02 октября 2006
6791

Виктор Мироненко: Российско-украинские отношения в 1991 - 2002 гг.

Российская Академия Наук

Институт Европы

Мироненко В.И.

Российско-украинские отношения в 1991 - 2002 гг.

Историографический очерк.

Москва. 2004 г.

Оглавление
Введение.

Глава 1. Противостояние исторических мифов.

Глава 2. Российско-украинский диалог: повестка дня.

Глава 3. Проблемы внешней политики и национальной безопасности в российско-украинском диалоге.

Глава 4. Вопросы экономического сотрудничества Российской Федерации и Украины.

Глава 5. Этнокультурные аспекты российско-украинских отношений.

Глава 6. Некоторые особенности украинской историографии российско-украинских отношений.

Заключение.

Библиография.

Введение.
Распад СССР в 1991 г., завершив сравнительно длительный этап исторического развития, породил целый комплекс новых проблем политического, экономического, военного и гуманитарного характера. В новом политическом пространстве, образовавшемся после распада СССР, на первый план по своему значению и потенциалу вышел комплекс российско-украинских межгосударственных и межнациональных отношений.

Этот комплекс проблем является геополитическим по самой своей сути. Всеми исследователями эти отношения признаются имеющими особое значение для двух самых крупных новых независимых государств Восточной Европы - Российской Федерации и Украины, а многие рассматривают их и как такие, которые будут иметь большое значение для всей Евразии. С их позитивным развитием обоснованно связывается будущее Европы, а также формирование устойчивой, многополярной геополитической модели мира.[1]

С самого начала эти отношения складывались сложно и противоречиво. Их трудно понять без знания истории русского и украинского народов - тесно связанной и взаимопереплетенной в узловых своих моментах, но далеко не тождественной, а также без анализа процессов государственного строительства в обеих странах и внешних условий, в которых оно осуществлялось в первые годы их существования как независимых суверенных государств.

Объективные фундаментальные предпосылки сотрудничества, наличие которых мало кто из исследователей отрицает, постоянно вступали здесь в противоречие с факторами торможения, как объективного, вытекающего из сложностей разделения единого в прошлом народно-хозяйственного комплекса, так и, в не меньшей степени, субъективного свойства - особенностями общественного сознания и, особенно, особенностей самоидентификации и сознания новых политических элит.

Состояние российско-украинских отношений во многом определяло и отношения в рамках Союза независимых государств (СНГ), споры вокруг сущности которого - новая форма интеграции или форма "цивилизованного развода" - не утихают и по сей день. Российская Федерация и Украина являются двумя крупнейшими по своему человеческому, интеллектуально-техническому и экономическому потенциалу государствами, образовавшимися на постсоветском евразийском пространстве. Уже в силу этих причин от того, как будут они развиваться, и какие отношения сложатся между ними будут зависеть ближайшие и отдаленные последствия распада бывшей сверхдержавы. К тому же, именно их лидерам и элитам принадлежат решающие, по мнению многих исследователей сомнительные, "заслуги" в "демонтаже" СССР. Союзному Центру в лице президента СССР М.С. Горбачёва и предлагавшейся им модели государственного переустройства, как известно, противостояли, прежде всего, президенты Российской Федерации и Украины - Б.Н. Ельцин и Л.М. Кравчук.

На состоявшемся 1 декабря 1991 г. референдуме более 90% принявших в нем участие граждан Украины высказались за независимость республики. А уже 4 декабря 1991 г. российский президент Б. Ельцин заявил о признании независимости Украины.[2] На Беловежской встрече инициатором "переустройства Союза" в "новое образование независимых государств" выступил, по его собственному признанию, президент Украины Л. Кравчук. Его поддержал Б. Ельцин, явно подталкивавший украинского коллегу на первый шаг.[3]

Таким образом, хотя украинская политическая элита и проявила настойчивость в борьбе за независимый статус своей республики, особенно на заключительной стадии Ново-Огарёвского процесса,[4] у колыбели государственной независимости Украины стояла Российская Федерация. Политическая мотивация такого поведения российского руководства в те годы заслуживает отдельного внимательного рассмотрения, но сам этот исторический факт можно считать доказанным.

Согласно многочисленным документальным свидетельствам, а также свидетельствам непосредственных участников этих событий, окружение российского и украинского президентов, задолго до событий декабря 1991 г. установило между собой прямые контакты. Анализ документов, принимавшихся в период 1990 - 1991 гг. в РСФСР и УССР, свидетельствует о серьезных отличиях их взглядов на будущее двух стран и Советского Союза в целом. Но нет сомнений в том, что Л. Кравчуку было дано понять - после референдума, в результатах которого никто не сомневался, Россия поддержит их толкование как санкции на выход Украины из Союза и в свою очередь воспользуется украинской позицией, чтобы окончательно заблокировать Ново-Огарёвский процесс.

А. Грачёв - бывший пресс-секретарь М.С. Горбачёва пишет в своих мемуарах: "фантастический куш в результате такой сделки срывал будущий украинский президент, получавший от России "зелёный свет" на немедленное государственное закрепление своей независимости в тех границах Украины, о которых никогда и не мечтали самые горячие головы в националистическом движении "Рух".[5] Поскольку для российского руководства главной целью были "голова" и кремлёвский кабинет союзного президента - никакая цена на этом аукционе не казалась им слишком высокой. А. Ципко позднее остроумно охарактеризовал это как политическую сделку "Крым за Кремль".[6]

Можно предположить, что, действуя таким образом, сам Б. Ельцин и его ближайшее окружение - Г. Бурбулис, С. Шахрай и др. - рассчитывали на благодарность своих украинских партнеров, полагая, что межгосударственные российско-украинские отношения будут развиваться как добрососедские и дружеские, в духе Беловежских договорённостей. Однако то, как развивались эти отношения, подтвердило, что полагаться на благодарность в политике не следует. Практически сразу, с первых шагов, отношения между Российской Федерацией и Украиной приобрели характер противостояния, были отмечены конфронтацией по целому ряду важнейших политических вопросов.

Это нашло адекватное отражение в российской историографии российско-украинских отношений первой половины 90-х годов ХХ века - она тоже стала конфронтационной. Отдельные российские авторы старались быть объективными, некоторые статьи и монографии носили на первых порах даже "украинофильский" характер, но они не могли изменить и не меняли общей картины.

Историография российско-украинских отношений в постсоветский период, равно как и вся историография новейшей истории Украины, представлена, не только российскими и украинскими учеными. Об этом много писали и западные историки, политологи и экономисты. В основном это работы историков США и Канады, Англии и Германии - стран, с многочисленной украинской диаспорой или проявляющих особый интерес к Украине и российско-украинским отношениям.

Одной из главных причин трудностей в становлении межгосударственных отношений Российской Федерации и Украины и историографии этих отношений можно считать и длившееся почти весь ХХ в. противостояние по всем основным вопросам истории Украины двух историографических школ - западной и советской. Новейшая украинская историография преимущественно приняла позиции западной школы. В российской же, по крайней мере в этом вопросе, и по сей день ощущается сильное влияние советской историографической школы и по содержанию, и по методологии исторического исследования.

В очерке, за исключением последней главы, специально посвященной некоторым тенденциям в украинской историографии, рассматривается главным образом российская историография проблемы. Однако в орбиту анализа неизбежно попадают исследования украинских, американских и западноевропейских учёных. В частности, анализируются работы украинских учёных и политиков, представленные в совместных российско-украинских исследовательских и издательских проектах. Такая форма сотрудничества учёных России и Украины получила широкое распространение со второй половины 1990-х годов, о чём подробнее будет сказано ниже.

Поскольку "возраст" российско-украинских отношений на межгосударственном уровне едва перевалил за первое десятилетие, постольку историография этого процесса по определению не может быть устоявшейся и обширной. Она переживает стадию становления, первоначального накопления фактов и идей. Происходит формирование проблематики, нащупываются направления, на которых следует сосредоточить усилия. Исследования ведутся по всему полю проблем - исторических, политических и социально-экономических, этнокультурных и военных.

Постепенно формируется и становится доступным для исследователей основной массив источников по этой теме. Основу его составляют официальные документы двусторонних российско-украинских отношений и отношений в рамках СНГ, нормативные акты Совета Федерации и Государственной Думы РФ, Верховной Рады Украины, постановления правительств двух стран, данные государственной статистики. Большой научный интерес представляют конкретные факты экономической и общественно-политической, культурной жизни, в том числе в регионах, многочисленные выступления действующих политиков, широко представленные в средствах массовой информации и Интернете.

Официальные документы российско-украинских отношений достаточно полно представлены в специальных изданиях, осуществляемых МГИМО и министерством иностранных дел России.[7] В одном из них - издании, подготовленном совместно МИД России и МИД Украины и вышедшем в 2000 г., в двух книгах собраны документы за десятилетие российско-украинских отношений, общее количество которых приближается к трёмстам.

Среди них - декларации о государственных суверенитетах России и Украины; Договор РСФСР и УССР от 19 ноября 1990 г.; Договоры "О дружбе, сотрудничестве и партнёрстве" от 31 мая 1997 г.; "Об экономическом сотрудничестве на 1998-2007 гг." от 27 февраля 1998 г. и ряд др. В этом сборнике опубликованы многочисленные межправительственные соглашения по вопросам межгосударственных торгово-экономических и финансовых отношений, в области военно-технического и в целом военного сотрудничества, взаимодействия в сфере культуры, науки, образования и др.

