве, кривит губы. Пацан тянет его за рукав.

- Ладно, если что - еще подойдем.

По базару идет Малиновская - она вела у нас в одиннадцатом физику. С ней муж и дочка, дочке - лет двенадцать. Она не замечает нас.

Антон говорит:

- Прикинь - если б Малиновская у нас кофту купила? Я б ей пару сотен скинул, по старой памяти... Она, в общем, ничего была тетка...

Мы смеемся.

Народу - все больше и больше. Из толпы выныривает пацан. Лет шестнадцать, пострижен налысо.

- А, вот - кроссы ничего! Какой размер, сорок второй?

- Да, - говорю я.

- Вот как раз деньги за практику получил, половину мамаше, половину себе. Мерить не буду. И так видно - самый раз.

Пацан отсчитывает деньги. Я достаю из сумки второй кроссовок, отдаю ему, сую купюры в карман. Пацан кладет кроссовки в пакет, отходит.

Антон хохочет.

- Молодец, так и надо этих лохов. Они ж у тебя сорок первый были, да?

- Может, еще назад придет...

- Не придет. А если и придет - скажешь: ничего не знаю, ты вообще не у меня покупал.

Три часа. Мы - голодные и замерзли. Я продал весь свой товар - немного дороже, чем брал, почти окупил поездку. У Антона еще много не продано.

- Все, надо сваливать, - говорит он. - А то рэкетиры доколупаются. Обычно они не трогают, у кого мало шмоток, но под конец базара могут залупнуться.

* * *

Идем с папой к остановке. Он несет мою сумку, в ней - банки с вареньем и овощными салатами.

- Ну что, не получился из тебя бизнесмен? - спрашивает папа.

- Почему "не получился"? Я ж не прогорел. Еще и на кассетах что-то заработаю...

- Дело не в этом, Володя. Надо, чтобы каждый занимался своим делом, понимаешь? Только в своем деле ты можешь чего-то добиться. А эти ребята, которые ездят на старых "фордах", - на них равняться не надо. Каждому свое, ты понимаешь? "Йедем дас зайне", как это звучит по-немецки.

- Можно подумать, я знаю, чем мне надо заниматься...

- И неудивительно, что не знаешь. Это - дело непростое. Я вон только после армии понял... Так что у тебя время еще есть.

Он сует руку в карман, вынимает потертую зеленую купюру.

- Держи.

- Что это?

- Пять долларов. Тебе на жизнь.

- Не надо.

- Бери-бери.

- Мама знает?

- Не важно.

Под навесом остановки - никого. Папа ставит сумку на лавку, садится.

Я подхожу к краю тротуара. Улица пустая, на стоянке такси - два частника: "жигули-восьмерка" и сорок первый "москвич". Со стороны магазина идет, шатаясь, мужик в очках.

Я спрашиваю папу:

- До которого часа троллейбусы ходят?

- Должны до часу ночи...

- А вдруг - уже не будет?

- Не волнуйся, что-нибудь придумаем.

Пьяный останавливается.

К нему подходит стриженый налысо бык в черной кожанке из кусков.

Пьяный спрашивает:

- Тебе налить?

Он расстегивает ветровку, достает открытую бутылку водки, в ней - почти половина. Бык улыбается.

- Ты, что тебе наливают все туда?

- Да нет, я с дня рождения... А что тебе не нравится?

- Все заебись, только ты поменьше базарь, а то я - художник неместный, попишу и поеду.

- Какой ты художник, я не знаю. А я вот электронщик хороший... Только это сейчас никому не надо...

Мужик садится на лавку. Бык смотрит на нас с папой.

- А вам куда ехать, далеко?

- На вокзал, - говорю я.

- Давайте подвезу. Мне - на Гришина, за вокзалом. Не бойтесь, бесплатно - я сегодня добрый. Пошлите.

- Поезжай, раз предлагает, - говорит папа. - Вдруг троллейбуса уже не будет?

Бык идет к частнику на "москвиче". Мы - за ним.

Папа отдает мне сумку, мы жмем друг другу руки. Бык садится спереди, я - сзади, ставлю сумку на сиденье.

- Значит так, начальник, - говорит бык водителю. - Сначала - в "ночник" на Пионерской, потом кента - на вокзал, а меня на Гришина закинешь.

Машина трогается. Бык поворачивается ко мне. У него на лбу - большой прыщ с белой гнойной серединой.

- Ты студент, да? А где учишься?

- В Минске, в инязе.

- А, знаю Минск. А особенно - ваш базар, Комаровку..

"Москвич" катится по ночному городу. Фонари не горят. Водитель, не отрываясь, смотрит на дорогу. Он невысокого роста, в кепке, с красным шарфом. Бык дремлет, откинувшись на подголовник.

Подъезжаем к мосту через Днепр. Бык открывает глаза.

- Братан, сверни на мост и останови - я посцу.

- А зачем на мосту?

- Сказал - на мосту, значит, на мосту.

Водитель сворачивает на пустой мост, тормозит на середине. Бык вылезает, подходит к перилам, расстегивает штаны. Светятся красные лампы на трубах завода Куйбышева. На небе - много звезд и ни одного облака.

Останавливаемся у "ночника". На крыльце, под светящейся вывеской "Круглосуточный магазин Эрудит" стоят два алкаша. Бык вытаскивает кошелек, дает им по купюре. Рядом, над бывшим промтоварным, - свежая вывеска "Ночной клуб". На тротуаре припаркован черный "БМВ".

Бык выходит из магазина с бутылкой коньяка и коробкой конфет, садится в машину.

- Все-таки, к девушке еду - без ничего несолидно, да?

Он подмигивает мне.

Народ толпится на перроне. В вагоны еще не пускают. Я ставлю сумку на асфальт.

Проводница в синей шинели открывает дверь, вытирает тряпкой поручень. Люди, толкая друг друга, подвигаются ближе к дверям.

Проводница спускается вниз. Длинноволосый пацан с сумкой рвется мимо нее в вагон.

Проводница орет:

- Куда?! Ну-ка назад, все успеете. Приготовили билеты.

- Какие билеты? Общий же вагон, - говорит усатый мужик.

- Кому сказала? Все приготовили билеты!

Заскакиваю в вагон. Вторые полки уже заняты.

Я ставлю сумку на свободную третью, снимаю ботинки, залезаю. Пространства мало. Я кладу куртку под голову, поворачиваюсь к стене.

* * *

- Поднимаемся! Все поднимаемся! - орет проводница. - Санитарная зона, закрываю туалет. Кто не успел - тот опоздал. В шесть ноль-две прибываем.

Открываю глаза, смотрю на пыльную лампу дневного света. На третьей полке напротив - чьи-то ботинки с коркой высохшей грязи.

Спрыгиваю вниз, влезаю в ботинки, завязываю шнурки. На нижней полке спит, подложив под голову сумку, старуха в пуховом платке. Заспанная девушка расчесывает гребнем волосы. Наверху храпит мужик в Драных носках.

Сажусь рядом с девушкой. За окном темно, мелькают огни. Мужик ворочается, трет глаза. Старуха роется в сумке.

Поезд едет по пригороду, мимо цехов и бетонных заборов. У девушки - длинные светлые волосы и пухлые губы.

Вокзал. Поезд останавливается. Пассажиры скапливаются в проходе. Девушка поднимает полку, достает сумку.

Я спрашиваю:

- Тебе помочь?

- Помоги.

Ее сумка - тяжелее моей. Мы медленно двигаемся к выходу.

Она спрашивает:

- Ты тоже здесь учишься?

- Да. В инязе. А ты?

- В пединституте. На первом.

- И я на первом. А как тебя зовут?

- Таня.

- А я - Вова.

- Очень приятно.

- Мне тоже.

На ступеньках перехода, у выхода в город стоят таксисты.

Один спрашивает:

- Куда ехать, ребята?

- Никуда, - отвечает Таня.

- Что, так и будем жить на вокзале?

- Ага.

Под табло расписания бабки продают пиво. Возле них толпятся мужики.

Я спрашиваю Таню:

- Ты в общаге живешь?

- Да. А ты?

- У нас первому курсу общагу не дают - я снимаю комнату. А можно тебя проводить?

- Хорошо, проводи. У нас обычно тоже первый курс в общежитие не селят - говорят, это "маленький вертеп". Но я все равно пошла в деканат и добилась.

- И как?

- Что "как"?

- В смысле, в общаге?

- Более-менее. По крайней мере, не скучно - лучше, чем у какой-нибудь тупой старухи.

Светает. Дворничиха метет тротуар. В мусорном баке копошится кот. Впереди - три одинаковых серых пятиэтажки.

- Вот наши общежития. Мое - номер два, посредине.

У входа курит девушка в куртке поверх халата, с голыми ногами. Таня кивает ей.

Девушка спрашивает:

- Из дома?

- Ага.

Таня забирает у меня сумку.

- Ну, спасибо, что помог.

Мы молчим, смотрим друг на друга. На голом дереве каркает ворона.

- Заходи как-нибудь в гости. Комната пятьсот два.

- Спасибо. Пока.

- Пока.

Я поворачиваюсь. Хлопает дверь на пружине.

* * *

Захожу в "комок" у иняза. На стене развешены кофты и куртки из кожзаменителя. В стеклянной витрине - лезвия "Snick", "сникерсы", видеокассеты "SKC". Аудиокассет нет.

За прилавком - коротко стриженный чувак со свежим розовым шрамом над бровью. Я спрашиваю:

- Аудиокассеты нужны?

- Покажи.

Я достаю одну кассету из сумки, кладу на прилавок.

- Сколько за штуку?

- Пятьдесят. На руки.

- Ну, оставь штук десять... Деньги - когда продадутся.

- А квитанцию?

- Какую квитанцию? Что, я тебя обманывать буду?

В магазин заходят два мента.

Один говорит продавцу:

- Накладные.

Продавец достает из-под прилавка картонную папку, открывает. Мент берет бумажку.

- Так, лезвия... Цена - сто пятьдесят рублей. А почему на витрине по сто семьдесят?

Продавец пожимает плечами.

- Ты мне под дурачка не играй, ясно? Раз здесь работаешь - значит, должен знать. До хера зарабатывать хотите, спекулянты хуевы.

Я забираю кассету, иду к выходу.

Магазин "Электроника". Стучу в дверь "Прием на комиссию", заглядываю. За столом - толстая усатая тетка. У стен - коробки от видиков "Shivaki" и телевизоров "Orion".

- На комиссию принимаете?

- Что у тебя?

- Кассеты. Аудио.

- У нас были, сейчас посмотрю, сколько осталось. - Тетка роется в бумагах. - Так, две штуки. Ладно, могу принять. Давай паспорт.

Между проспектом Скорины и Комаровкой через каждые три метра стоят валютчики с картонками "$, DM". Я выбираю худого, в рыжей кожанке.

- Доллары покупаете?

- Сколько у тебя?

- Пять.

- Приму по триста пятнадцать.

К соседнему валютчику подходит невысокий мужик.

Валютчик спрашивает:

- Что интересует?

- Мне б купить долларов...

- Сколько?

- Штук двадцать.

- Двадцать штук баксов?

Валютчики хохочут.

Я сую худому мятую пятерку, он дает мне "зубра", отсчитывает "зайцев" и "белок".

* * *

Захожу в общагу пединститута. На стене - телефон-автомат.

Девушка в халате и шлепанцах говорит в трубку:

- А-а... Все с тобой ясно... Ну так что насчет завтра?

Вахтерша с пуховым платком на плечах кричит:

- Э, парень, ты к кому?

- К Тане, в пятьсот вторую.

- Документ давай.

Я вынимаю из кармана студенческий, отдаю вахтерше и иду к лестнице.

На площадке между вторым и третьим курит чувак в спортивном костюме "Nike". Он смотрит на меня, я отворачиваюсь.

Стучу в дверь пятьсот второй. Открывает Таня в спортивных штанах и синем свитере.

- Привет.

- Привет. Заходи.

Я снимаю куртку, вешаю на крюк, стаскиваю туфли.