Исследователи могут почерпнуть в данном сборнике богатый и достаточный документальный материал по всему комплексу проблем и по многим острым вопросам российско-украинских отношений, в том числе и по самым болезненным - о статусе Крыма, Севастополя и об урегулировании проблем Черноморского флота. По этому вопросу в сборнике содержится 31 документ, т.е. практически каждый десятый.

Это, само по себе, говорит о значении этого вопроса в комплексе проблем, решавшихся в процессе становления межгосударственных отношений России и Украины. Из всех опубликованных в данном сборнике документов пятнадцать посвящены проблемам, связанным со статусом Крыма, г. Севастополя и судьбой Черноморского флота. Это, например, соглашения между правительствами Российской Федерации и Украины, заключавшиеся с 1992 г. по 2000 г.: о принципах и неотложных мерах формирования ВМС России и ВМС Украины на базе бывшего Черноморского флота СССР; о поэтапном урегулировании проблем ЧФ; о статусе и условиях его пребывания на территории Украины; о параметрах раздела флота и взаиморасчётов, связанных с этим, об участии России в развитии социально-экономической сферы г. Севастополя в связи с дислокацией там ЧФ и др.

Не менее информативны документы, относящиеся к разработке, подписанию и ратификации Договора о дружбе, сотрудничестве и партнёрстве между Российской Федерацией и Украиной, так называемого "большого договора", о работе Смешанной Российско-Украинской комиссии по сотрудничеству, об урегулировании вопросов границ, о торгово-экономическом, научно-техническом сотрудничестве, по многим другим проблемам.

Они находят отражение не только в упомянутых нами основополагающих документах. Дополнительное их освещение можно найти в представленных в сборнике постановлениях и обращениях высших государственных органов России и Украины, указах, посланиях и заявлениях президентов двух стран, в протоколах встреч, заседаний различных делегаций и комиссий, многочисленных коммюнике по итогам переговоров и в других документах. Активно работают на создание и, одновременно, введение в научный оборот новых источников политологи, социологи, экономисты и юристы.

Постепенно подключаются к осмыслению первого опыта российско-украинского взаимодействия и историки. Для них открылось широкое поле деятельности в связи с переосмыслением традиционной концепции истории российской государственности, русского и украинского народов. Инициатива здесь принадлежала, в основном, украинской исторической науке. Доступными для историков, преподавателей, студентов и учащихся в Украине и в России становились труды по истории Украины, ранее не переводившиеся и не публиковавшиеся, доступные только узкому кругу специалистов.[8]

Украинским же историкам принадлежит пальма первенства в выработке новой концепции национальной истории, использованной к тому же для выработки национальной идеологии и государственного строительства.[9] История вновь, как и в годы перестройки М.С. Горбачёва, оказалась на переднем крае политической борьбы, только, на сей раз, возник феномен создания так называемых "национальных историй", использовавшихся правящими элитами новорождённых государств в качестве главных аргументов при отстаивании их независимости.

Научная ценность многих из этих наспех созданных монографий и учебных пособий нередко, на наш взгляд, невелика. В них часто нарушаются основные принципы исторического исследования и в первую очередь принцип историзма. Мы ни в коем случае не ставим под сомнение необходимость продолжения научного исследования российско-украинских отношений на всем их историческом протяжении, равно как и изучение вопроса, почему реализовалась именно такая альтернатива исторического развития. Представляется, однако, сомнительным пытаться компенсировать недостаточную изученность собственно межгосударственных отношений, возникших в 1991 г., обращениями к более ранним историческим периодам, историческими аналогиями и ретроспективным анализом сегодняшних явлений. Как показало наше изучение историографии вопроса, они не столько проясняют, сколько затемняют собственно процесс становления и развития российско-украинских отношений в принципиально новых условиях, как отношений межгосударственных. Такой подход, хоть медленно, но неуклонно пробивает себе дорогу и в украинской историографии.[10]

Обогащают источниковую базу и мемуары политиков, освещающие, в частности, зарождение уже межгосударственных по сути отношений в последние годы и месяцы существования СССР, подготовку и принятие Беловежских соглашений, первые годы существования новых независимых государств - Украины и Российской Федерации. Значительную ценность, на наш взгляд, представляют воспоминания М.С. Горбачева, а также, при всем налете субъективизма, мемуары Б.Н. Ельцина, Л.М. Кравчука, С.С. Шушкевича как непосредственных и активных участников событий.[11]

Хорошо известно сдержанное отношение многих исследователей к данному виду источников, поскольку авторы подчас откровенно пристрастны и вольно обращаются с фактами: что-то замалчивают, что-то преувеличивают, умышленно либо по забывчивости искажают. И фактическая стороны, и интерпретация фактов в таких сочинениях требуют, конечно, критического к себе отношения. И всё же личная причастность и пристрастность автора к описываемым им политическим событиям может оказаться для историка особенно ценной, поскольку процесс предстает в этом случае изнутри. Кроме того, мемуары дают исследователю возможность путем сопоставления и анализа текстов реконструировать и многое из того, о чем их авторы предпочли умолчать.

Книга Ельцина "Записки президента", написанная ещё действовавшим главой государства, безусловно, в политических целях, тем не менее, знакомит с некоторыми документами, недоступными пока для исследования, передаёт атмосферу, в которой принимались важнейшие решения.

Источники такого рода, взятые в совокупности, дают хотя и противоречивый, но обширный и весьма информативный материал, которым не следует пренебрегать.

Ценной группой источников по рассматриваемой теме является синхронная исследуемым событиям и явлениям публицистика, представленная, прежде всего, в периодической печати - газетах и журналах общественно-политического, литературно-художественного и научного профиля, а также в сборниках исторического, политического, социологического, этнокультурного характера. Предложенная классификация, конечно, достаточно условна, поскольку упомянутая выше мемуарная литература под пером иного автора обретает яркую публицистическую форму, тем более что настоящее и прошлое в нашем случае очень не далеко стоят друг от друга.

Но если главная отличительная черта мемуарной литературы - личное участие авторов в описываемых событиях, то у публицистики как исторического источника имеются свои достоинства. Она часто содержит постановку актуального, нарождающегося вопроса, хотя и в первоначальной, ещё недостаточно мотивированной и подкреплённой фактическим материалом форме. При разработке новых тем и сюжетов публицистика выступает как начальная форма осмысления исторического материала, за которой подтягиваются академические дисциплины, что мы и наблюдаем сегодня применительно к рассматриваемой нами проблематике российско-украинских отношений.

Значительный вклад в освещение происходящих в Украине процессов, российско-украинских отношений на начальном этапе их развития, внесла "Независимая газета", выпускавшая специальное ежемесячное приложение "Содружество НГ". Этот совместный проект газеты и Института стран СНГ открыл большие возможности для публикации в одном из наиболее массовых и популярных изданий публицистических статей и глубоких аналитических материалов.

Выход приложения совпал, и, видимо, не случайно, с кризисным состоянием в СНГ и серьёзными противоречиями в рамках этого Содружества в 1997 году. Концепция издания исходила из того, что государства Содружества, также как раньше республики СССР, а ещё раньше части Российской империи, исторически, географически, экономически, культурно теснейшим образом связаны друг с другом. Поэтому, несмотря на противоборство интеграционных и дезинтеграционных тенденций, ставка делалась на конечную победу первых как объективно обусловленную. Приложение становилось, таким образом, и "коллективным агитатором", и "коллективным организатором", что не могло не сказаться на его научной объективности, но оно на такую роль и не претендовало.

В этой связи издание уделяло много внимания Украине как важнейшему члену Содружества, а также её отношениям с Россией, несмотря на особую позицию, занимаемую Киевом по большинству проблем интеграционного характера, и отражавшую его сложные отношения с Москвой. Размещаемые на страницах приложения статьи, другие аналитические материалы по конфликтным проблемам российско-украинских отношений носили бескомпромиссный характер, отражая остроту реально складывавшейся политической ситуации в отношениях двух государств. Особенно на отрезке между маем 1997 г., когда был подписан российско-украинский общеполитический договор "О дружбе, сотрудничестве и партнёрстве", и концом декабря 1998 г., когда его ратифицировала Государственная Дума РФ.[12]

Исследования, представленные в этом издании, отражали точку зрения российской стороны, причем в наиболее радикальной бескомпромиссной ее форме. Такие позиции занимали К. Затулин, А. Мигранян, А. Севастьянов, К. Фролов, мэр Москвы Ю. Лужков и ряд других авторов[13].

Более взвешенные, с нашей точки зрения, позиции, учитывающие всю сложность российско-украинских отношений, ориентированные на поиск компромиссов, отказ от исторических мифов, учёт взаимных интересов, были характерны для таких авторов, как Д. Алексеев, А. Арбатов, К. Вяткин, А. Мошес, А. Окара, А. Дергачёв, Е. Кожокин, В. Никонов, М. Погребинский, А. Пушков, В. Третьяков и др.[14]

Выпуск приложения "Содружество НГ" в полноценном варианте просуществовал с декабря 1997 г. до середины 2001 г., а затем до конца 2002 г. - в урезанном виде, с фактическим исчезновением серьёзных аналитических материалов, место которых заняли информационные сообщения.

На материалах приложения был издан сборник под редакцией К. Затулина "Испытание Украиной". В него вошли главным образом статьи по гуманитарным проблемам (о положении русских на Украине и в Крыму), а также подготовленный Институтом стран СНГ сравнительный анализ развития русской культуры на Украине и украинской - в России. Большой интерес для исследователей проблемы представляет выборка из стенограммы парламентских слушаний на тему: "Договор о дружбе, сотрудничестве и партнёрстве между Российской Федерацией и Украиной - путь к новым межгосударственным отношениям".[15]

Проблемами Украины, её истории и современности, двусторонними российско-украинскими отношениями, а также взаимодействием с Украиной в рамках СНГ, различных общеевропейских и мировых структур в России в настоящее время занимаются многие научно-исследовательские учреждения, институты, разного рода аналитические центры, фонды и пр.

Активно ведут в этом направлении работу институты Российской Академии наук: научной информации по общественным наукам, российской истории, сравнительной политологии, экономики, социологии, этнологии и антропологии, географии (Центр геополитических исследований), институты Европы, востоковедения. Весомый вклад в изучение российско-украинской проблематики вносят Московский государственный институт международных отношений МИД России, Центр проблем СНГ Дипломатической академии МИД России, Институт "Открытое общество", Институт стран СНГ, Институт проблем устойчивого развития, Российский институт стратегических исследований, Военный университет МО, Международный Фонд социально-экономических и политологических исследований (Горбачёв - Фонд), Московский центр Карнеги, Фонд "Российский общественно-политический центр" и др.

Специалисты высказывают подчас противоположные оценки: одни считают, что об Украине и происходящих в ней политических и социально-экономических процессах у нас пишут достаточно много, другим, напротив, кажется, что выход в России книги на украинскую тему, а тем более по конкретным проблемам российско-украинских отношений - большая редкость.

Однако исследовательские работы, которые правомерно отнести к разряду явлений научной историографии, уже появились, хотя их можно, как говорится, сосчитать по пальцам. Придерживаясь хронологического порядка, назовём сборники статей "Украина: вектор перемен" (под ред. Е. Кожокина), "Украина и Россия: общества и государства" (под ред. Д. Фурмана), совместный российско-германский труд "Национальные истории в советских и постсоветских государствах" (под ред. К. Аймермахера и Г. Бордюгова), монографии Р. Евзерова "Украина: с Россией вместе или врозь?" и А.Миллера ""Украинский вопрос" в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина ХIХ в.)", сборник статей "Политические и экономические преобразования в России и Украине" -российско-украинский проект, осуществлённый при содействии Института Кеннана и Международного научного центра им. В. Вильсона.[16]

В книге "Украина: вектор перемен" проанализированы важнейшие направления развития отношений Украины с внешним миром, в первую очередь - с Россией, состояние и особенности её экономики, специфика политической структуры и межконфессиональных отношений, дано описание процессов и тенденций, характерных для Украины 90-х годов ХХ века. Рассматривая эти вопросы, авторы справедливо исходят из того, что достаточно полное знание украинских реалий - одно из условий более глубокого понимания перспектив российско-украинского сотрудничества.

Широкий спектр проблем проанализирован в сборнике статей "Украина и Россия: общества и государства". Для этой работы характерен,

во-первых, сравнительный анализ политических и этнокультурных процессов, развивающихся в двух государствах, т.е. их анализ в контексте двусторонних отношений; во-вторых - социологический подход, рассмотрение проблем сквозь призму российского и украинского общественного мнения.

Объективный сравнительный анализ и поиск общей точки зрения на спорные вопросы двусторонних отношений характерны для совместного российско-украинского труда "Политические и экономические преобразования в России и Украине". Достоинство монографии Р. Евзерова "Украина: с Россией вместе или врозь?" в системном анализе конкретных социально-экономических и политических процессов в Украине в глобальной системе координат.

Сборник "Национальные истории в советских и постсоветских государствах" и монография А. Миллера ""Украинский вопрос" в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина ХIХ в.)" наиболее значительные работы, отвечающие обострённому общественному интересу к историческому аспекту современных российско-украинских отношений. Впрочем, к анализу этих и других заметных научных публикаций мы будем иметь возможность вернуться ниже, рассматривая основные направления исследований по конкретным проблемам российско-украинских отношений.

Большой вклад в изучение российско-украинских отношений вносят научные конференции, семинары, дискуссии и "круглые столы", к участию в которых привлекаются наиболее квалифицированные специалисты в области украинистики и российско-украинских отношений из числа российских и украинских учёных, а также учёные из других стран. Материалы этих дискуссий публикуются, как правило, в специальных выпусках, тематических сериях и т.п., становясь фактами научной историографии.

В первой половине 1990-х гг. произошёл разрыв российско-украинских научных связей, что, естественно, не могло не сказаться на состоянии общественной мысли в той и другой стране. И хотя уже в июне 1992 г. между Российской Академией наук и Академией наук Украины был заключён договор о сотрудничестве,[17] ни та, ни другая сторона не спешили с его практической реализацией. Этим отчасти объясняется, на наш взгляд, полярность оценок и конфронтационный характер "заочной", чаще всего, полемики историков двух стран, о чем говорилось в самом начале.

Лишь с середины 1990-х гг. наметился и к концу десятилетия стал укрепляться процесс восстановления научных контактов, поиска путей творческого взаимодействия. Впрочем, отдельные энтузиасты приступили к возобновлению научных связей несколько ранее. Так, постоянное сотрудничество учёных Центра сравнительных политических исследований Института международных экономических и политических исследований Российской Академии наук (ИМЭПИ РАН) и Центра международных исследований Одесского университета (ЦМИ ОГУ) началось с 1993 года. Учёные этих двух "центров", привлекая к сотрудничеству коллег из других московских, а также киевских институтов, взялись за осуществление научного проекта "Российско-украинские отношения: преемственность и развитие" (руководители: с российской стороны д.и.н. Б. Шмелёв, с украинской - д.и.н. С. Аппатов).

С апреля 1993 г. по октябрь 1998 г. в Москве и в Одессе было проведено пять научных конференций, материалы которых издавались в виде сборников. По ним прослеживается динамика самого объекта исследования - российско-украинских отношений и направленность их изменений. Российские и украинские исследователи прошли путь от конфронтации, которая, заглушая робкую тенденцию к поиску компромиссов, доминировала в 1994 г., через тревожное состояние 1997 г., когда, казалось, были созданы теоретические, правовые предпосылки для выхода из "исторического тупика", до ситуации, внушающей "осторожный оптимизм", которая сложилась в последующие за 1998-м годы.

Сохранение серьёзного конфликтного потенциала двусторонних отношений не позволяло российско-украинскому сотрудничеству быть одинаково плодотворным и обнадёживающим в различных сферах. Учёные ИМЭПИ и ЦМИ рекомендовали в конце 1998 г. руководителям России и Украины проводить по отношению друг к другу политику с учётом и сходств, и различий, прилагать энергичные усилия для поиска баланса интересов двух стран.[18]

Одним из первых научных форумов, откликнувшихся на актуальную проблему роли исторического прошлого в решении современных проблем российско-украинских межгосударственных и межнациональных отношений, стала конференция "Исторический опыт внешней политики России (СССР) в процессе территориального формирования Российского государства и проблемы взаимоотношений Российской Федерации со странами Ближнего зарубежья". Она была проведена в Москве в марте 1993 г. Научным Советом РАН "История международных отношений и внешней политики России" совместно с Московским государственным институтом международных отношений МИД России. На основе докладов, заслушанных на этой конференции, была подготовлена книга (сборник статей), в которой авторы, опираясь на богатый архивный материал, ведут полемику с некоторыми положениями так называемой "дерусификации" истории Украины.[19]

Специально российско-украинским отношениям были посвящены международные научные конференции "Россия-Украина: история взаимоотношений" (Москва, май 1996 г.), "Россия и Украина в современном мире" (Москва, май 2001г.), "Новое в российско-украинских отношениях. Крымский пример" (Ялта, февраль 2002 г.) и ряд др.

Московская научная конференция 1996 г. стала первой представительной встречей историков двух стран (присутствовали также учёные из Германии, Франции, США и Канады) после распада СССР. В ней приняли участие более 50 учёных, из них 20 из Украины. Материалы были изданы отдельной книгой.[20]

В марте 1997 г. в Москве состоялся научный семинар, обсудивший современные российско-украинские отношения в европейском контексте.[21] Его организовали редакции журналов "Полис", "Мегаполис" (Москва) и "Полiтична думка" (Киев), а также российский Институт проблем устойчивого развития при содействии немецкого Фонда им. Ф. Эберта и Информационно-аналитического управления аппарата Совета Федерации Федерального Собрания РФ.

Подводя итоги семинара, его организаторы констатировали в качестве главного достижения не только обстоятельность и серьёзность дискуссии по проблемам российско-украинского сотрудничества в европейском контексте, особенно в связи с расширением НАТО на Восток, но и то, что состоялся дружественный, конструктивный диалог интеллектуалов, который должен быть продолжен и развит. Вывод, на первый взгляд банальный, в конкретных условиях российско-украинского противостояния, главным образом психологического, нёс принципиальную смысловую нагрузку.

Заметным фактом современной российско-украинской историографии стал совместный издательский проект российского научного и культурно-просветительского журнала "Полис" и украинского научного журнала "Полiтична думка", осуществлённый также при поддержке Фонда Ф. Эберта.[22]

Путь к реализации этого проекта, по признанию организаторов, не был простым. Состоялась серия встреч в Москве, Киеве, Санкт-Петербурге, в которых участвовали не только учёные, но и политические деятели двух стран. Значимость этих встреч заключалась, прежде всего, в поиске и нахождении созвучий и выраженной готовности обеих сторон к серьёзному диалогу по существу проблем.