У стен - три кровати, застеленные покрывалами.

Таня говорит:

- Садись, гостем будешь.

- Я вроде и так в гости...

- Ну, так говорят обычно.

Сажусь на кровать, Таня - на стул. На столе - открытые учебники и тетради. Над столом - картинки из журналов мод: высокие длинноногие девушки в шмотках и белье.

Таня говорит:

- Ну, что ты мне расскажешь интересного?

- Да так... Ничего особо интересного не происходит. - Я смотрю на свои ноги. К синим махровым носкам налип мусор. - А как твои дела?

Таня приподнимает плечи.

- Скучно. Большой город, а пойти некуда. Сидишь в общаге, как непонятно кто. Нет ни одной нормальной дискотеки, везде колхозники - сначала напьются, потом только смелости хватает пригласить на танец. На него смотреть противно, а он - танцевать.

На ржавой спинке кровати висят белые трусы. По ним бежит таракан.

- Любишь дискотеки?

- Ну да.

- А часто ходишь?

- Не очень. Но надо же куда-то ходить, правильно? Вообще, я здесь поступала, чтоб уехать от родителей, - они меня достали своей опекой. Хотя какая это опека? Ничего дать не могут...

- А что ты хочешь, чтоб они тебе давали?

- Как "что"? Есть родители, которые нормально зарабатывают, все покупают детям. Раз родили, то должны обеспечивать, так ведь?

- А кто твои родители?

- Да никто. Инженеры на "Сельмаше". Завод вот-вот закроется, зарплату два месяца не платят, а они держатся за эту работу, как не знаю за что... Я им говорю - вы бы лучше в Польшу ездили или бизнесом каким занимались, так нет: "У нас образование высшее, зачем надо было учиться, чтобы на базаре стоять". Образование - ерунда, это не ценится сейчас.

- А ты зачем тогда учишься?

- Ну, я уже сказала, чтобы уехать от родителей, - это во-первых. Во-вторых - я школу с серебряной медалью закончила, поступить было несложно, а в-третьих - надо же чем-то заниматься, а то офигеешь от скуки. По крайней мере, учительницей работать не собираюсь. Ни за что.

Я поворачиваюсь к окну, смотрю на окна соседней общаги.

Таня говорит:

- Ладно, что это мы все о грустном? Давай о чем-нибудь интересном поговорим, о музыке, например. Что ты слушаешь?

- Металл, еще - русский рок... "Кино", "Наутилус"...

- А как к российской эстраде относишься?

- Вообще, не очень...

- Ну почему? Есть же много групп и певцов - Богдан Титомир, "Технология"...

- Может, еще и "Ласковый май"?

- А что "Ласковый май"? Мне знаешь, как первый альбом нравился, "Белые розы"? Просто сейчас это уже не модно. Ладно, о вкусах, как говорится, не спорят...

- А где твои соседки?

- Не знаю, вышли куда-то. Они мне не отчитываются.

- Что, плохие отношения?

- Так себе, отношения как отношения. Просто они - дуры колхозные, обе из деревни. Даже по-русски нормально говорить не умеют. "Калидор", "лабалатория"...

Таня сидит молча, болтает ногой в стоптанном шлепанце.

Я говорю:

- Может, куда-нибудь сходим?

- Куда?

- Не знаю, можешь ты предложить.

- Сейчас подумаю... Здесь есть один ночной клуб - недавно открыли. Три остановки на троллейбусе в сторону вокзала. Не фонтан, конечно, но сойдет для сельской местности.

- Хорошо, пойдем.

- Только там вход стоит триста рублей. У тебя деньги есть?

- Есть.

- Тогда подожди меня пять минут в коридоре, я переоденусь...

У одной стены зала - помост, у другой - стойка бара. Играет "Кар-мэн".

Мы садимся за столик, снимаем куртки, вешаем на спинки стульев.

Таня говорит:

- Хорошо, что рано пришли. Прошлый раз была здесь с девчонками - стульев не хватило, сидели по двое. Ты не куришь?

- Нет.

- А я курю. Иногда.

Она достает пачку "Congress", кладет на стол.

Я спрашиваю:

- А зачем помост?

- Здесь иногда моды показывают, а так на нем танцуют. Ну что, закажем что-нибудь?

- А что ты будешь?

- Шампанское. Только бери по двести - что там пить по сто!

Подхожу к стойке.

- Два по двести шампанского.

Прыщавая барменша берет заткнутую пробкой бутылку, льет шампанское в пластиковые стаканы.

- Пятьсот.

Я отдаю деньги. Таня говорит:

- Ну, за знакомство.

Мы чокаемся, выпиваем.

За соседний столик садятся два быка с подругами. Таня вынимает сигарету, щелкает зажигалкой. Она затягивается, стряхивает пепел в стакан от шампанского.

Один из быков ставит на стол две бутылки водки и пакет апельсинового сока.

Таня бросает бычок в стакан.

- Пошли танцевать. Только ничего ценного не оставляй - стырят.

Она вешает сумку на плечо, я сую кошелек в задний карман джинсов.

На помосте - несколько чуваков и девушек. Мы поднимаемся по ступенькам, начинаем дрыгаться под "Технологию".

Я ору, перекрикивая музыку:

- Тебе здесь нравится?

- Так, нормально.

В клуб заходят еще люди.

Я спрашиваю:

- Наш столик не займут?

- Не должны, там же шмотки остались.

Быстрая песня заканчивается, начинается медляк.

Я говорю:

- Можно тебя пригласить? Таня морщит лоб.

- Знаешь, я устала. Давай лучше отдохнем.

Сидим за столиком. Таня двигает по столу пачку сигарет, я слежу за ее рукой.

Она спрашивает:

- Что, так и будем сидеть? Или что-нибудь закажешь?

- Давай закажу. А что?

- Денег мало? Тогда возьми хоть водки и томатного сока.

Смотрим друг на друга, держим стаканы с водкой.

- Ну, ты б хоть тост какой сказал, а? А то без тостов пьют только, знаешь, кто? Алкоголики.

- Ну... Давай еще раз за знакомство.

- Просто полет фантазии...

Таня разбавляет водку соком. Мы чокаемся.

Недалеко от нас садятся два мужика и тетка. Им лет по тридцать пять, все в польских джинсах-"мальвинах" и турецких "половиках".

Таня говорит:

- Смотри, какие колхозники. Как только таких сюда пускают?.. Ну что, опять танцевать?

- Не, я посижу, что-то неохота.

Пью сок мелкими глотками. Водка слегка дала по мозгам. Народу уже много. Человек двадцать танцуют на помосте, остальные бухают. На столике "колхозников" - две бутылки шампанского, бутылка водки и шоколадка.

Медляк. Таня подходит к столику, садится, допивает сок.

- Не спи, замерзнешь.

- Ага.

- Проще надо быть, Вова, - и люди к тебе потянутся. - Она улыбается. - А то сидишь с таким лицом сурьезным...

Я пожимаю плечами.

Мужик из "колхозной" компании встает, подходит ко мне.

Он наклоняется к уху и шепчет:

- Послушай, братан... Можно пригласить твою даму?

От него воняет водкой и потом.

- Как хотите.

Он поворачивается к Тане:

- Приветствую. Можно вас пригласить?

- А вы шампанским угостите?

Лицо мужика кривится, он шепчет мне:

- Пусть скажет спасибо, что не одна, а с тобой. А то я бы ей показал. Одни, блядь, суки кругом.

Таня танцует с двумя чуваками. Один что-то кричит ей, она знаками показывает, что не слышит. Рядом отплясывают "колхозники". Тетка стягивает через голову свитер, расстегивает рубашку, мотает грудями в белом лифчике. Мужики скалятся.

Я поднимаюсь, надеваю куртку, иду к выходу.

На улице - дождь. К тротуару прилипли опавшие листья.

* * *

Звоню в квартиру Ивана Петровича. Открывает он сам - в халате и шлепанцах, с недовольным лицом.

- Здравствуйте.

- Здравствуй, заходи.

Я переступаю порог, достаю из рюкзака "Черный замок Ольшанский" Короткевича.

- Вот, это я у вас брал почитать, еще летом...

Иван Петрович забирает книгу, кладет на телефонный столик.

- Ну и как, понравилось?

- Нормально.

- "Нормально"! Это, между прочим, единственный наш достойный писатель, не то что всякие Купалы и Коласы... Официоз!

Я поворачиваюсь у двери.

- Куда? Останься, хоть чаю попей. Вера, Володя пришел!

Вера Сергеевна выглядывает из кухни, улыбается накрашенными губами.

- Здравствуй, Володя, заходи, всегда рады тебя видеть!

Я прохожу на кухню, сажусь на табурет. Иван Петрович опускается в кресло в углу, берет со стола "Аргументы и факты".

Вера Сергеевна ставит чайник, включает плиту.

- Ну, рассказывай, как дела, студент.

- Так, нормально. Учусь...

- Да, понимаю, сложно еще что-то сказать - только начало первого курса. А вообще, учиться нравится?

- Более-менее.

- Это хорошо, очень хорошо. Только вот время такое... Что творится - просто жуть. Народ беднеет, цены растут каждый день. Стипендии вам сколько платят?

- Тысячу.

- Ну, знаешь, это еще ничего. У нас вот с Ваней пенсия всего по две тысячи. Представляешь, какая несправедливость? - Я киваю. - Всю жизнь отработали на государство, двигали науку вперед - и такой результат. Ну разве не обидно, а?

- А чего ты ожидала? - резко говорит Иван Петрович. - Я давно, как только этот меченый пришел к власти, понял, что ничего хорошего не будет. Развалил страну, поставил народ на грань выживания. Кто сейчас хорошо живет? Одни только воры и проститутки, извиняюсь за выражение. Вся старая номенклатура у власти - Кебич этот, гнида поганая. Шушкевич - да, нормальный человек, ученый, но что они ему дадут сделать?

- И главное, что обидно - мы-то уже свое отжили, - говорит Вера Сергеевна. - А они как будут, молодые? Раньше все было просто - институт, аспирантура, диссертация. А сейчас?..

- Ну, у меня специальность перспективная...

- Какая там перспектива? - Иван Петрович хмыкает. - Не надо никого слушать, послушай лучше меня. Все сейчас учат языки, все хотят за границу. А закончишь - пойдешь преподавать в училище, идиотов учить с одной извилиной. Даже в школу не возьмут - все к тому времени будет занято.

- Ладно, Ваня, ты Володю не пугай. Пусть учится, а там будет видно. Может, еще все образуется.

Вера Сергеевна ставит на стол вазочку с вишневым вареньем и хлебницу с батоном, пододвигает мне чашку чая. На ободке - отпечаток ее помады. Я поворачиваю чашку другой стороной.

Звонит телефон. Вера Сергеевна идет в прихожую. Я чайной ложкой накладываю варенье на хлеб, кусаю, запиваю чаем.

- Это ж надо - дожить до такого, - бубнит Иван Петрович. - Два года назад вышел на пенсию - сто тридцать два рубля, самая большая по тем временам. И на те деньги можно было нормально жить, еще до всех подорожаний. А сейчас разве это жизнь? Так, существование. И главное - уравниловка. Хуже, чем при социализме, - кто не работал ни дня в жизни, все равно пенсию получает, рублей восемьсот, а то и тысячу. Злости не хватает...

Его халат расстегнулся, над резинкой трусов висит толстый волосатый живот.

Я допиваю чай, поднимаюсь.

- Я - в туалет.

Иван Петрович кивает.

Открываю дверь туалета и тут же захлопываю. Вера Сергеевна сидит на унитазе, свет не горит.

Иван Петрович орет из кухни:

- Говорил я тебе - не надо на этом экономить, а ты все: "свет подорожал", "свет подорожал"!..

Я всовываю ноги в кроссовки.

- До свидания. Спасибо за чай.

* * *

Стою на ступеньках дворца культуры профсоюзов, Белсовпрофа. В семь часов - концерт группы "Ночь", я видел объявление в институте.