При всей несхожести условий, темпов развития и содержания политических, экономических и социальных процессов, протекающих в России и на Украине, данные процессы, как и все изменения на постсоветском пространстве, имеют нечто общее, однопорядковое. Большинство же исследователей находились под воздействием национальных факторов, оперировали доступными им фактами и явлениями национального целого. Однако, по мнению руководителей совместного проекта, даже "отталкиваясь" от "национальных" и "конкретных" проблем и сюжетов можно существенно продвинуться в теоретическом осмыслении политического процесса постсоветского мира и, в частности, проблем российско-украинских отношений. Поскольку знакомство с исследованиями друг друга неизбежно способствует взаимообогащению, а значит и эффективности общественных наук в России и Украине.

Важным результатом встреч и дискуссий в рамках этого проекта стало общее признание того, что историческое прошлое наложило свой отпечаток на научно-исследовательский процесс в обеих странах. Многие исследователи оказались в плену субъективизма, откровенных пристрастий и антипатий, на какое-то время возобладал политически конъюнктурный, идеологизированный подход к истории, к состоянию отношений между двумя странами. Преодолевается это политико-психологическое состояние медленно, с рецидивами попятного движения, однако руководители совместного проекта справедливо выражают уверенность, что извлечение уроков из прошлого и обучение на опыте настоящего должно продолжаться, способствуя в конечном итоге большему взаимопониманию.[23]

Аналогичный совместный проект был реализован на исходе первого постсоветского десятилетия, уже в условиях заметного оздоровления российско-украинских отношений, двумя партнёрскими неправительственными организациями - Фондом "Российский общественно-политический центр" и украинским Центром экономических и политических исследований им. Александра Разумкова.[24]

Авторы, подводя итоги трудному десятилетию межгосударственных российско-украинских отношений, поставили цель способствовать выработке оптимальной стратегии взаимодействия и сотрудничества России и Украины, поиску "новой формулы" их взаимоотношений. Вообще на данном этапе в научный обиход вводятся такие понятия, как "новая формула", "новая модель", "новый алгоритм" сотрудничества, складывается понимание того, что процесс этот не может быть ни быстрым, ни безболезненным. Неправительственный статус организаций, инициировавших этот совместный выпуск, обусловил, с их точки зрения, непредвзятый, а порой и нелицеприятный диалог, результатом которого, тем не менее, виделось постепенное наведение мостов, в том числе и на месте тех, что были разрушены.

Руководитель проекта с российской стороны - президент Фонда "РОПЦ" А. Салмин выразил уверенность, что результаты сотрудничества общественных структур, учёных и экспертов двух стран, мнения которых, к сожалению, не всегда доходили до первых лиц государств и соответствующих властных структур, могут быть не только неплохим информационным подспорьем, но и стимулом в процессе налаживания сотрудничества между Россией и Украиной.[25] С российским учёным солидаризировался его украинский коллега - президент УЦЭПИ А. Гриценко, также указавший на возможности пока не востребованного в должной мере институтами государственной власти и обществом интеллектуального потенциала неправительственных аналитических структур для решения проблем двусторонних отношений.[26]

В специальном выпуске журнала "Полития" получили возможность изложить свою точку зрения на различные аспекты российско-украинских отношений видные российские и украинские эксперты: А. Гриценко, И. Кирюшин, В. Колосов, Ю. Коргунюк, А. Мошес, М. Пашков, А. Салмин, А. Ципко, В. Чалый и др. Публикация номера предшествовала проведению этими же организациями "круглого стола", который состоялся в Москве 24-25 мая 2001г., продолжив в более широком формате начатую в специальном выпуске журнала дискуссию. По её итогам была выпущена книга на русском и украинском языках "Россия и Украина: в поисках нового алгоритма взаимоотношений".[27]

Участники "круглого стола" с украинской стороны исследовали специфику оценок украинско-российских отношений, факторов, определяющих их развитие, степень влияния государственно-политической элиты обеих стран на динамику сотрудничества, а также позиции населения относительно приоритетных направлений двусторонних контактов.[28] В свою очередь и с российской стороны были охарактеризованы узловые проблемы двусторонних отношений и предложено концептуальное видение возможного варианта движения к их новой модели.

Участники заседания исходили из того, что накопившийся за десятилетие конфликтный потенциал в отношениях России и Украины достаточно велик, но существуют как объективные, так и субъективные возможности их нормализации.[29] Они были едины и во мнении, что в первое десятилетие раздельного существования России и Украины ресурсы двустороннего сотрудничества не были использованы должным образом и что необходимо создание его новой модели. При её выработке следует исходить не из того, какими должны быть межгосударственные отношения в идеале, а какими они могут быть реально. Поэтому надо, сдерживая эмоции, наращивать позитивную динамику, искать области общих интересов, не бояться здорового прагматизма, просчитывать степень полезности отдельных шагов для решения внутренних проблем двух стран.[30]

Примером эффективного российско-украинского научного взаимодействия стал также недавно реализованный международный проект "Политические и экономические преобразования в России и Украине". Книга с одноимённым названием вышла в Москве и Киеве в 2003 г., на русском и украинском языках. Проект, как уже отмечалось выше, осуществлён при содействии Института Кеннана, Международного научного центра им. В. Вильсона и оценён его руководителями как "исключительный, приведший к созданию уникального сборника, читателями которого станут граждане России, Украины и те, кто живёт за их пределами".[31] В сборнике дан анализ преобразований в экономической, политико-государственной и этнополитической сферах российского и украинского обществ, сделана попытка выявить общее и особенное их переходных систем, указать на средства устранения препятствий динамичному развитию России и Украины, пути их успешной интеграции в мировое сообщество.

Статьи подготовлены на национальном материале, по каждой проблеме выступают российский и украинский автор. Но поскольку каждый из них обладает полной информацией о том, что происходит в другой стране, то в этом заложена основа для сравнения, хотя по строгим теоретико-методологическим критериям исследование, по признанию самих составителей, не является полностью сравнительным. Некоторые разногласия, безусловно, имеются, но они воспринимаются как результат нормального академического диспута, т.к. главные характеристики проблемной ситуации в обеих странах, основные задачи, цели и гипотезы исследования отражают согласованное мнение сторон.

Предварительная оценка источниковой базы и общий - в первом приближении - обзор историографии по проблемам российско-украинских отношений, знакомство с основными параметрами их информационного и постановочного потенциала позволяет выделить основные направления, в

тех границах, в которых идёт сегодня научный поиск. Рассмотрим более подробно состояние и тенденции развития исследовательского процесса на каждом из этих направлений.

Глава 1. Противостояние "исторических мифов".
После распада СССР в образовавшихся новых независимых государствах с разной степенью интенсивности начался пересмотр многих положений советский историографии, создание национальных историй. В принципе, понятие "национальная история" толкуется как система знаний, присущая той или иной национальной школе историографии, которая в силу особенностей культурно-исторического развития исповедует разной степени этноцентризм, локальный или геополитический.

Это естественный процесс, через который прошли почти все без исключения национальные исторические школы на стадии формирования новых национальных государств. В такие периоды исторические исследования, как правило, подчеркнуто этноцентричны - политическая нация, достигшая своей высшей цели - формирования национального государства, вырабатывает свой взгляд на исторический процесс, стремясь закрепить и упрочить свое новое положение. По мнению некоторых историков, в данном случае речь идет о некоей "своей истории", о мировоззренческой конструкции, которая в официальных национальных историографиях периода становления независимых государств получила название "национальной концепции истории" страны.

Создание национальных исторических концепций, в целом, объективный и благотворный для исторической науки процесс. Как правило, в такие периоды ведется интенсивный поиск новых источников, в научный оборот возвращаются многие исторические факты, идеи и концепции, игнорировавшиеся или отвергавшиеся предшествующей, в нашем случае советской историографией. С другой стороны, историческая наука подвергается особенно сильному давлению политики, новых властвующих элит, озабоченных легитимацией своего нового положения и своей деятельности по созданию национальной государственности.

Историография российско-украинских отношений в первые годы после распада СССР и образования двух новых независимых государств в этом смысле не исключение. Большинство историков, сформировавшихся ещё в советское время, привыкших воспринимать историю исключительно как поле и орудие классовой и национально-освободительной борьбы, оказавшись по разные стороны новой государственной границы, склонны были видеть свою задачу в создании не национальной, в собственном смысле этого слова, а социально заданной этноцентричной её концепции. Не освободившись еще от старых идеологических схем и мифов, историческая наука и в Российской Федерации, и в Украине стала создавать новые, использоваться политическими лидерами постсоветских республик как мощное средство влияния на массовое сознание.[32]

В новейшей украинской историографии эта тенденция проявилась особенно ярко. В это нашли отражение развернувшийся в стране процесс культурно-исторического, политического и территориально-государственного размежевания с Россией, а также особенности новой национальной исторической школы в Украине, отмеченные нами ранее. В гипертрофированном виде в "национальной истории" Украины ныне представлен весь груз понесённых от восточного соседа "исторических потрясений", "потерь" и "обид".

Ещё до распада СССР, на завершающей стадии перестройки, идеологи украинской независимости, стремясь обосновать право Украины на государственную самостоятельность, обратились за аргументами к национальным традициям, историческому наследию, к истории, начиная со времён Киевской Руси.