Внутрь еще не пускают, публика тусуется у входа. Два хиппана в пальто и грубых ботинках чокаются бутылками пива. Девушка-панк обнимает чувака в дерматиновом пальто фасона семидесятых годов. Стриженый пацан в черной куртке хватает за талию девушку, поднимает ее над землей, оба падают. Девушка хохочет, молотит пацана кулаками.

Гаснет свет, на сцену выходит волосатый чувак в очках.

- Типа... Здрасьте. Сегодня у нас вроде как концерт. Группа такая, регги играют или что-то вроде того. Ну, сами услышите. В общем, прошу...

Чувак уходит, выходят четверо ребят. Один садится за ударные, двое берут гитары, третий - бас. Вокалист поет:

Мы сбежали от ваших страхов,

Мы сбежали от ваших советов

Прочь из неуютного мира,

Туда, где нас никто не достанет...

Чувак рядом со мной передает соседу бутылку водки, отщипывает от батона.

Сзади кто-то громко говорит:

- Херня это, а не регги. Во всем Эсэсэсэре один "Комитет охраны тепла" умеет играть регги.

- "Комитет" - говно, ты не врубаешься.

- Не базарь.

- Сам не базарь. Дай лучше пива глотнуть.

* * *

Лекция по культурологии. С нашим потоком - три группы "испанцев". Пожилая преподша берет со стола бутылку с водой, откручивает крышку, пьет.

- Вы, конечно, можете сказать, что герой "Постороннего" - человек не очень хороший. Допустим, это так. Но давайте вспомним время действия повести. Это - конец тридцатых годов, шествие национал-социализма по Европе. И как вы думаете, поддержал ли бы Мерсо нацистов?

За окном - крыши, провода и антенны. Впереди чуваки из сто второй листают английский журнал. Справа от меня девушка пишет задание по испанскому. Брюнетка, волосы стянуты в хвост. Синяя кофта, серебряная цепочка, сережки-"гвоздики".

Она отрывается от тетради.

- Ты с английского?

- Ага. А что такое?

- Можешь перевести текст песни?

- Могу попробовать. А что за песня?

- "Юритмикс". "Свитдримс".

Она дает мне листок. Текст переписан красивым почерком.

- "Сладкие мечты сделаны из этого... Кто я, чтобы не соглашаться... Я путешествую по миру... И семь... семи морям. Все ищут что-то... Некоторые хотят использовать тебя... Некоторые хотят, чтобы... чтобы ты использовал их..."

- Все, хватит. Дальше не надо. Так и думала, что лажа. Но все равно спасибо. Как тебя зовут?

- Вова.

- А я - Наташа. Еще раз спасибо. Можешь мне как-нибудь позвонить. Телефон тридцать два - двадцать три - одиннадцать.

Я записываю номер в конце конспекта.

* * *

Ставлю на липкий поднос стакан сметаны, борщ, шницель с картошкой и компот. Сегодня я получил в "Электронике" деньги за кассеты: тысячу шестьсот, из них шестьсот - мой навар.

Свободных столиков нет.

Я спрашиваю у двух мордатых пацанов:

- У вас свободно?

Один говорит:

- Садись.

Перед ним - три салата из помидоров и две порции гуляша, у другого на подносе - две порции селедки с луком и два шницеля.

Первый говорит:

- Мы летом на даче с братаном салат из помидор в тазике делали, сечешь?

- Что, так помидоры любите?

- Ага.

- Ладно, все это херня. Надо решить насчет бабок - куда их вложить. Можно телевизоры продавать, это сейчас самое то. Пацаны из РТИ их сами паяют, детали берут на Сторожевке. Можно им сказать - давайте, вы будете паять свои телевизоры, а мы вам их продавать, а?

- И они тебя пошлют, скажут - мы сами можем.

- Не пошлют. Им надо, чтобы кто-то продавал. Сами только паяльниками работать могут, а как продавать, что и как - это они вообще не знают.

- Ладно, посмотрим. Вообще, у меня один кент знакомый крутится не по-детски. Молодой еще пацан, на третьем курсе в универе. Книгами занимается. Раньше возил из Москвы, здесь продавал...

- Книги - говно. На книгах ни хуя не заработаешь.

- Не пизди, если не знаешь, лучше послушай. Он летом дал объявление в газету - выпускаю, типа, книгу по сексу. Предоплата - сто рублей, шлите по почте. А все, что пришло, он - в баксы. Тогда бакс сто пятьдесят стоил, а сейчас - почти пятьсот. Он говорит - до нового года подожду, потом верну всем, кто прислал, по сто рублей. А за баксы себе тачку брать собирается, "мазду" восемьдесят восьмого года.

Ставлю тарелки на жирный поднос, несу к окошку.

Тетка в спортивных штанах подходит к кассирше.

- Вы мне не поменяете белорусские деньги на российские? А то еду в Москву...

- Да, пожалуйста. Мне тут с российскими приходили - на белорусские поменять, в продовольственных сейчас все только на наши. Я им тоже поменяла. Мне что, жалко?

* * *

Набираю номер Наташи.

В соседнем таксофоне мужик говорит в трубку:

- Наверно, эту квартиру будем снимать... Ну, которая на Восточной... - Он затягивается сигаретой, сплевывает под ноги.

- ...И та тоже за тридцать, я тебе говорю. Но там и мебель хуевее, и хозяева хуевее - будут приходить, смотреть, чтобы склад не сделали, - оружия там или наркотиков.

Гудок, еще один. Наташа берет трубку.

- Алло.

- Алло, привет. Это - Вова с английского. Помнишь?

- Помню. Ты откуда звонишь? Из института?

- Почти что.

- Уже отучился?

- Давно.

- Значит, приезжай.

- К тебе?

- А к кому еще?

- Хорошо... Скажи адрес.

- Волгоградская, тридцать два, квартира три. Садишься на "шестерку", едешь до Волгоградской, потом через дорогу, налево, девятиэтажный дом. Первый подъезд, первый этаж.

Звоню в дверь. Открывает Наташа - в черных колготках, мини-юбке и белой блузке. На ногах - черные туфли на каблуке.

- Привет.

- Привет, проходи.

Я снимаю куртку, стаскиваю кроссовки. Носок на правой ноге - дырявый. Наташа прислонилась к стене, рассматривает меня.

- Все, разделся? Пошли в мою комнату.

Над диваном - картина в позолоченной раме: кусок берега и море. Снизу холст разорван. Я спрашиваю.

- Это что - Айвазовский?

- Ага. Подлинник, - Наташа хохочет.

На полу - ковровая дорожка кофейного цвета, с розочками. Балкон зарешечен. На веревке - красное полотенце.

- Смотри, что я у родоков затырила, - Наташа открывает шкаф, сует руку внутрь, достает бутылку. - Это папаше дали взятку...

- А где он работает?

- Не скажу.

На белой этикетке бутылки - красные буквы "Merlot", внизу в уголке - "Bouteille in France".

- Сейчас принесу бокалы.

Наташа разливает остаток вина, облизывает горлышко. Я беру сигарету из ее пачки "Camel", спрашиваю:

- Ты курить будешь?

- Да, если ты мне прикуришь.

За окном по двору идет дед с авоськой, полной бутылок. Я прикуриваю зажигалкой себе и Наташе, затягиваюсь.

- Вова, а у тебя никогда не было интереса к мужчинам?

- Не-а.

- И никаких связей?

- Нет, а что?

- Так просто... У меня, например, нет отвращения к голубым. Наоборот, прикольно. Пассивные, активные... - Она улыбается, кладет сигарету на край пепельницы, смотрит на меня.

- Ну, мне это как-то...

- Что "как-то"?

- Не знаю... А у тебя были... ну, связи?

Наташа делает глоток из бокала, наклоняет голову.

- С женщинами или с мужчинами?

- Скажем, с мужчинами...

Она берет сигарету, затягивается.

Я спрашиваю:

- А что, голубые могут и с женщинами?

- Те, которые бисексуалы, - могут... - Она давит сигарету в пепельнице. - У меня есть знакомый - на пятом курсе немецкого. Паша Федоров. Ты, может, видел его в институте - такой маленький, светленький, с сережкой в ухе...

- Не помню.

- У нас с ним два года назад был роман. Я тогда в девятом классе училась. Но роман такой платонический, естественно. А потом они поехали на практику в Германию, и там был скандал - он соблазнил какого-то старого немца, или немец его... Никто не знает, что там на самом деле было. Короче, дело замяли. Ну а мы с ним скоро расстались. Он сейчас стал крутым бизнесменом - сам ведь из Литвы, а литовцы в Минске скупают металлы и перепродают на Запад. И он этим занимается. Давай, накрашу тебе губы?

- Зачем?

- Просто так.

- Нет, на фига?

- Ну а что тут такого? Боишься?

- Ничего я не боюсь, крась.

Она берет со стола помаду, подсаживается поближе. Снимает колпачок, выдвигает, подносит мне к губам. Помада - ярко-красного цвета, с приторным запахом.

Я рассматриваю Наташино лицо. У нее прыщики на лбу и волоски над верхней губой.

- Смотри, - она подносит мне зеркало. - Ну, целоваться мы, наверно, не будем?

Я кладу зеркало на стол, придвигаюсь ближе. Мы Целуемся.

Магнитофон щелкает - кончилась кассета. Я трогаю рукой грудь Наташи.

Она шепчет:

- Ты мне нравишься, я уже говорила. Но я сегодня не могу.

Что-то шумит в прихожей. Наташа резко отстраняется.

- Что, кто-то должен прийти?

- Вообще, еще рано.

- Боишься, что меня увидят?

- Не боюсь. Но нежелательно...

- И что будем делать, если кто-нибудь придет?

- Я тебя спрячу.

Наташа улыбается. Я сую руку под юбку, провожу ладонью по бедрам. Юбка задирается, сбоку на колготках - дырка.

Сидим у окна, курим. На улице темнеет. Наташа" говорит:

- Все, пять минут - и ты уходишь. Хорошо?

- Хорошо.

Я обнимаю ее, она увертывается.

Я спрашиваю.

- А тебе когда-нибудь звонят всякие придурки? Ну, типа знакомиться?

- Бывает. Раз позвонил какой-то кретин, нарвался на маму. Я его вообще не знаю. Наверно, просто наугад набрал номер. Короче, говорит - а можно вашу дочь к телефону? Она спрашивает - а кто это? И этот придурок, знаешь, что говорит? "Я - ее интимный друг". Ладно, ты мне зубы не заговаривай, тебе пора уходить.

- Да, я знаю.

- Что ты знаешь? Через пять минут придет мама.

- Ну и что?

- Ничего. Ты меня уже затрахал.

- Я тебя не трахал.

Она выкидывает бычок в форточку, поднимается, хватает меня за руку.

- Кому сказала? Поднимайся! Я не хочу, чтобы из-за тебя у меня были проблемы.

- Ладно, не бойся. Сейчас уйду.

Я делаю затяжку, выкидываю бычок в форточку.

* * *

Пишу доклад в читальном зале национальной библиотеки, бывшей "ленинки". На столе - стопка журналов "Вопросы психологии". За соседним столом всклокоченный дед выписывает что-то в тетрадь из журналов "Новый мир". Верхняя пуговица облезло-голубой рубашки расстегнута. Изнутри на воротнике - темная полоска грязи.

В туалете, у умывальников курят два чувака и дядька в пиджаке.

Прохожу к писсуарам. От испарений мочи щиплет глаза. Я расстегиваю молнию.

Один чувак говорит:

- Сегодня беру в ларьке бутылку "шампуня", шоколадку - и в гости.

- Думаешь, она тебе даст?

- Конечно, даст, никуда не денется.

- Ни фига, это ты понтуешься.

- Не надо ля-ля...

- А кто здесь ля-ля? По-моему - ты.

- Ладно, посмотрим.

- О"кей, посмотрим.

Хлопает дверь.

Поворачиваю кран. Вода - только холодная. Дядька в пиджаке что-то пишет в блокноте. Я стряхиваю с рук воду, вытираю их о джинсы.

Захлопываю тетрадь, складываю журналы, несу сдавать. В очереди передо мной - девушка в черном свитере. Она сдает тоненькую брошюрку, название набрано мелким шрифтом - я не могу прочитать. У нее - тонкие пальцы и коротко постриженные ногти без лака.

Накрашенная библиотекарша с большими сережками отдает ей читательский билет. Я пододвигаю журналы. Девушка отходит.

В дверях она сталкивается со стриженым толстяком, он не уступает дорогу, проходит первым.

Пью кофе в кафетерии универсама. За окном - грязная улица, голые деревья и машины. Идет дождь. Унылые мужики несут красно-белые флаги. Неделю назад по городу расклеили афиши - митинг Народного фронта. У соседней стойки целуются парень и девушка.

* * *

Продавщица выставляет десять бутылок пива на прилавок.

Я говорю:

- А эту не могли бы заменить? Здесь этикетка порвана...

- Что, боишься - не продашь?

Она забирает бутылку, ставит вместо нее другую.

Камера хранения. Даю кассирше двадцать рублей, она пододвигает две стертых пятнашки, отрывает квитанцию.

- При получении предъявлять.

Иду вдоль ячеек, останавливаюсь у свободной, о приоткрытой дверкой. Под батареей спит бомж в темно-синем пальто. Под глазами - синяки, на губе запеклась кровь.

Звенит будильник. Шесть утра. Я вскакиваю, начинаю одеваться.

На остановке - толпа работяг. Подходит грязный трамвай, люди кидаются занимать сиденья. Я протискиваюсь в угол на задней площадке.

Подъезжаем к тракторному заводу.

У дверей один мужик орет другому:

- Что, выходишь?

- Нет.

- А хули ты тогда стал на проходе?

- Тебя не спросил.

Двери открываются. Мужик, выходя, цепляет второго за куртку. Оба выпрыгивают, толкают друг друга, начинают драться. Дверь закрывается, трамвай отъезжает. Я смотрю через заднее стекло. Мужики бьют друг друга на рельсах. Их фигуры уменьшаются.

Захожу в камеру хранения. Воняет гнилыми помидорами. Тетка роется в бауле. Мужик пересыпает из одного пакета в другой "сникерсы". Я открываю ячейку, вынимаю бутылки, ставлю в рюкзак.

Четыре бабки стоят под табло расписания, держат по бутылке пива. Я встаю радом, достаю из рюкзака бутылку.

Бабка в вязаной шапке кивает мне, улыбается. У нее под глазом синяк, во рту - редкие желтые зубы.

- Дёшава не атдавай. Мы тут усе держым цену - сорак с сабой, трыццать пять на месте. И сматры: увидишь мильтонау, што сюда идут, - сразу крычы. И - бягом.

- Что, гоняют?

- А ты как думау? Адна стала качать права - разбили усе пива палками. Харашо, што штрафу не дали.

- Молодой, работать надо, а не спекулировать, - бурчит бабка в зимнем пальто. - Это мы - пенсионеры, жить на что. Живем, как говорится, на три "Д": доедаем, донашиваем, доживаем. А ты работать можешь...

- Когда мне работать? Я студент.

Из тоннеля высыпает толпа - подошла электричка. Мужики подходят ко мне, к бабкам.

Работяга с "приминой" в зубах говорит:

- Одну на месте.

Я открываю бутылку, даю ему, забираю "бобра" и "зайца". Он выпивает пиво одним глотком, высоко закинув голову. Плохо выбритый кадык ходит вверх-вниз.

Прячу в рюкзак бутылку с обслюнявленным горлом и пузырями внутри. Подходит седой волосатый дядька в пальто, с облезлой холщовой сумкой. На сумке - портреты "битлов".

- Почем ваше пиво, мальчик?

- Сорок с собой, тридцать пять на месте.

- Две, будьте добры.

Он вытаскивает мятую старую сотню. Руки дрожат.

Я достаю две бутылки. Он осторожно кладет их в сумку, бормочет:

- Вот они, рыбки...

У дядьки - большие мокрые губы. Я даю ему сдачу.

- Спасибо, мальчик, спасибо. Вот и наши мальчики тоже...

- Что - тоже?

Он машет рукой, поворачивается, ковыляет к остановке.

Холодно. Я переминаюсь с ноги на ногу, топаю. Через дорогу, за привокзальной площадью, светятся желтые буквы - реклама "Приорбанка".

Бабка с синяком орет:

- Пиво, пиво, пиво!

- От пива будешь сцать криво, - говорит мужик в дерматиновой куртке.

- Ну, маладец! Ну сказау! - Бабка хохочет. - Сцать криво!

Пять минут восьмого. Осталась последняя бутылка. Почти все бабки уже ушли.

- Почем? - спрашивает пацан в "косухе", с серьгой.

- Тридцать пять на месте, сорок с собой.

- Отдашь за тридцать пять с собой, а?

- Ладно, бери.

Я иду к остановке. В рюкзаке звенят пять пустых бутылок. Мой навар за утро - 170 рублей.

В фойе института - никого, до занятий - сорок минут.

Захожу в пустую аудиторию, сажусь, достаю распечатку по грамматике - слова к теме "Shopping".

* * *

Спускаюсь в гардероб библиотеки. Впереди идет девушка в черном свитере - я ее видел здесь два дня назад.

Гардеробщица в синем халате приносит пальто девушки, берет мой номерок. Девушка отходит к зеркалу.

Я сую руки в рукава куртки. Девушка поднимается по ступенькам к выходу. Я закидываю рюкзак на плечо, иду за ней.

На улице мокро, только что кончился дождь. Девушка идет к трамвайной остановке.

Я догоняю ее.

- Извините... А можно с вами познакомиться? - Голос дрожит и звучит, как чужой.

Она смотрит на меня, улыбается.

- Можно. Меня зовут Оля.

- А меня Вова.

- Очень приятно.

- Мне тоже.

- Я заметил вас несколько дней назад.

- А давай сразу на "ты"?

- Да, конечно. Ты где-нибудь учишься?

- В универе на журналистике. А ты?

- В инязе. В этом году поступил.

- Я тоже. Ты отсюда, из Минска?

- Нет, из Могилева.

На остановке монтируют рекламный щит. Школьницы с ранцами наблюдают за дядьками в черных спецовках. Над концертным залом "Минск" висят серые облака.

Оля говорит:

- Почему-то все ненавидят позднюю осень. А я ее по-своему люблю. В ней есть что-то такое... Не могу объяснить... Тебе так не кажется?

- Кажется.

- А ты вообще мрачный человек?

- Как когда. А ты - веселая?

- Не всегда, хотя иногда бываю.

От стадиона катится трамвай.

Я спрашиваю:

- Тебе куда ехать?

- В Зеленый Луг. А тебе?

- В Серебрянку. "Единица", твой трамвай... А можно попросить у тебя телефон?

- У меня нет телефона... Но я завтра опять буду в библиотеке. Долго, до самого закрытия, до девяти.

- Я тогда подожду тебя в гардеробе, хорошо?

- Хорошо. Пока.

- Пока.

Оля заходит в трамвай, дверь захлопывается.

* * *

Заморозок. Рука с бутылкой мерзнет, перчатка не помогает. Я перекладываю бутылку в левую руку, сую правую в карман, тру пальцы друг о друга.

- Дай-ка мне на месте, - говорит мужик в шапке с вышивкой "Adidas".

Я беру деньги, открываю бутылку.

- А почему холодное? И так холодрыга... Надо было подогреть. Это ж твоя работа, правильно? Я - на заводе, ты - здесь, каждый делает свое дело, а вместе мы работаем на благо родины... - Мужик смеется.

- Ага, все так.

- Так что, следующий раз подогревай пиво.

- Как я его подогрею?

- Ну, это - твоя проблема.

Дядька в длинной кожанке, с дипломатом, не спеша тянет пиво, разглядывает привокзальную площадь.

- Ты студент?

- Да.

- Понимаю - сам когда-то учился. Денег вечно не хватало - на сорок рублей стипендии не проживешь. - Он делает глоток. - Ну, тоже подрабатывали, конечно. Вагоны разгружали. Сейчас, конечно, другое время - нечего разгружать стало. - Он отпивает еще. - А там, где есть, что разгружать, туда так просто не устроишься. Подержи-ка...

Дядька отдает мне бутылку - в ней больше половины. Он достает пачку "Marlboro", зажигалку, прикуривает, забирает пиво.

- Я тут был недавно в одной конторе - они итальянской мебелью торгуют. Так, представь, там грузчики - все на своих машинах на работу приезжают. Расчет за мебель - на месте, налом, и половина этих денег тут же уходит с концами.

Он отпивает пива.

- А вообще, мой тебе совет... Ерунда все это - пиво, прочие такие мелочи. Пусть они этим занимаются. - Он кивает на бабок. - А у тебя руки-ноги есть, голова на плечах, ты можешь нормальные деньги зарабатывать. Например, валютой заниматься. Вон, люди возят валюту - из Москвы, в Москву. "Баксовозы" мы их зовем. Знаешь, как поднимаются? Или хотя бы в Польшу на торги...

Кто-то орет:

- Милиция!

Бабки прячут пиво, неуклюже бегут к остановке, отставив задницы. Я - за ними.

Оборачиваюсь. Два мента не спеша идут к табло.

Мы с бабками прячемся за углом бетонного забора. Забором огорожена стройка, новый корпус вокзала.

Одна бабка выглядывает из-за угла.

- Все, ушли.

Подходят три пацана. Один - здоровый, плотный, два других - худые.

Здоровый спрашивает:

- Почем пиво?

- Сорок с собой, тридцать пять на месте.

- Ну, сейчас возьмем у тебя бутылок пять. Да, Гриня?

Я наклоняюсь к рюкзаку, достаю бутылки. Здоровый берет три, остальные - по одной.

- От кого работаешь? - спрашивает здоровый.

- Ни от кого. Так просто.

- А ты что, не знаешь, что за место надо платить?

- Какое место?

Удар в нос. Я отступаю к стене, сморкаю сопли с кровью на обледеневший асфальт. Смотрю по сторонам - бабки отодвигаются подальше от меня.

Я спрашиваю:

- Что, и они платят?

Здоровый замахивается.

- Еще въебать? Каждый отвечает за себя, понял? Если б можно было не платить, здесь бы полгорода стояло, понял?

Он бьет меня в челюсть, несильно.

Мимо идут люди, некоторые смотрит на нас.

Здоровый спрашивает

- Ты, может, студент?

- Студент.

- Ладно. Бач, отдай ему пиво. Кому сказал? Отдай пиво. Ладно, хуй с тобой, не хочешь - не отдавай.

Здоровый поворачивается ко мне.

- Короче, ты понял. Хочешь зарабатывать - плати за место. Мы - водочники, мы здесь ночью водку продаем. Будешь нам платить - никто не тронет, понял? Моя кликуха - Старый. Меня на вокзале все знают, каждая последняя блядь. Если кто залупнется - так и скажи: я от Старого работаю.

- А сколько платить?

- Ну, раз студент... Рублей двести в день. Ладно, сто пятьдесят. Но это - за целый день. Утром продал, потом еще вечером... А я каждую ночь на вокзале, до утра. Все, давай.

У меня - последняя бутылка. Подходит худой невысокий пацан, моего возраста или младше.

- Сколько пиво?

- Сорок с собой, тридцать пять на месте.

- Сейчас посмотрю - наберу или нет. Почти все вытрясли, шакалы.

- Кто?

- Менты, кто еще? Ночь, блядь, продержали в клетке, суки.

Пацан снимает грязный ботинок на высоком каблуке, сует руку в носок, вытаскивает оттуда смятые десятки и пятерки. Он считает деньги, дает мне. Я кладу их в карман, не расправляя, открываю бутылку.

- Ну, шакалы, - пацан отхлебывает пива. - Я б их всех поубивал.

- А за что они тебя?

- Как "за что"? А за что нас берут? Тебя, меня? Ни за что.

Он отпивает еще.

Я спрашиваю:

- А чем ты вообще занимаешься?