Российская и советская исторические школы, опираясь на летописные источники, данные археологии и этнографии, считали Киевскую Русь общей колыбелью трёх восточно-славянских этносов - русских, украинцев и белорусов. В общем, культурологическом смысле это редко подвергалось сомнению, даже с учетом последующего исторического развития. С новой силой возобновился спор о праве Московского государства, объединившего вокруг себя северо-восточные славянские княжества, выступать в роли единственного наследника древнерусской государственности.

По мнению многих современных украинских историков, эта концепция "отказывает украинцам в праве рассматривать себя как особый народ, имеющий собственную культуру и историю", а потому "подрывает саму идею украинской независимости".

В новейшей украинской историографии стала формироваться "новая" концепция истории Украины, основные положения которой, впрочем, были разработаны в трудах крупнейших украинских историков конца ХIХ - начала ХХ вв. Н. Костомарова, М. Драгоманова и, в первую очередь, - М. Грушевского.[33]

М. Грушевский, опираясь на летописи Галицко-Волынского княжества, рассматривал его также как наследника Киевской Руси и склонен был видеть именно в нем и отчасти в Великом Княжестве Литовском предтечи сущей и утраченной - гетманской и грядущей украинской государственности. В условиях Российской империи XIX в. этот научный по существу спор приобрел резко политический и даже идеологический характер. Хотя, с нашей точки зрения, речь шла в научном отношении лишь о разных точках зрения на один и тот же предмет исследования - официальная российская и русофильская демократическая историография делала акцент на сходствах, украинофильская - на отличиях последующей исторической судьбы трех этносов. Однако делавшиеся на этой основе выводы уводили исследователей далеко от их предмета в современную им российскую действительность второй половины XIX - начала ХХ вв., из истории в политику.

Исторические труды М. Грушевского, политически заостренные исторические теории М. Драгоманова, С. Подолинского, В. Липинского, В. Винниченко, идеи И. Франко, О. Терлецкого стали исходной историко-философской базой, на которой стала создаваться национальная история Украины после провозглашения ее независимости.

В основу этой концепции была положена бесспорная на наш взгляд идея культурной и исторической самобытности украинского народа. В том же, что касается украинской государственности, обоснованием которой многие украинские историки занимаются в первую очередь, и спустя почти полтора десятилетия после ее фактического обретения, то научная объективность и методологическая состоятельность нередко приносятся в жертву патриотическому чувству. Тем более что именно эти проблемы вызывают эмоциональную реакцию с обеих сторон.

То, что, закладывая основу новой концепции истории Украины, украинские историки возвратились к старому ее фундаменту, заложенному в конце XIX - первой четверти ХХ вв. нет ничего удивительного. "Заслуга" современной российской историографии была здесь не меньшая, чем современной украинской. При всех внешних отличиях, и та и другая, следуя традиции перестроечной поры, относятся к советскому периоду истории, по существу, как к перерыву исторической непрерывности, аномалии исторического развития.

В этом отношении современная украинская историография имеет на наш взгляд даже некоторые преимущества. Украинские историки активно изучают, например, короткий период национального государственного строительства со всеми перипетиями с марта 1917 до мая 1920 гг. Они также не обходят вниманием период советской политики "коренизации" в Украине, по вполне понятным причинам уделяют много внимания, хотя и не лишенного тенденциозности, событиям в Западной Украине накануне и после Второй мировой войны.

Между тем, представляется очевидным, что процесс становления украинской государственности в советский период продолжался, хотя и в очень специфических, латентных его формах. В этой связи было бы уместно вспомнить о том, что свои современные границы новое украинское государство обрело именно в это время. Споры об их легитимности, продолжающиеся и по сей день, кстати, являются прямым следствием сомнений в "легитимности" целого периода истории двух государств. То же самое касается и международного признания Украины, являющейся членом ООН с момента возникновения этой организации.

После яростного штурма советского исторического мифа, предпринятого публицистами перестроечных лет, казалось бы можно было ожидать совместной работы российских и украинских историков по осмыслению известных и открывшихся исторических фактов, очищению от лжи и добросовестных заблуждений советского времени, глубокого и объективного изучения существа революционного по сути своей процесса, приведшего, в конечном счете, к образованию двух новых демократических государств. Этого, к сожалению, не произошло.

В Украине верх взяла тенденция, связанная с так называемой "дерусификацией" украинской истории. Отныне она должна была писаться в значительной мере, а то и исключительно, в противовес "москвоцентричным" позициям.

В средствах массовой информации и в научных изданиях развернулась острая полемика вокруг истории, современного состояния и будущего российско-украинских отношений. Особо ожесточенный характер она носила в первой половине 1990-х гг., вплоть до подписания российско-украинского Договора о дружбе, сотрудничестве и партнёрстве в мае 1997г. А рецидивы обострения этой непримиримой дискуссии имели место и в преддверии ратификации договора Государственной Думой РФ в декабре 1998 года, имеют место и сейчас, например, в ходе президентской предвыборной кампании в Украине 2004 г.

В российской исторической литературе историческому творчеству в Украине уделяется много внимания. Хотя, с точки зрения исследователей, наиболее тесно связанных с проблематикой истории российско-украинских отношений, не получает аргументированного ответа упомянутая выше "дерусификация" украинской истории. И дело здесь, конечно, не в самом факте создания национальной истории, а в том, что попутно создается образ агрессивной, враждебной украинцам России, что целенаправленно и старательно вытравливаются всякие упоминания о позитивных моментах во взаимоотношениях русского и украинского народов, особенно в школьной, учебной литературе.[34]

С. Константинов, автор одной из наиболее принципиальных и доказательных статей по этой проблеме - "Гримасы современной "дерусификации" истории Украины" делает жёсткий вывод о том, что, создавая отрицательный исторический образ России у школьников и студентов, украинские историки обкрадывают не только российскую историю, но и историю самой Украины.

Противопоставление "чистых" славян-украинцев, основавших великое европейское государство Киевскую Русь, другой этнически смешанной общности, основавшей Московское Царство и Российскую империю, подавлявших и угнетавших украинцев, одна из отличительных черт современной украинской историографии и преподавания истории Украины в школах и вузах. Так, например, в украинском учебнике по истории для 5-го класса[35] Московский договор 1654 г. трактуется как положивший начало "закабалению украинского народа".

В России в это время школьникам предлагали скандально известный учебник И. Ионова "Российская цивилизация и истоки её кризиса", в котором Российская империя представлялась исключительно как "тюрьма народов". В то время, как на Украине складывался и оформлялся уже и в виде школьного курса отрицательный образ России, российские учёные демонстрировали нежелание вступать в дискуссию, косвенно давая понять, что не считают нужным вообще что-либо пересматривать в существовавшей до недавнего времени концепции русского и украинского народов.

Резкая критика новой версии истории Украины в России часто звучала со страниц газет национал-патриотического лагеря ("Завтра", "Русский вестник", "Литературная Россия" и др.), но от этой критики было немного пользы, поскольку она строилась примерно на тех же эмоционально-конфронтационных принципах, что и антирусские выпады их оппонентов.

Определённым ответом на "дерусификацию" истории Украины стало появление в России монографии Н. Ульянова "Происхождение украинского сепаратизма" и составленного М.Б.Смолиным сборника статей "Украинский сепаратизм в России. Идеология национального раскола".[36]

В сборнике представлены работы исследователей "украинского сепаратизма" ХIХ в., "борцов за русское национальное единство" князя А. Волконского, А. Стороженко, профессоров П. Богаевского, И. Линниченко, Т. Флоринского и др.

"Украинство" квалифицируется в этих работах как опасная историческая фикция, призванная дать идеологическое обоснование расчленению общерусского тела, выделяя из него малороссов, самоопределив их как неизвестных истории "украинцев".[37]

Согласно защищаемой авторами концепции, появление таких понятий, как Малая Русь, Великая Русь, малорус, великорус и т.п., надо относить ко времени после татарского нашествия, когда единая Русь была расчленена на Русь Северную, Владимиро-Суздальскую, преобразованную позже в Московскую, и на Русь Юго-Западную, Галицко-Волынскую, вошедшую затем в Русско-Литовское государство, а после унии Литвы с Польшей - в Речь Посполитую.

Исследователи "украинства" относили появление слова "Украйна" в значении имени собственного к концу ХVII в., когда после Переяславской рады 1654 г. и "вечного мира" Русского государства с Польшей, заключённого в 1686 г. (по которому Левобережная Малороссия с Киевом отошла "в вечное владение" Русского государства), поляки поняли, какую реальную опасность несёт единоверие и единоплемённость жителей польских окраин и Русского государства. Стремясь подавить желание людей, живущих в Польше, воссоединиться с Русским государством, польские учёные и направили усилия на доказательство того, что в Польше нет русских, а есть особая "украинская" национальность. Мнение о польском влиянии в деле отторжения Малороссии от России и формирования украинофильского движения было наиболее распространённым в русской историографии.