Пацан чмокает губами.

- Чистое мошенство - ловкость рук, и никакой наебки.

- А менты?

- Что "менты"? Сегодня мент - шакал, завтра - друг. На, держи.

Он сует мне бутылку. Я сливаю пену на асфальт.

Пункт приема стеклотары - во дворах за инязом. В очереди - десяток алкашей и пенсионеров.

Я спрашиваю:

- Кто последний?

Высокий дед в шляпе говорит:

- Последних здесь нет, все - первые. А крайний - я.

- Хорошо, я - за вами.

Достаю из кармана деньги за пиво - скомканных мятых "зайцев" и "волков". Расправляю купюры, складываю в кошелек.

- Во сколько нарисовал, да еще и показал, - говорит дед.

* * *

Идем с Олей от библиотеки к остановке.

Я говорю:

- Можно, я провожу тебя до дома?

- Вообще, уже поздно... И у тебя, наверно, дела...

- Да нет, никаких дел. Вот как раз "единица".

- Ну хорошо.

Трамвай останавливается. Мы поднимаемся по ступенькам, садимся. Водитель объявляет:

- Следующая остановка - Захарова.

Двери закрываются, вагон трогается. За окном тянется облезлое здание без окон. Старушка на переднем сиденье держит лоток яиц. Рядом с ней женщина читает "Вечерний Минск".

Оля спрашивает:

- Тебе не скучно жить? Не в смысле, как некоторые говорят, некуда пойти. А вообще...

- Скучно.

- А плохо бывает? Такое ощущение, что кругом одна грязь, дерьмо?

- Часто.

- У меня сейчас вообще какие-то мраки. Учиться - совсем не интересно. Думала, будет не так... Город становится каким-то другим, чужим... Везде этот белорусский язык насильно - "шаноунае спадарства"...

Трамвай подъезжает к Комаровке. На проспекте светится зеленая вывеска магазина "Salamander".

Оля спрашивает:

- Ты когда-нибудь был за границей?

- Нет, не был. А ты?

- Тоже нет. Знаешь, так хочу побывать где-нибудь на Западе, во Франции или Германии... Там, наверно, нет всей этой мерзости, как у нас...

Круглая белая лампа освещает Олино лицо. Бледная кожа, никакой косметики, кроме туши на ресницах.

- А почему ты решил поступать в иняз?

- Ну, мне нравился английский... Более или менее...

- По дому скучаешь?

- В общем, да, но с родителями тоже надоело... Я потому и хотел поступать в другом городе, чтобы не быть, как они. Всю жизнь живут в одном месте, закончили институты, сами стали преподавателями... А они, наоборот, не хотели, чтобы я уезжал. Думали, поступлю в "машинку" или "техноложку", потом - в аспирантуру, напишу диссертацию... А потом все рухнуло, и это стало никому не надо...

Идем дворами. Дядька с сигаретой в зубах молотит выбивалкой по ковру. Пацан тянет на поводке пуделя.

Оля говорит:

- Вообще, ты не подумай, что я - какая-нибудь пессимистка. Просто что-то нашло такое...

- Понимаю.

- Мы почти пришли. Вот мой подъезд.

- У тебя правда телефона нет?

- Конечно, правда.

- Я просто подумал... Может, ты не хотела давать номер первому встречному..

- Я бы тогда просто сказала: не дам. Мне не нравится обманывать...

- А номер квартиры скажешь?

- Да, скажу. Тридцать два. Ну, мне надо идти. Спасибо, что проводил. Я тебе благодарна - у меня было такое грустное настроение, а сейчас - уже не грустное... - Оля улыбается. - Пока.

- Пока.

Она заходит в подъезд, хлопает дверь. Я поворачиваюсь, иду к остановке.

В беседке сидят три мужика, один разливает водку. Начинает капать дождь.

Смотрю через мокрое стекло трамвая на окна домов. Многие занавешены, иногда мелькают ковры, картины на стенах, люди.

На сиденье сзади меня - девочка лет восьми и дед.

Девочка рассказывает:

- Нам в школе учительница говорила, что Пушкин был такой поэт... Он всегда писал, не мог не писать... У него отбирали бумагу, а он тогда на столе писал...

Спрыгиваю со ступеньки трамвая. Дождь продолжается. Зонта у меня нет. Я задираю голову, улыбаюсь. Капли падают на лицо, в глаза.

Выхожу из лифта, достаю ключ, сую в скважину. Замок заедает, я кручу ключ в одну сторону, в другую - ничего. Вынимаю ключ из замка, вставляю еще раз, поворачиваю. Дверь открывается.

Я захожу в квартиру. В прихожей, на кухне и в хозяйкиной комнате горит свет. Тетя Нина сидит за кухонным столом. На столе - зеленая бутылка с оторванной этикеткой и стакан. Воняет самогоном.

Я говорю:

- Здрасьте.

- А... Вовачка. Здраствуй, здраствуй.

Она улыбается во весь рот. Я стаскиваю ботинки и прохожу в свою комнату.

Сажусь за стол, вытаскиваю из стопки книг внеклассное чтение по английскому - "Daddy Long Leg". Читаю вслух отрывок на завтра.

На кухне тетя Нина фальшиво поет:

Тячэ вада у ярок,

Тячэ вада у ярок,

Лодачку занясло,

Вада халодненька

Лодачка тоненька,

А я мало-о-оденька-а-а-а.

Я резко отодвигаю стул, встаю, подхожу к двери, приоткрываю, кричу:

- Тетя Нина, можно потише? Я все-таки учусь!

- Да, да, Вовачка, ты мяне прости.

Двенадцать ночи. На кухне радио играет белорусский гимн: тот, что был при "совке", только без слов. В хозяйкиной комнате - тихо. Я откладываю книгу, начинаю раздеваться.

* * *

Стою с пивом. Стремно, в животе бурлит, хочется срать. За час я продал только четыре бутылки.

Кто-то из бабок кричит:

- Милиция!

Я вздрагиваю. Бабки суетливо прячут пиво, бегут к остановке. Я убираю свою бутылку в рюкзак, поворачиваюсь к расписанию - как будто читаю.

Подходят два мента.

- Что ты тут делаешь? - спрашивает один. У него - тупая злобная рожа и расплющенный нос.

- Ничего. Так, стою.

Мент несильно бьет палкой по рюкзаку. Звенят бутылки.

- Кого ты хочешь наебать? Что в рюкзаке - пиво? Ну-ка, пошли с нами.

- А может не надо? Я - студент...

- Мне насрать, кто ты.

- Давайте как-нибудь так разберемся?

- Как "так"?

- Как-нибудь...

- Не еби вола. Бери рюкзак и пошли с нами, а то сам знаешь, что будет.

- И чтоб без глупостей, - говорит второй мент. - Шаг влево, шаг вправо - удар в нос.

Оба улыбаются.

Менты останавливаются в темном коридоре, у двери в камеры хранения.

- Значит, говоришь, студент? - спрашивает первый.

- Ага.

- Сколько у тебя пива?

- Шесть.

- Четыре бутылки сюда, и чтоб я тебя здесь больше не видел.

- А может...

- Ты что, хочешь, чтоб мы тебя оформили за спекуляцию? Конфискуем все пиво - это раз. Две тысячи штраф - это два. В институт твой бумага пойдет - три. Хочешь?

- Нет.

- Тогда давай пиво.

- Прямо здесь?

- А где?

Я расстегиваю рюкзак, достаю четыре бутылки. Первый мент берет по две в каждую руку, ногой открывает дверь в камеры хранения. Он проходит внутрь, дверь захлопывается. Слышно, как он говорит тетке: "Ивановна, дай пятнашку".

Я спрашиваю второго мента:

- А остальное можно продать?

- Э, ты вообще оборзел? Остальное продать... Сейчас я тебе, блядь, продам. Никто с тобой не шутит... Еще раз здесь увижу... Все, вали отсюда - на нервы действуешь.

Я закидываю рюкзак на плечо, выхожу на улицу.

Еще темно. Бабки - опять на месте.

Ставлю рюкзак на лавку беседки, достаю бутылку, открываю. Светятся окна дома. Я делаю глоток. Пиво теплое, невкусное. Дядька с длинными волосами и лысиной на макушке садится в двадцать первую "волгу". Мотор заводится, начинает тарахтеть.

Я отпиваю еще - делаю долгий глоток, как мои мужики-покупатели. "Волга" выезжает со двора. Где-то тявкает собака.

Пиво дает по башке. Я открываю вторую бутылку, швыряю крышку в кусты.

Подходит дед с собачонкой на поводке.

- Паренек, не отдашь бутылки?

- Берите, - я наклоняюсь, подаю ему пустую.

- Спасибо тебе, сынок. Дай тебе бог здоровьечка. А то пенсия маленькая, и еще с собакой столько расходов... Каждая копейка дорога...

- Понимаю.

- Ну ладно, я потом подойду за второй.

Небо над домами светлеет. Из подъезда выходит бабка в темно-зеленом пальто, идет ко мне.

- Что ты здесь делаешь?

- Ничего, пиво пью - видите?

- Да-да, рассказывай. Ждешь, что люди пойдут на работу, чтоб к кому-нибудь в квартиру залезть?

- Ничего я не жду Просто есть время перед занятиями. Я студент.

- Ага, студент он. Скажи еще - профессор. Знаю я таких... Ну-ка отсюда, а то милицию вызову.

Я отпиваю пива, тупо улыбаюсь.

- Улыбайся, улыбайся. Я пошла в милицию звонить.

Бабка идет к подъезду. Возвращается дед с собакой. Я допиваю пиво одним глотком, отдаю ему бутылку.

- Спасибо тебе, сынок, спасибо.

- Вот еще две.

Я достаю из рюкзака пустые бутылки - два работяги взяли пиво "на месте". Дед сует их в карманы куртки, они не влезают, он держит две бутылки в руке.

- Спасибо, сынок, спасибо. Вот что значит - человек. Не то что все эти... За сто рублей зарезать готовы...

* * *

Жду Олю в холле журфака, у доски объявлений. На электронных часах - 20:02. Только что был звонок, народ спускается по лестнице к гардеробу.

- Привет.

Оля. В черных джинсах, с сумкой и пакетом "ЦУМ".

- Привет.

- Я сейчас - только возьму куртку в гардеробе.

Выходим на улицу. Студенты расходятся в разные стороны. Некрасивая полная девушка садится в "мерс" с литовскими номерами.

- Проводить тебя домой или просто погуляем?

- Давай погуляем.

- Хорошо. Как вообще дела?

Оля резко пожимает плечами.

- Никак.

- Что-нибудь случилось?

- Нет, ничего не случилось. Просто никак.

Идем молча. Я смотрю под ноги. Темно, холодно и неуютно.

Оля говорит:

- Знаешь, иногда так хорошо, что жизнь кажется сплошным кайфом, и ничего больше не нужно. А иногда все так мерзко, что хочется убежать...

- Куда убежать?

- Если бы я знала... Ты когда-нибудь думал о том, чтоб уехать из этой страны?

- Нет.

- А я думала. Много раз. Нет, я многое здесь люблю - по-своему, - и я бы не хотела уехать навсегда, чтобы никогда не возвращаться, не приезжать... Но иногда мне так жутко... Кажется, что нет никакого просвета.

У пустого темного здания ГУМа суетятся гаишники.

- Наверно, Шушкевич едет к себе на дачу, - говорит Оля. - Или Кебич. У них дачи в Дроздах.

Впереди нас идут два пацана лет по двенадцать. Оба - в грязных куртках, курят сигареты с фильтром.

- ...Они водку возят из Москвы и здесь у нас продают. Там берут по тридцать рублей бутылка, а здесь продают по сто и больше.

- Андрон говорил - будет машину брать, "мерс" восемьдесят девятого года, почти что новый, вообще цивильно. А тут бы хоть велик взять...

- Велик - говно. Если захотеть, велик можно за месяц купить... Только нам сейчас не до велика, скажи?

Оба смеются. Один оглядывается, смотрит на нас.

- Я б лучше с бабой походил, чем на велике. Только чтоб с бабой ходить, нужно чтобы каждый день сто баксов было в кармане, прикинь?

- Ага... Тридцать пять - двадцать один, ноль три - двадцать четыре...

- Что это?

- Номера машин.

- На хуя тебе?

- Просто так. А прикинь, если все номера машин записывать, а? А если по авторынку ходить и все номера записывать, да?

- Тебе еще б и пизды насували - хули это ты тут делаешь?

Пацаны хохочут.

Проспект Скорины - пустой, ни одной машины. Гаишник смотрит по сторонам.

Пацаны выскакивают на середину проспекта, корчат рожи, кривляются, орут:

- Мент поганый! Сука! Пидарас!

Гаишник кидается на них, пацаны убегают в арку дома.

Оля говорит:

- Может, пойдем?

Мы спускаемся в подземный переход. Сморщенная бабка продает сигареты "Bond". Наверху визжит сирена.

Оля молчит, прикусывает губу.

Я спрашиваю:

- Тебя проводить домой?

- Нет, не надо.

- Точно?

- Точно.

- Что-нибудь не так?

- Нет, все в порядке. Просто я хочу побыть одна. Дальше не надо со мной идти, хорошо?

- Хорошо. Пока.

- До свидания.

* * *

На ступеньках корпуса "А" курит Наташа в длинной черной шубе. Я подхожу.

- Привет.

- Привет, Вова. Попьем кофе?

- Давай.

Заходим в кафетерий булочной, я говорю продавщице:

- Два кофе.

Она берет жестяную банку, на глаз насыпает кофе в два толстых низких стакана, кладет по ложке сахара, льет кипяток из белого чайника.

- Двести двадцать.

Я даю продавщице две "рыси" и двух "зайцев", несу стаканы к стойке.

Наташа спрашивает:

- Как твои дела?

- Нормально. А твои?

- С одной стороны, супер, а с другой - очень плохо. Я познакомилась с парнем, даже, в общем, не с парнем, а с мужчиной. Но он араб. У тебя есть знакомые арабы?

- Не-а.

- А ты не расист?

- Нет, не расист.

- Тогда буду рассказывать дальше.

Она отпивает кофе, я тоже делаю глоток.

- Значит, он араб. Из Марокко. У него своя фирма, продают автомобильные краски. Снимает квартиру здесь рядом, на площади Победы. Знаешь, за сколько?

- За сколько?

- За сто пятьдесят баксов. Неслабо?

- Ага.

- И каждый день меняет цвет.

- Как меняет цвет? Что, кожа то светлее, то темнее?

- Нет, ты что? Цвет одежды. То все в синих тонах, то в зеленых. Ему, главное, все идет. Он такой вообще...

- А что тогда очень плохо?

- Кажется, я от него залетела. Но мы не трахались. Мы с ним еще не трахались - я его хочу, но не надо, чтобы сразу... В общем, у нас ничего не было, только петтинг. Но мы напились, представляешь - два литра мартини на двоих. Нормально?

- Ну да.

- И я ничего не помню. А потом... Но я ему уже сказала. Он, если что, даст деньги на аборт.

- А как насчет девушек?

- Что насчет девушек?

- Ну.. Ты - с девушками...

- Никак. Я решила, что буду только с ним.

- Тоже правильно.

- Нет, конечно, неправильно, но будет видно. Ладно, я побежала. Спасибо за кофе. Пока.

Наташа проходит мимо стоек, открывает дверь. В ее стакане почти столько кофе, сколько было. На краю - след фиолетовой помады.

* * *

У здания Верховного Совета топчется мент. Прожектор освещает герб со всадником и бело-красно-белый флаг.

Оля говорит:

- Давай сходим в магазин. Я хочу мороженого.

- Холодно же... Может, лучше куда-нибудь в кафе?

- Нет, я хочу именно такого, из магазина.

Оля разворачивает бумагу, откусывает край вафельного стаканчика.

- Ты точно не хочешь?

Я мотаю головой. Мы выходим из магазина, я придерживаю дверь.

Оля говорит:

- Я когда маленькая была, очень мороженое любила. Помню, когда появилось в желтой глазури, потом в шоколадной - самое вкусное. У меня тогда было два кайфа - мороженое и мультфильмы. Чтобы с мороженым - и к телевизору, смотреть мультики. Самые лучшие - "Ну погоди", конечно. Ну, и другие тоже. Помнишь, был мультик - "Пластилиновая ворона"?

- Помню, мне он тоже нравился.

- А еще были японские мультфильмы, в "Спокойной ночи, малыши", помнишь? Я так удивлялась этим их иероглифам в титрах... А потом уже взрослые фильмы - "Шерлок Холмс", "Место встречи изменить нельзя"... Тебе нравятся про Шерлока Холмса?

- Да, конечно...

По рельсам катится трамвай, искрят провода. Оля улыбается. Ее губы вымазаны мороженым.

* * *

Поднимаюсь по лестнице. В дверях двадцать первой - бородатый мужик в синем спортивном костюме. Среднего роста, худой, лет тридцать.

Он говорит:

- Привет, сосед.

- Привет.

- Хотя вообще-то мы и не знакомились.

Я останавливаюсь, он выходит на площадку, протягивает руку.

- Саша.

- Вова.

- Студент?

- Ага.

- И где?

- В инязе.

- А какой язык?

- Английский.

Бородатый морщится.

- Английский не люблю. Грубый он такой, резкий. Как собака гавкает. Мне вот французский нравится - мягкий такой, красивый. С бабами на нем бы базарить. Не знаешь, как можно французский выучить?

- Ну, на курсы, например, пойти. Вечерние...

- Не, на это времени нет. Время - это деньги, а деньги - это время. Каждый день - на завод, потом выпить надо? Надо. Ну, расслабиться, типа, после работы. Правильно? - Я киваю. - Так что тут не до курсов. Ладно, короче, у меня к тебе дело - на триста баксов, то есть на триста белорусских. Одолжи, а? До двадцать пятого?

- Хорошо.

Я достаю кошелек, вынимаю трех "рысей".

- Спасибо, братан.

Бородатый жмет мне руку, уходит к себе. Я сую ключ в скважину, открываю.

Хозяйка стоит в прихожей.

- Здрасьте, тетя Нина.

- Здравствуй, Вова, здравствуй.

Я захлопываю дверь.

- Што ат тябе барадаты хатеу?

- Ничего, так - познакомиться.

- Нечага табе с такими знакомиться. Пьяница, алкаш. Жонка кинула яго, забрала дочку, квартиру размяняли. У их была квартира у втаром падъезде. Скажи яму, штоб к табе ня лез, - тябе учиться нада, а не с алкашами...

- Ага, хорошо.

- Ты супа хочаш? Я сварыла.

- Нет, не хочу.

* * *

Жду Олю в центре зала на "Октябрьской" - у ступенек перехода. Десять минут седьмого. Рядом болтают по-французски два чувака - волосатый и стриженный налысо. Мужик держит в руке розу, смотрит по сторонам.

С грохотом подъезжает поезд. Французы замолкают. Лязгают двери, на платформу высыпает толпа, разделяется на потоки - к ГУМу, к Белсовпрофу и к переходу на "Купаловскую". Оли нет. "Астярожна, дзверы зачыняются. Наступная станцыя - Площа Незалежнасти".

Подхожу к краю платформы, смотрю на цифры табло: "18.58. 00.47".

Звоню в тридцать вторую. Никто не открывает. За дверью соседей приглушенно бубнит радио. Жму кнопку еще раз, долго не отпускаю. Звонок звучит противно и пронзительно.

Захожу в кафетерий гастронома.

Спрашиваю продавщицу:

- Чай есть?

- Есть. Пятьдесят два рубля с сахаром, сорок шесть без сахара.

- Давайте с сахаром.

Продавщица бросает в стакан одноразовый пакет, наливает кипяток. Я кладу деньги на прибитую к прилавку тарелку. За окном идет мокрый снег.

Я беру стакан, он горячий. Ставлю его на стойку, отдергиваю ладонь. Чай расплескивается. Я тру ладони одна о другую, беру стакан, отпиваю, обжигаю язык. Толчок сзади в ребра - уборщица моет шваброй пол.

Я кричу ей:

- Осторожней можно?

Она не реагирует, ведет тряпкой мокрую полосу по цементному полу. В ведре с грязной водой плавает мусор.

Звоню в дверь. Шаги. Щелкает замок, дверь открывается. Оля.

- Привет.

- Привет.

- А я тебя ждал на "Октябрьской"... В шесть часов...

- Да... Проходи.

Оля включает свет. Я переступаю порог, бросаю рюкзак на пол, снимаю ботинки. Оля стоит, прислонившись к стене, смотрит под ноги. Она в черных джинсах и свитере. Я вешаю куртку на чье-то черное пальто.

В комнате - "стенка", два кресла, диван. На тумбочке - телевизор "Горизонт-61ТЦ", видик "Funai", несколько подписанных от руки кассет. Оля садится на стул у письменного стола.

- Присаживайся.

Я сажусь на край дивана.

- Ты недавно пришла? Я звонил в дверь полчаса назад...

- Я была дома... Просто мне никого не хотелось видеть. Извини... У тебя разве не бывает так, что никого не хочется видеть?

- Не-а. Что-нибудь не в порядке?

- Нет, все нормально.

Я рассматриваю корешки книг. Серия "Классики и современники". Лев Толстой, "Смерть Ивана Ильича". Джером К. Джером, "Трое в лодке, не считая собаки". На нижней полке - два темно-красных тома с тиснением на переплете. Михаил Шолохов, "Тихий Дон".

Оля встает, подходит к телевизору, включает. Сессия Верховного Совета. У микрофона - Зянон Пазняк: "Мы павинны зрабить усё магчымае, каб..."

Оля жмет кнопку, переключает канал. Старый черно-белый фильм. Девушка в косынке строит кому-то глазки. Оля выключает звук, садится к столу.

- А почему ты не пришла на "Октябрьскую"?

- Я же сказала - настроение было не то. Ты не против, если я выключу свет?

- Нет, не против.

Оля встает, подходит к выключателю, щелкает. Светятся окна дома напротив и уличный фонарь.

Оля поворачивается к окну. Я подхожу и встаю рядом.

Идет снег. Между домами, на побелевшем газоне - черные мокрые следы. Я наклоняюсь к Оле, тянусь губами к ее губам. Она отстраняется.

- Не надо.

Я сажусь на диван. Оля поворачивается ко мне.

Я говорю:

- Извини... Просто как-то все непонятно... Хочется знать, как оно будет - у нас...

- Видимо, никак. Но ты не обижайся, дело не в тебе, а во мне...

- Тогда я пошел?

- Посиди еще. Можем чаю попить...

- Нет, я пойду.

Сижу на полу в комнате. За стеной храпит тетя Нина. Я беру бутылку, отпиваю пива. На полу валяются четыре пустых. Поднимаю с пола погнутую железную крышку, царапаю запястье. Сочится кровь. Я швыряю пробку в угол, допиваю пиво одним глотком. Встаю, спотыкаюсь, хватаюсь за стену. Сажусь, прислоняюсь к стене. Она холодная.

* * *

Семнадцатое декабря, мой день рождения. Без пяти семь вечера. Я сижу в пустой аудитории на пятом этаже, смотрю в окно на светящийся город. После второй пары я сбегал в булочную, купил два торта. В группе не знали, что у меня день рожденья, поэтому подарка не подарили. Подарят, наверно, позже.

Захожу в столовую. Мужик с красно-синим мохеровым шарфом на шее ест суп. На столе лежит высокая меховая шапка. Больше в столовой - никого.

Барменша в белой блузке, с выбеленными волосами читает книгу "Три товарища". Ей лет сорок, вокруг глаз и на лбу - морщины.

Я говорю:

- Сто граммов вина. "Монастырская изба".

- Сто восемьдесят рублей.