Неотъемлемым и принципиальным элементом этой концепции выступает трактовка эпохи запорожского казачества, которое представлено явлением сторонним для Малороссии, поскольку казаки жили вне её - в "диком поле". Гетманский режим в Малороссии установился вследствие войны 1648-1654 гг. и перехода "под московскую руку", когда московская власть своим авторитетом укрепила положение Богдана Хмельницкого. Из предводителя войска он стал предводителем края. Малороссия, в соответствии с рассматриваемой концепцией, по сути, была захвачена запорожскими казаками и целое столетие, до разделов Польши, казачество было полновластно в этих обширных землях. С уничтожением гетманства при Екатерине II казацкий сепаратизм пошёл на спад. Малороссы активно включились в общерусскую имперскую жизнь.[38]

Понятно, что указанная концепция в корне противоречит современной национальной доктрине истории Украины, согласно которой Казацкая эпоха - это героическая эпоха, а Богдан Хмельницкий - символ объединения земель, заселенными украинцами. Он же, согласно современной доктрине, один из первых украинских политиков, обратившийся к славному державотворческому наследию Древнего Киева и заложивший, мечтая о независимом Украинском государстве, новые традиции украинского державотворчества, которые были подхвачены и приумножены последующими поколениями. [39]

Указанная выше монография Н.И. Ульянова, русского историка, подвергшегося репрессиям в сталинские годы и проведшего большую часть жизни в эмиграции, была написана и опубликована автором на Западе в 1966 г., т.е. за 30 лет до её перепечатки в России в 1996 г., но в свете отмеченных тенденций в украинской историографии прозвучала она "оглушительно современно".

Книгу этого автора публикаторы охарактеризовали как "единственный научный труд во всей историографии, специально посвящённый этой проблеме". Концепция Ульянова не бесспорна: украинский сепаратизм в Российской империи он трактует как явление искусственное, выдуманное, не подходящее "ни под какие из существующих учений о национальных движениях", т.к. "национального угнетения", как первого и самого необходимого оправдания для своего возникновения у него нет... За все 300 лет пребывания в составе Российского государства Малороссия-Украина не была ни колонией, ни "порабощённой народностью". Украинский сепаратизм, по мнению автора, "не будучи народен, шёл не на гребне волны массового движения, а путём интриг и союза со всеми антидемократическими силами, будь то русский большевизм или австро-польский либо германский нацизмы".[40]

Сознавая полемический характер исследования, публикаторы подчёркивали, что какие-то положения вызовут у читателей возражения, кто-то не воспримет авторскую концепцию в целом, но такова природа объекта исследования. Важно, что автор нигде не оскорбил чьего-либо национального чувства, а на аргументы надо отвечать контраргументами. Труд Н.И. Ульянова, по их мнению, - такой памятник исторической мысли, знакомство с которым необходимо даже тем, кто стоит на иной точке зрения.[41]

Появление в России вышеназванных публикаций стало не столько историографическим фактом, сколько фактом политического звучания, обернувшимся международным скандалом. Как справедливо заметил один из российских исследователей российско-украинских отношений А.Н. Окара, не столько сама публикация этих книг была расценена украинской стороной как недружественный и даже провокационный шаг, сколько специфика позиционирования данных изданий на книжном рынке. Они преподносились не в качестве представляющих определённый научный интерес дореволюционных и эмигрантских текстов по истории становления российского и украинского самосознаний, но как "руководство к действию", настольное пособие для российских национал-радикалов.[42]

Действительно, вывод-призыв составителя сборника М.Б. Смолина в его вступительной статье прозвучал радикально и непримиримо: "Национально мыслящие русские люди обязаны, ради будущего русского народа, ни под каким видом не признавать прав на существование за государством "Украина", "украинским народом" и "украинским языком". История не знает ни того, ни другого, ни третьего - их нет. Это - фетиши, созданные идеологией наших врагов. Их существование продолжится до тех пор, пока русские в России не добудут себе религиозную, государственную и национальную свободу"[43].

Впрочем, А.Н. Окара прав и тогда, когда, по его выражению, "справедливости ради" отмечает почти "симметричное" появление украинских русофобских изданий (те же 1996 и 1998 гг.): сборника публицистических статей украинского писателя-"шестидесятника" Е. Гуцало "Ментальность Орды", претендующего на концептуальность, и монографии львовского профессора антропологии Р. Кися "Финал Третьего Рима. Российская мессианская идея на изломе тысячелетия".[44]

С нашей точки зрения, здесь мы имеем дело с параллельными историческими мифами, внешне противостоящими, а внутренне подпитывающие и стимулирующие друг друга. Они во всем противоположны, кроме одного - оба противостоят научно-историческому осмыслению вопроса.

Конфронтация, обмен "боевыми выпадами" вместо спокойного и объективного, без политических пристрастий исследования фактов истории. Многострадальная история вновь обернулась инструментом политической борьбы, но тут уж, как говорится, ничего не попишешь - так складывались российско-украинские отношения в середине (и чуть далее за середину) 90-х годов ХХ века, что и наложило определённую печать на российскую и на украинскую историографию.

Однако историография российская, отмеченная вышеупомянутыми или схожими с ними подходами, не преобладала даже в эти годы. И хотя из уст некоторых историков и раздавались негромкие призывы активнее реагировать на "дерусификацию" украинской истории, на создание негативного образа России в украинской историографии, звучало это не как предложение создать свой "патриотический" исторический миф, а как призыв к российским исследователям всерьёз взяться за работу по воссозданию и популяризации, в т.ч. в школьной литературе, реальной картины взаимоотношений русского и украинского народов, свободной как от фальшивых клише интернационализма советских времён, так и от разномастных современных предубеждений по отношению к украинской истории.

По мнению российских историков, в России, в отличие от большинства постсоветских государств, нет официальных версий истории, а существует как бы несколько "русских историй". Большинство историков не ощущают никакой необходимости в радикальном пересмотре российской истории и выделении из неё чисто русской компоненты. Как считает, в частности, историк А. Сахаров, действительная дифференциация историков происходит не на основе национальной, политической или идеологической принадлежности, а на основе научных позиций, а это значит, что историческая наука в России развивается как наука.[45]

На отрезке с 1995 г. по 2000 г. (напомним, что это был период относительного улучшения российско-украинских отношений) историографический вакуум начинает заполняться современными фундаментальными исследованиями истории двусторонних отношений. Появляются сборники, составленные из добротных научных статей, материалов научных конференций, индивидуальные монографии.[46]

Не все из перечисленных книг целиком посвящены исследованию истории отношений России и Украины: в некоторых исследуется наряду с историческим и современный аспект этих отношений, в других исторический аспект хотя и представлен лишь как фон или отправная точка исследования современного состояния проблемы, но важен для нас своим обобщающим и взвешенным характером.

Сборник статей "Россия и страны ближнего зарубежья: история и современность" отличает предпринятый впервые в современной исторической литературе научный анализ истории многовекового территориального складывания Российского государства, начиная со времени Древней Руси и до периода распада СССР как единого централизованного государства. Исследователями привлечён богатый архивный материал, другие исторические источники, отражающие роль российской дипломатии в этих процессах.

Воссоздаётся история вхождения в состав России государственных образований, ставших впоследствии советскими республиками, а ныне - суверенными государствами. Показаны корни общности исторических судеб народов России, в том числе русского и украинского, представляющих две ветви единого восточно-славянского древа, их взаимного обогащения в экономической, культурной и других областях.

Нетрудно заметить, что занятая авторами позиция, при всём разнообразии подходов, в целом - в русле традиционной для российской историографии концепции Российского государства, его генезиса и дальнейших стадий развития, но непредвзятость анализа, богатство фактического материала убеждают в исторической достоверности концепции.

Наиболее полную разработку и глубокий анализ получили ключевые проблемы истории российско-украинских отношений в упомянутом нами выше сборнике статей "Россия - Украина: история взаимоотношений", вышедшем под редакцией А. Миллера, В. Репринцева и Б. Флори. Книга охватывает период от времён Киевской Руси до первой половины ХХ века. Она имеет несколько примечательных особенностей. Во-первых, интернациональна по составу авторов: в ней приняли участие учёные России, Украины, Германии, Франции, США и Канады. Во-вторых, в ней не затушевываются разногласия между украинскими и российскими историками, принципиальное несовпадение современной официальной исторической концепции Украины и традиционной российской концепции. Однако дискуссия ведётся на основе исторических фактов и научной аргументации, убеждая в возможности научного сотрудничества, конструктивного диалога и взаимопонимания. Возможности эти не только не исчерпаны, но пока и почти не использованы.

Наконец, в-третьих, материалы сборника свидетельствуют, что многие учёные той и другой стороны, осознавая уникальность русско-украинских отношений, их истории и видя недостаточность традиционных подходов в исследовании этих процессов, обращают пристальное внимание на разработку методологических вопросов. Им посвящён ряд статей сборника. Можно согласиться с мнением редакторов, что достижении согласия в методах исторического исследования, дальнейшее изучение названных проблем принесёт результаты, далеко выходящие по своему значению за рамки истории собственно российско-украинских отношений.

К достоинствам сборника следует отнести и то, что он достаточно полно отражает современное состояние изученности проблемы, внося весомую лепту в исследование как раз того периода, который в советских условиях по идеологическим соображениям оказался исследованным недостаточно, во всяком случае в меньшей мере, чем более отдалённые от современности времена, а именно: периода, начиная с ХVIII в. и позднее.[47]

Впрочем, в этом сборнике совсем не обойдён вниманием и ХVII в. с его центральным, с точки зрения российско-украинских отношений, событием - Переяславским актом 8(18) января 1654 г. Оно, как известно, принадлежит к числу чрезвычайно заидеологизированных, политизированных событий в истории взаимоотношений русского и украинского народов. В современной украинской историографии, активно освобождающейся от "мифологии советской эпохи", пересмотр исторической роли Переяславского акта в судьбе Украины занимает существенное место.[48]

Ввиду этого представляет интерес помещённая в сборнике статья Л. Заборовского "Переяславская рада и Московские соглашения 1654 года: проблемы исследования". Позиция автора отличается объективностью и сбалансированностью подходов, его возражения украинским оппонентам научно аргументированы, строятся исключительно на солидном фактическом документальном материале.