Кладу купюры на прилавок. Барменша берет откупоренную бутылку без пробки, на глаз льет в большой граненый стакан, забирает деньги. На ее правой руке - широкое золотое кольцо,

Я сажусь за стол, засыпанный крошками, отпиваю. Мужик поднимается, надевает шапку, идет к выходу. На столе остаются грязная тарелка и стакан.

Допиваю вино одним глотком, встаю, подхожу к прилавку. Книга лежит на стуле, переломанная, обложкой вверх. Я стучу костяшками по прилавку.

Барменша выходит из боковой двери.

- Ну, чего хочешь?

- Еще сто вина.

- Стакан давай. Я тебе что, каждый раз буду новый стакан брать?

Сижу, откинувшись на спинку стула, двигаю пустой стакан по столу. Барменша читает.

Я встаю, подхожу к ней, ставлю стакан.

- Сто водки.

- Сразу надо было с этого начинать, а то "вина", "вина"... Вино только женщины пьют, ясно? Хотя я больше люблю ликеры, честно тебе сказать. С Польши привозят - веселых таких цветов, знаешь? Правда, на следующий день потом голова болит... - Она улыбается, наливает мне водку.

Я плачу, тут же выпиваю, ставлю стакан и иду к выходу.

На улице совсем не холодно, лужи. По Долгобродской едет черный "БМВ", в нем - два чувака и две девушки.

Гастроном. Я беру бутылку "жигулевского", открываю привязанной открывалкой. Делаю глоток, выхожу на улицу. Дверь захлопывается с резким ударом.

Все небо - в облаках. Небо - черное, а облака белые. Я стою перед входом в магазин, задрав голову. Отпиваю пива, разглядываю рисунки под надписями "Хлеб", "Бакалея", "Мясо".

Бутылка пива выскальзывает, разбивается. В ней было больше половины.

Открываю ключом квартиру. Дверь в хозяйкину комнату открыта, играет музыка - Муслим Магомаев. У родителей была его пластинка - они слушали ее еще на старой радиоле "Рига".

Я стаскиваю ботинки. Тетя Нина выглядывает из комнаты.

- А, Вовачка прышоу...

Она криво улыбается - бухая. Я вешаю куртку, открываю дверь к себе.

Тетя Нина говорит:

- Зайди ка мне, а?

- Нет времени. Заниматься надо.

- Ну на минутку...

Я захожу. На столе - полбутылки самогонки, стакан и банка квашеной капусты. На бутылке - этикетка "Бальзам Абу-Симбел". В капусте торчит вилка.

- Выпьеш са мной?

- Не-а.

- Чаму?

- Я ж сказал - заниматься надо.

- Ай, заниматься - гэта усё ерунда. Лучше давай мы с табой... Пад адной крышай жывем, да?

- Да.

- Ну так што?

- Ничего. Пить я не буду.

- Ну, как хочаш.

* * *

Иду по проспекту Скорины. Сегодня - двадцать пятое, западное Рождество. В витрине магазина - искусственная елка, на ветках - куски ваты и "дождик".

На площади Независимости, напротив памятника Ленину - большая настоящая елка, украшенная лампочками. На фасаде пединститута, снизу доверху - транспарант: "С наступающим 1993 годом!"

Звоню в дверь Бородатого. Он открывает.

- А, привет...

- Привет. Я за деньгами. Ты у меня одолжал, помнишь?

- Ладно, зайди, посмотри на мою берлогу.

Прохожу в тесную прихожую, оттуда - в комнату. В ней - подвесной потолок кофейного цвета.

- Видишь? Это я сам сделал. Что я, нанимать кого-то буду? У самого, что ли, рук нет? Хочу еще такой в кухне заделать...

На книжных полках "стенки" - старые газеты "Знамя юности" и телефонный справочник "Минск". За стеклом - круглая хрустальная ваза и несколько фужеров.

- Выпить хочешь?

- Нет.

- Что, спортсмен?

- Нет, просто не хочу.

- Ну, смотри, дело, конечно, твое. А я люблю - пятьдесят капель... - Бородатый хмыкает. - Я на тракторном работаю, в литейном. Нормальная зарплата, дают вовремя, что мне еще надо?

Он наклоняется ко мне, дышит перегаром. Я киваю.

- Тракторный - один завод на весь город, где люди нормально получают, потому что тракторы везде нужны, сечешь? Мы их везде отправляем - и в Германию, и в Америку... И не хер говорить, что Союз развалился, сырья нет. Кто работает, у того все есть, ты понял?

- Ага.

- А еще тебе скажу - никогда не женись. Я хоть и жру дома один хлеб с салом, зато никакая падла не ебет мозги. И я своей этой - в том году развелись - сказал: чтоб ты сюда не приходила и чтоб я тебя здесь не видел. Алименты там, хуе-мое - все заплачу, но чтоб сама сюда не приходила. Увижу - надаю по ебалу. Ладно, короче, давай...

Он сует мне руку.

- А деньги?

- А, тебе еще и деньги? Ладно, держи.

Бородатый достает из кармана кошелек, отсчитывает сотни, дает мне. Я прячу их в карман.

- Ну, ладно, я пошел. До свидания.

- Давай.

* * *

Экзамен по английскому. Принимает Крутикова - тетка с рыжими волосами и тремя нитками бус, бывшая переводчица ЦК КПБ.

Отвечает Рублева. Я не слушаю, пишу на черновик устную тему - "My Day Off".

Голубович поворачивается, шепчет:

- Ты не помнишь, как будет "нож для консервов"?

- Нет, а зачем тебе?

Кругликова стучит ручкой по столу.

- Quiet, please.

Голубович отворачивается.

Кругликова говорит Рублевой:

- Вы достаточно бегло говорите, но вот грамматика... Поэтому я ставлю вам "четыре", но если в следующем семестре вы поработаете над грамматикой, то вполне можете получить и "пять".

Кругликова пишет в зачетке, Рублева смотрит на нее с ненавистью. Она хватает зачетку и выходит, хлопнув дверью.

Кругликова качает головой.

- A very scandalous girl. Next please. Who is ready?

Я встаю, иду к ее столу.

Выхожу из аудитории, закрываю дверь.

Липатов спрашивает:

- Ну как?

- Нормально, "четыре".

- Поздравляю. А я вообще ничего не знаю. Не представляю, как буду отвечать...

- Ладно, ни пуха.

- К черту.

Иду по коридору. У стен сидят на корточках три девушки с конспектами, зубрят. Одна - в короткой юбке, черные колготки натянулись на коленях.

* * *

Выхожу из трамвая. За две недели моих каникул на остановке появился новый киоск. На витрине - видов десять водки, спирт "Royal", "Амаретто" в квадратных бутылках, пиво, кока-кола, фанта, пепси.

У второго подъезда пацан мучает девушку: поднял и держит, как будто собрался бросить в лужу. Она пищит и хохочет. У нее задралась куртка и юбка, виден кусок трусов под колготками. С крыш капает вода.

Подхожу к своему подъезду. Из своего окна мне кивает Бородатый.

Поднимаюсь по лестнице. Бородатый приоткрывает дверь, высовывается.

- Привет, студент. Что это тебя не видно было?

- На каникулах был.

Я вытаскиваю из кармана ключ.

- А я тебе, это, хотел сказать - ну, чтобы ты там не удивлялся... Короче, Нинка умерла неделю назад. Завтра как раз будут девять дней делать. Напилась - и головой об табуретку. Об угол. И насмерть. В квартире теперь Сергей - племянник еёный. Сейчас его нет, а вообще надо тебе новую комнату искать. Как ты с ними будешь? Он, Людка и двое малых. Могу, кстати, помочь. У меня тетка живет на Кузьмы Чорнага, она раньше комнату сдавала. Может, и сейчас...

Открываю ключом дверь, захожу. Бросаю сумку на пол, прохожу в свою комнату. У батареи - детская кроватка, на полу - мокрые ползунки. Воняет сцулями.

Хлопает дверь, заходит чувак. Лет тридцать, коротко стриженный, в очках.

- Привет. Я Сергей.

Чувак протягивает мне руку.

- Привет.

- А ты, значит, Володя. Где был, на каникулах? Мне тетка говорила, что поедешь - пухом ей земля.

- Я отдал ей деньги вперед. До конца февраля.

- Ну, отдал, значит - живи. Никто этих денег не видел, ясный пень. Но я тебе верю, не буду тебя насчет этого допекать. Отдал - значит, отдал. А вообще - ну, ты сам видишь. У меня жена, двое детей. Мы ж не будем все в одной комнате, правильно? Ну, если мы с тобой сдружимся за это время, то будешь жить. А так - нет. Чтоб без обид, ладно? Держи пять.

* * *

В окне - солнце и облака над домами.

Кузнецов говорит:

- Должен просить вас, ребята, о снисхождении. Я вчера слишком много выпил шампанского по случаю двадцать третьего февраля, так что полноценной пары не получится. Но в следующий раз наверстаем, обязательно...

Он поднимается, подходит к окну, открывает форточку с налепленной белой бумагой.

- Скоро весна. А весной всегда хочется куда-нибудь сбежать из этой страны. Я был во многих странах, но хуже, чем здесь, еще не видел. Можете мне поверить. Такая, извиняюсь, жопа...

- А почему вы не уедете насовсем? - спрашивает Конкина.

- Ответить вам честно? Я люблю свою родину. Какая ни уродина, а все ж своя... Хотя когда-нибудь она меня, наверно, достанет...

Беру со стола поднос, встаю за Голубовичем в очередь к раздаче.

Говорю ему:

- Ненавижу эту столовую, здесь всегда воняет.

- По фигу. Во всех столовых воняет. Вот если б открыли "Макдональдсы", как в Москве, это я понимаю...

- А деньги где брать на "Макдональдсы"?

- Зарабатывать.

В очереди за нами - чуваки с французского потока.

Один говорит другому:

- Одолжи мне бабок, а то я поиздержался на базаре...

- Не одолжу. У меня самого мало.

- Что, боишься, что доллар скакнет? Ну давай я тебе по курсу отдам, шестьдесят центов, а?

Голубович берет рассольник, тефтели с пюре и компот, я - молочный суп с макаронами, пюре без ничего, но с подливкой, и чай.

Садимся за стол у выхода, я сдвигаю на угол чей-то поднос с грязной посудой.

Голубович говорит:

- Я летом еду в Штаты - работать в детском лагере. Собеседование уже прошел. Еще из наших едут Сивакова и Марченко. А со всего курса, может, человек двадцать. Платишь сто пятьдесят баксов, тебе берут билет, отправляют в Штаты - там проживание-питание бесплатно, и еще карманные деньги баксов двести. Короче, остаешься в плюсе.

- А если кинут?

- Кто кинет?

- Ну, бабки отдашь - и никакой тебе Америки?

- Не, такой фигни быть не может. Это ж американская контора, у них офис - в Риге, работают на весь бывший СССР. Не, все солидно, иначе я б и не пошел. А так и язык, и просто посмотреть, и денег... Хотя денег и здесь можно заработать. Черновская со сто второй группы - знаешь ты ее, такая высокая, в черных джинсах ходит - устроилась на фирму, где индусы. Что-то им переводит. Платят нормально. Сколько точно - не говорит, конечно.

- А тебе не в лом - в лагерь, с детьми?

- А что такого, что с детьми? Чуть что - по жопе, и все будет класс... Да, Есина выгнали - он так зимнюю сессию и не сдал. Забухал пацан. Сейчас армия светит, если не отмажется. Блин, Кузнецову хорошо - то у него синхронный перевод, то конференция, то миссионеры приезжают. Крутится чувак нормально - и здесь зарплата идет, и на халтурах баксов, может, сто имеет.

- А может, и больше.

- Да, может, и больше. А я, если б со Штатами не получилось, поехал бы куда-нибудь в Европу. Визу открыть, типа, за машиной или по приглашению левому, а там устроиться поработать, дворником каким-нибудь или на ферме. Знаешь, сколько можно поднять? Там за такие деньги никто не будет работать - за тысячу марок. А у нас это, представляешь, сколько? Приехал, обменял десять марок - и жратвы всякой на неделю можно купить.