Автор соглашается с украинскими исследователями в необходимости пересмотра некоторых постулатов советской историографии. В частности он считает обоснованной критику прежнего официально принятого взгляда на стремление к воссоединению со "старшим братом" как на главный побудительный мотив действий казачества и его руководства с самого начала восстания, о совпадении их интересов и интересов царского правительства. Вместе с тем, автор подвергает сомнению украинскую гипотезу, в соответствии с которой основной целью национально-освободительной войны являлось создание независимой державы на Украине в её этнических границах. Этот взгляд, ставший официальным и нашедший отражение в популярных работах и учебниках, российский исследователь убедительно критикует как неисторический, привносящий в историю тех лет идеи, оформившиеся в значительно более поздний период.

Автор полагает, что фактическое обоснование данной гипотезы ещё недостаточно. Есть немало источников, не подтверждающих её. Изученность политических намерений и действий казачьей элиты и их эволюции даже в гетманство Богдана Хмельницкого, а также массовых настроений в разных слоях тогдашнего украинского общества пока недостаточна для таких выводов. Исследователь призывает к поиску новых материалов, к спокойной продуктивной работе в русских, польских, украинских архивах, к объективному анализу всех имеющихся источников.[49]

Автор убедительно обосновывает вывод о том, что выбор, сделанный в Переяславле, был оптимальным из возможных в конкретно сложившейся исторической ситуации и пользовался поддержкой жителей Украины.

Высказываясь о термине "воссоединение", ставшем в последние годы одиозным, Л. Заборовский ссылается на источники эпохи Хмельницкого, изученные сотрудниками ИСБРАН. На этом основании он ратует за сохранение понятия "воссоединение", поскольку пусть не сам термин, но соответствующее ему идейное содержание или элементы последнего нередко встречались в высказываниях жителей гетманата разного круга, причём в обстоятельствах не только торжественных или особых, но и будничных.[50]

Заметное место в современной историографии истории российско-украинских отношений заняла монография А. Миллера ""Украинский вопрос" в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина ХIХ в.)". Уже упоминавшийся нами в качестве рецензента А.Окара оценил эту книгу как "возможно, лучшее, что написано на данную тему, по крайней мере из доступных книг на русском, украинском и английском языках".[51] С этим трудно не согласиться.

А. Окара не очень высокого мнения в целом об исторических сочинениях по украинской тематике у нас и на Украине. Украинские работы о ХIХ в. тенденциозны, наполнены обидами на политику имперского центра, а потому концептуально слабы. Труды российских историков на эту тему, как уже было показано ранее, чаще всего, пронизаны сюжетами об "австро-польской интриге", неприятием украинской культуры, недовольством по поводу "отделения" и проч. А. Окара считает, что и украинские, и российские, и польские историки демонстрируют политическую ангажированность, ведут себя как участники идеологического сражения. Именно этой ангажированности и необъективности большинства учёных противопоставляет в своей рецензии А. Окара отсутствие предвзятого отношения к объекту исследования, проявленного А. Миллером.

Не случаен выбор изучаемого времени. Именно во второй половине ХIХ в. проходил, с точки зрения автора, наиболее важный этап становления новой украинской идентичности. Столкнулись два диаметрально противоположных понимания украинского этнокультурного начала - как локальной формы проявления "общерусской" идентичности ("малороссийство") и как самодостаточного, отличного от прочих восточно-славянских этносов этнокультурного феномена ("украинство"). Речь шла, таким образом, о борьбе между двумя статусами - украинцев как этноса и малороссов как субэтноса "большой русской" нации.

Естественно, что политика российской власти была направлена на осуществление проекта "большой русской" нации, однако его реализация не удалась. И здесь А.И. Миллер приходит к выводу о том, что неудача ассимиляторского процесса в ХIХ в. связана отнюдь не с успехами украинского национального движения, а явилась результатом неумелой политики Петербурга, некомпетентности власти в межэтнических вопросах, в непоследовательности её действий.

Избранная российской властью модель "коренизации" отличалась, по мнению автора, либерализмом, предоставляя украинцам определённые культурные гарантии, включая обучение на родном языке в начальной школе. В деле русификации украинцев царские министры не были едины. В отличие от министра внутренних дел Валуева, издавшего жёсткий антиукраинский указ, министр народного просвещения Головин поддерживал идею просвещения на "малорусском наречии". Находились и другие сторонники более гибкой тактики: не запрещать украинские книги, а снабжать "малороссийские губернии" более дешёвыми книгами на "общерусском языке", не запрещать украинофильское движение, а поощрять миграцию рабочей силы на украинские земли из Центра России и т.п.

А. Миллер убедительно опровергает утверждения о жестокости репрессий, применявшихся официальной властью к участникам украинофильского движения. Он не оправдывая, разумеется, их, но подчёркивает относительную мягкость в сравнении, скажем, с наказанием сибирских сепаратистов, выступивших в 1865 г. за создание самостоятельного государства на территории от Урала до Тихого океана. Активисты этого движения получили наказания куда более тяжелые чем участники украинского национального движения.

Не идёт ни в какое сравнение по степени жёсткости российская антиукраинская политика и с политикой "коренизации" в ряде европейских стран: скажем, с политикой Лондона по отношению к ирландцам и шотландцам, Мадрида - к испанским баскам и особенно Парижа - к некоренным жителям Франции.[52]

В российской историографии в целом утвердилось обоснованное, на наш взгляд, мнение о том, что в 90-е гг. двусторонние отношения между Россией и Украиной во многом основывались на исторических мифах и стереотипах и омрачались ими. В наиболее сконцентрированном виде "набор" таких исторических национальных мифов, как российских, так и украинских представлен в обстоятельном исследовании В.А. Колосова "Российско-украинские отношения в эпоху интенсивного национального и государственного строительства".[53]

Об исходном мифе относительно украинцев как прямых и единственных наследников Киевской "Руси-Украины", более древней и более "европейской" нации, чем русские, и его влиянии на идеологическую доктрину Украинского государства, как европейского и противостоящего в этом отношении России, уже говорилось. Говорилось и о втором мифе, связанном с государством запорожских казаков в ХVII - первой половине ХVIII в. как независимом политическом образовании, по тем временам одном из самых демократических в Европе.

Однако, следует добавить, что в работе В.А. Колосова отмечается значение этого мифа для обоснования современной украинской идентичности и территориальности - в частности, легитимности границ государства, включая Крым и Севастополь, поскольку все запорожские казаки были этническими украинцами, их государственность воплощала традиции Киевской Руси, а ареал расселения охватывал Южную и Восточную Украину.

Реально казаки контролировали лишь относительно небольшую часть современной Украины и враждебно относились к униатской церкви. Несмотря на это, интеллигенция западных областей Украины активно поддержала миф о казаках, подчинив его обоснованию новой территориальности для украинской политической нации. Если в большинстве районов история украинской нации отсчитывается от времён Киевской Руси, то в степных районах летоисчисление ведётся с казаков, - так не без иронии писал британский исследователь Украины Э. Уилсон, и российский исследователь вполне солидарен с ним.

Согласно третьему мифу российское и советское господство было навязано Украине силой, имело колониальный характер и нанесло невосполнимый демографический, экономический, культурный и экологический урон украинскому народу, поставив под угрозу само его существование.

Четвёртый миф связан с историей Украинской республики 1918-1921 гг., поражение которой объясняется российско-большевистской интервенцией и отсутствием сильной украинской армии, недостаточным взаимопониманием между УНР и ЗУНР.

Два этих мифа игнорирует тот факт, что много украинцев воевало и в Красной Армии, т.е. на стороне тех самых российско-большевистских интервентов. Точно так же, анализируя непропорционально большое число украинцев среди жертв сталинских репрессий, не анализируется количество украинцев среди тех, чьими руками эти репрессии осуществлялись.

Пятый миф - об Украине как житнице Европы и богатой стране, народу которой мешала жить достойно российская эксплуатация. Этот миф сам, без посторонней помощи, сильно поблек за годы независимости.

Шестой миф связан с интерпретацией сталинских преступлений на Украине - прежде всего, искусственно организованного голода 1932-1933 гг. как целенаправленного геноцида украинского народа. С нашей точки зрения, эту трактовку событий нельзя в полной мере считать мифом, в отличие от, например, распространения такой оценки на голод 1921-1923 гг. и 1946-1947 гг., "Голодомор" 1932-1933 был целенаправленной политической акцией. Социальное и национальное в мотивации палачей здесь переплелось так туго, что вряд ли может быть отделено одно от другого. В украинской историографии после эмоционального шока, вызванного новыми данными о масштабах трагедии, приходит трезвое и объективное понимание причин и существа этих национальных трагедий.

И, наконец, миф седьмой - борьба ОУН и Украинской повстанческой армии против советских войск во время Второй мировой войны и в первые послевоенные годы, расцениваемая как национально-освободительное движение.

В основе этого исторического мифа лежат даже не новые факты, а простое и необоснованное наложение на эти события возникшей значительно позднее новой официальной концепции история Украины как непрерывной борьбы украинского народа против российского господства. А также необоснованного выведения украинцев за рамки революционных событий в Российской империи как пассивной и страдающей стороны. Но несопоставимо большее число украинцев сражалось против фашистской Германии, и далеко не все из них делали это, как утверждается сегодня, по принуждению. Характерно, что принуждением же нередко объясняют сотрудничество части украинцев с фашистами. На этом примере особенно четко видны отличия исторического бытия мифа и объективной исторической реальности.