- А как работать с такой визой? По ней, вроде, нельзя?

- Ну и что, что нельзя? А кто там тебя поймает? Ну а если и поймают - в тюрьму ж за это не посадят и деньги, что заработал, не заберут. Хотя в Европе можно и в тюрьме посидеть. Мне рассказывали - пацан с французского ездил в Швейцарию, и его там посадили: оружие нашли или что-то типа того. Так там тюрьма - как наша гостиница "Юбилейная". Кормежка хорошая, на работу ходил, причем платили, и платили нормально.

- Значит, можно поехать в Швейцарию, разбить там витрину... Тебя посадят, скажем, на месяц... Ты это время работаешь, потом берешь бабки - и домой?

- Ну, можно и так. Только за витрину вряд ли посадят. Там это ничего не стоит.

* * *

Поднимаемся с Бородатым по лестнице "хрущевки". Третий этаж. Бородатый звонит, открывает бабка в черном сарафане.

- Здравствуй, тетка. Вот привел тебе квартиранта - я говорил про него, помнишь? Хороший пацан, жил у Нинки, а она - ты ж знаешь - умерла.

Я и Бородатый разуваемся в узкой прихожей.

- Вот эта - комната, - говорит бабка. - Можаш вадить, каго хочаш. Толька сматры - штоб не абакрали. У нас красть нечага, а у том гаду быу квартирант, милицыанер - у маленькай комнате. Жанаты, жонка - у дярэуне. И прывеу бабу на ноч. А у яго залатое кальцо было - и украла она. Нада было добра схавать, каб не нашла.

В комнате - сервант, кресла и диван с деревянными подлокотниками. Полированный ящик телевизора накрыт красной салфеткой. Занавеска закрывает проход в другую комнату.

- А то - другая комната, там - мы с Галей.

Комната - узкая, у стен - две кровати. На одной лежит в одежде бабка, глаза закрыты. Бородатый несильно дергает ее за пятку в простом чулке. Она вздрагивает, открывает глаза.

- Привет, что это ты разоспалась? Я вам квартиранта привел.

- Иди ты у жопу са сваим квартирантам.

Мы выходим из комнаты.

Бабка говорит:

- У сорак втарой сейчас держат квартиранта, платит тры с палавинай тысячы - гэта с пастелью. Кали без пастели, то тры. Пайдет?

- Комната проходная. Вы телевизор будете смотреть, а мне учиться надо.

- Да мы ничаго асоба не смотрым, толька "Марыю" и "Мачаху".

- Не знаю, надо подумать.

- Ну думай. Саша, нам тут Коля с цэркви гуманитарную помащ прынёс, давай я табе дам.

- А что там такое?

- Мы не поняли, не па-русски написана.

- Так давай у студента спросим, он шпрехает не по-русски.

Бабка приносит белую коробку с иностранными надписями. Язык непонятный, наверно, голландский.

- Это не английский, я этого языка не знаю.

- Ну ладно, не знаешь, так не знаешь, - говорит Бородатый. - Разберемся как-нибудь, что с ним делать. Скорее всего, каша.

Бабка приносит из кухни еще несколько коробок, Бородатый достает из куртки тряпичную сумку, они запихивают в нее коробки.

- Ну, мы пошли, короче.

Бабка кивает.

Я говорю:

- До свидания.

Выходим на лестницу. Бородатый захлопывает дверь.

- Если дорого, то можешь к Павловне - в двадцать девятом доме, рядом с нашим. Она квартирантов не держит, а комната свободная.

* * *

Павловна сидит на кухне, вяжет. По радио идет передача "Жадаю вам": "А зараз шчырыя виншаванни сямидесятигадовым юбилярам..."

В моей комнате - диван, полированный стол без скатерти, два продавленных кресла и телевизор "Рекорд" на ножках. Хозяйка сказала - он не работает.

Выхожу на лоджию, смотрю со второго этажа на двор. Хоккейная "коробка", деревянный детский домик, с трех сторон - пятиэтажки.

Сажусь за стол, пишу упражнения по грамматике. На кухне тарахтит холодильник. Я негромко включаю магнитофон - "Кино", "Группа крови".

Звонок в дверь. Хозяйка выходит из комнаты, открывает. Я уменьшаю звук.

Хозяйка говорит кому-то:

- Падажди, я щас.

Она идет на кухню, звенит бутылками, возвращается в прихожую. Дверь захлопывается.

Стук в дверь моей комнаты. Хозяйка.

- Вова, я эта самае... Самагонку прадаю. Но тольки яму - с пятага этажа, рахит гэты. Ён - каб жонка ня бачыла. Утрам вдеть с сабакай, патом вечарам - с работы. Ты не бойся, он нармальны. - Она вытирает нос рукавом фланелевого халата. - У тым годе прадавала другим - во то были засранцы. Пазванили, зашли, начали бить. Давай, кажуть, тысячу бабак, будем бить, пака ня даш. Я дала - што мне было рабить? Водку искали - не нашли. Патом бабки прынесли - толька, кажуть, не падавай у суд. Я и не падавала...

* * *

Иду по коридору молодежного комитета. Табличек с названиями фирм стало больше.

Стучу в триста двадцатую, открываю дверь, захожу. Все тот же толстый чувак сидит за компьютером. На экране - какой-то текст.

- Здравствуйте. Я насчет работы. Я у вас осенью был - вы дали телефон, сказали звонить. А по тому телефону никто не отвечает.

- Да, у нас изменился номер. Теперь двадцать девять - двадцать два - тридцать один. А работы нет - откуда она возьмется? - Он отрывает глаза от монитора. - Вообще, тебе стыдно должно быть - ходишь, просишь: "Дайте работу, дайте работу". Как дети, ей-богу. Время такое, столько возможностей... Иди и зарабатывай. А они ходят, просят. В Польшу хотя бы съезди. Мы сейчас как раз начали этим заниматься - делаем приглашения. Загранпаспорт есть?

- Нету.

- А восемнадцать исполнилось?

- В декабре.

- Тогда сделаем загранпаспорт, никаких проблем.

- А сколько это будет стоить?

- Ну, десять тысяч - всего ничего, можно сказать. В Польше, знаешь, как поднимаются люди? Считай, в два раза. Вложил сто долларов - за поездку там, за загранпаспорт, за товар - привезешь двести. Сотня чистого навара. Ты здесь заработаешь за неделю сто баксов? Ты здесь столько и за три месяца не заработаешь.

- А учеба?

- А что "учеба"? У вас что, так уж строго - посещаемость там, отмечают каждый раз?

- Нет.

- Ну и все. Это у нас, когда учился, жестко было - староста всех отмечает в журнале, восемь часов без уважительной причины - выговор, шестнадцать - отчисление. У вас сейчас не учеба, а лафа.

- Хорошо, я понял. Мне надо посоветоваться. Если что, то я приду.

- Само собой, приходи. Чао-какао.

Сажусь на стул в кабине переговорного пункта, набираю номер родителей.

Трубку берет мама.

- Алло, привет.

- Привет. Ну как у тебя дела?

- Нормально. А у вас?

- Тоже как обычно.

- Мам, я хочу поехать в Польшу, в коммерческую поездку. Вы мне дадите денег?

- Зачем тебе эта поездка?

- Как "зачем"? Заработать...

- Не знаю даже... Лучше б учебой занимался, а прокормить тебя как-нибудь прокормим...

- Ну, кроме как поесть, еще много чего надо.

- Да уж... Ой, время это такое...

- Ладно, давай быстрее, а то деньги кончатся.

- Что "ладно"? Надо подумать, с отцом посоветоваться. Перезвони нам завтра.

- Хорошо.

- Пока, целую.

- Пока.

* * *

Захожу на кухню. Хозяйка сидит за столом, перед ней - сковорода с жареной рыбой.

- Во, рыбы нажарыла, ем. Дяшовая была у прадавольственным. А ты чаю хочаш, Вова?

- Можно.

- Тольки ускипеу.

Она берет с пластмассовой крышки высохший использованный пакет чая, бросает в чашку.

- Он яшчо харошы - я толька раз заварыла. Нада эканомить, Вова. Мы с табой с капейки жывем - нада эканомить. Такога чаю на чатыры чашки хватит, а то и больше. Я крэпки асоба не пью, и ты крэпки ня пей, не нада.

- Нет, я такой не буду. У меня своя заварка.

- Ну, як хочаш...

Я беру свою банку с заваркой, насыпаю в чашку.

Хозяйка говорит:

- Сейчас вот па радыё сказали - хочуть атмянить льготы на трамвай. А я усё рауно платить ня буду. Выганють - сяду у друга. Адкуда у мяне грошы, у пенсианерки?

Я зажигаю газ.

- Он жа толька ускипеу.

- Когда только?

- Ну, минут пять...

- Пусть еще закипит.

- Ты сматры, а то спалиш мне чайник.

- Не спалю.

Хозяйка поправляет жирным пальцем очки. На стекле остается пятно.

- А я во ачки адела, а то кастей ня вижу.

Я выключаю плиту, беру чайник тряпкой, наливаю в чашку.

Хозяйка бурчит:

- Чуть закипеу - и сразу снимай, а то спалиш, а щас усё знаеш, якое дарагое?

- Да не бойтесь, не спалю я ваш чайник. Могу свой из дома привезти.

- Не, не нада, не прывази. Гэта я так... А я вот брагу учынила, самагонку гнать... Нада ж трохи грошы насабирать, а то памру - и не буде, за што пахаранить. А увосень апять паеду у калхоз - бураки красть. И картошку.

- А если поймают?

- И наплювать. Што яны мне зробять - старай бабе? - Хозяйка улыбается. Своих зубов у нее нет, одни металлические коронки.

* * *

Тетка в сером костюме, с бусами на шее листает мой паспорт. Комната оклеена желтыми обоями, на потолке - подтеки. На обшарпанном письменном столе - старый черный телефон, стопка паспортов и общая тетрадь.

- Ближайшая поездка - двадцать седьмого, разрешительная запись у вас уже есть. Поездом До Соку-лок - это сразу за польской границей, километров пять. Потом - автобусом в Плоцкое воеводство. Три дня торговля, один день - закупка. Отправление поезда в двадцать два ноль-ноль. Просьба не опаздывать.

- А что лучше всего везти?

- Ну, что все везут. Хозтовары. Одежду. Водка наша хорошо идет. Спирт "Рояль". И сигареты импортные - блоками.

- И все это можно провозить?

- Норма - литр водки и один блок сигарет на человека. Но если хорошо спрятать...

Купе забито клеенчатыми баулами. Пожилой мужик спрашивает:

- Что, тоже с нами на Польшу?

- Ага.

- Наверху еще место вроде есть, попробуй туда.

Я отодвигаю складные тележки, сую свои сумки на полку.

Заходят две тетки. Мужик кивает на меня.

- А вот и четвертый наш попутчик.

Я говорю:

- Здрасьте.

За окном чувак везет на тележке три больших брезентовых баула. К одному привязана трубка фотообоев.

Поезд трогается. Проплывают кассы, камеры хранения, багажное отделение.

Мужик достает бутылку водки.

- Ну, надо это... За поездку...

Тетки кладут на стол хлеб, сало, жареную курицу.

- Присоединяйся, парень, - говорит одна. Ей лет сорок пять, волосы покрашены в рыжий цвет, на щеке - бородавка.

Мужик льет водку в пластиковые стаканы.

- Ну, чтоб хорошо съездить.

Мы чокаемся, выпиваем. Я отламываю хлеба и кусок курицы.

- Который раз уже? - спрашивает мужик.

- Пятый, - отвечает тетка с бородавкой. - Мы на камвольном комбинате работаем, зарплату товаром дают, только Польша и выручает.

Мужик поворачивается ко мне:

- А ты?

- Я - первый раз.

- Ну, начинать когда-то надо. Давайте за это и выпьем.

Залезаю на вторую полку, ложусь. Пальцы - жирные, скользкие, но лень идти в туалет мыться. Я вытираю руки о тюфяк.

Внизу мужик и тетка с бородавкой - Люба - пь