Полную противоположность перечисленным украинским национальным мифам представляют российские национальные мифы. Их несколько меньше и отстаиваются в российской историографии они не столь активно, хотя эмоциональный, наступательно-пропагандистский тон в их защите, как мы видели, тоже имеет место. Особенно это было характерно для публицистики первой половины 90-х гг., но в последние годы наметилась тенденция к более взвешенным, академическим подходам, о чём свидетельствуют проанализированные выше работы Колосова, Миллера и др.

Первый российский миф зеркально противоположен украинскому. Он возник в русле традиционной российской и советской историографии и, как уже отмечалось, состоит в том, что основным политическим и культурным наследником Киевской Руси объявляет Московское государство. Согласно второму мифу объединение славянских княжеств вокруг Московской Руси осуществлялось её правителями как объективно осознанная ими политика по восстановлению единства русских земель, порушенного в ХIII в. в результате татаро-монгольского нашествия.

Третий миф объясняет лидерство Московского княжества "естественным" превращением Москвы в духовную столицу всех восточных славян, хранительницу православных ценностей благодаря тесному союзу Московского государства с Православной Церковью, особенно после того, как Москва стала резиденцией митрополитов.

Четвёртый миф как бы развивает три предыдущих, возрождая старую идеологическую концепцию Москвы как Третьего Рима. Он состоит в утверждении об исторической миссии Москвы как единственной наследницы Константинополя, центра православного мира. В подтверждение приводятся исторические факты, свидетельствующие, что забота о судьбах православных и славянских народов на протяжении ряда столетий была приоритетом внешней политики российского государства и предопределяла его территориальную экспансию.

Пятый миф утверждает, что Россия всегда была окружена врагами, поскольку расположена на стыке разных и часто враждебных ей культурных миров - земледельческого и кочевнического, европейского и азиатского, христианского и мусульманского, католическо-протестантского и православного, славянского и тюркского. Это породило своеобразную психологию "окружённой крепости", которая побуждала руководителей российского государства занимать "круговую оборону" и пытаться отодвинуть границы подальше от его центра. Этот миф, разумеется, не лишён исторических оснований, хотя очевидно, что российская внешняя политика, как и внешняя политика любого другого государства, далеко не всегда определялась оборонительными целями.

Необходимо заметить, что "кочующие" по современной российской литературе национальные мифы, как правило, отражают негативное отношение части российской интеллигенции и политиков к независимости Украины в принципе. Однако в последние годы обозначилась тенденция к затуханию остроты полемики по этим проблемам, на смену пришло стремление к углублённому изучению исторических фактов и теорий.

Одним из примеров может служить книга "Национальные истории в советском и постсоветских государствах",[54] явившаяся плодом усилий Ассоциации исследователей российского общества ХХ в. и немецких учёных из Института русской и советской культуры им. Ю.М. Лотмана при поддержке Фонда Ф. Наумана. Она стала одним из первых опытов прерванного после распада СССР диалога историков стран СНГ, посвященного насущным и болезненным проблемам создания национальных историй на всём постсоветском пространстве, и получившая заслужено высокую оценку как у нас в стране, так и за рубежом.[55]

Сходные процессы происходят и в украинской историографии. Так, например, профессор истории Киево-Могилянской Академии Наталья Яковенко пишет: "Одним из главных барьеров на пути рационализации исторической науки в современной Украине остается историографический пропагандизм. С одной стороны, он глубоко укоренен в ментальних навыках постсоветских историков, которым и до сих пор, по меткому высказыванию Станислава Кульчинского, не удалось до конца "снять с себя военную форму бойцов идеологического фронта". С другой стороны, естественный интерес к ранее недоступным или запрещенным трудам по истории Украины повлек за собой массовое переиздание, во-первых, книг творцов "национальной истории" конца XIX начала ХХ столетия, во-вторых, изданий историков-эмигрантов, написанных в 20-30-е годы с националистических или близких к национализму позиций. В связи с недоступностью новейшей зарубежной, в том числе украиноведческой литературы... именно упомянутые труды, как антипод советской историографии, получили в конце 1980 - начале 1990-х интеллектуальный статус "нового прочтения" истории Украины.

Излишне напоминать, что оба упомянутых направления исходили из фундаментального принципа служения исторической науки национальным потребностям. Присущий им взгляд на историческую науку, как на своего рода "национальный проект", морально обязывающий исследователя пропагандировать патриотические ценности оказался удивительно созвучным волне энтузиазма после провозглашения независимости Украины. Так в довольно неожиданном переплетении нескольких, казалось бы, взаимно несовместимых интеллектуальных моделей утвердился доминирующий ныне способ трактовки прошлого как прецедента для подтверждения тех или иных достоинств украинского народа. Сказанное в равной мере можно отнести и к наивным компиляторам, и к "перекрашенным патриотам" и даже к вполне уважаемым ученым, которые в свое время противопоставляли себя тоталитарному режиму".[56]

Мы привели довольно длинную цитату известного украинского историка, так как она, на наш взгляд, с одной стороны, достаточно точно и полно вскрывает природу новых исторических мифов и условия в которых они создавались. С другой стороны, свидетельствует о постепенном освобождении историков из плена как советской, что более характерно российским историкам, так и новой национальной мифологии, которой отдали дань историки независимой Украины.

Как уже отмечалось, тенденция к смягчению российско-украинских отношений в российской историографии последних лет всё же пробивает себе дорогу, хотя здесь трудно обозначить точно временной рубеж: кто-то из историков призывал "к замирению" уже в 1997 г., кто-то продолжал непримиримую конфронтацию и в 2001 году. И всё же призывы забыть "старые исторические обиды" и строить отношения, освобождаясь от этого "исторического груза", раздаются на страницах в первую очередь научных изданий всё чаще.[57]

Однако, в целом, ситуация в историографии российско-украинских отношений остаётся сложной и общая тенденция к тому, что критерием размежевания выступила простая смена знаков - дружба сменилась враждебностью, помощь - эксплуатацией, поддержка - угнетением, пока еще полностью не преодолена. Как считают историки, это указывает на то, что мы имеем дело с диалектическим переворотом: критического осмысления спорных вопросов, которыми занимаются национальные истории, не произошло. Пока мы имеем дело с "антитезисом", а не "синтезом". Подлинный "синтез" - дело будущего. Преодоление мифов происходит не столько на путях их отрицания как таковых, сколько на путях саморефлексии по поводу этих мифов.

Глава 2. Политические факторы в российско-украинском диалоге.
В условиях, когда и в Российской Федерации, и в Украине происходит становление демократического правового государств, все составляющие элементы российско-украинских отношений в той или иной мере наполнены политическим содержанием. В российской историографии к собственно политическим аспектам российско-украинских отношений, принято относить комплекс таких проблем, как отношения в рамках СНГ и шире - приоритеты и направления внешней политики двух стран, статус Крыма и города Севастополя, разделение и дислокация Черноморского флота, демаркация границ[58]. Сюда, нередко, относят и вопросы двойного гражданства, хотя можно встретить их толкование и в качестве проблем этнокультурного характера, что тоже не лишено оснований.

Наиболее конфликтной в российско-украинских межгосударственных отношениях, начиная с момента обретения Украиной независимости и вплоть до ратификации Государственной думой РФ российско-украинского Договора о дружбе, независимости и партнёрстве в декабре 1998 г., была проблема Крыма, Севастополя и Черноморского флота.

Эта проблема нашла отражение, прежде всего, в обширной газетно-журнальной публицистики, эмоционально отразившей общественное мнение в обеих странах. Имеется и большое число научных изданий - статей, докладов, материалов дискуссий, в которых российские политики и эксперты обосновывали историческое право России на Крым и Севастополь, а также доказывается военно-стратегическая и социально-экономическая нецелесообразность раздела Черноморского флота[59]. К участию в российских изданиях привлекались и украинские авторы, освещавших эту проблему, как правило, с противоположных позиций.[60]

Этот вопрос приобрел в первые годы существования двух независимых государств и отношений между ними политическое звучание и символическое значение. С российской стороны резкостью оценок и бескомпромиссностью позиций отличались заявления мэра г. Москвы Ю. Лужков и лидера ЛДПР В. Жириновский, а последовательностью в неприятии "территориальных уступок Украине" выступления депутатов Государственной думы С. Бабурина и К. Затулина, учёных Н. Нарочницкой, А. Севастьянова и некоторых других. О российской принадлежности Черноморского флота и намерении таковым его оставить высказывался и президент РФ Б.Н. Ельцин.[61]

Резкие заявления с российской стороны вызывали осложнения и на уровне межгосударственных отношений, поскольку рассматривались украинской стороной как территориальные претензии России к Украине. Самый весомый повод к этому дал Верховный Совет РФ, принявший в июле 1993 г. постановление "О статусе города Севастополя".

По мнению некоторых исследователей, наиболее взрывоопасным участком межгосударственных отношений Украины и России до подписания и ратификации российско-украинского Договора о дружбе, сотрудничестве и партнёрстве, так называемого "Большого договора", был вопрос о Крыме и Севастополе. Они полагали, что если по Черноморскому флоту при всей сложности компромиссные договорённости всё же возможны, то вопрос о Крыме и Севастополе в ближайшем будущем разрешить невозможно: для России он имеет этническое, территориальное, символическое и историческое значение, а для Украины - политическое, экономическое и стратегическое. Потеря Крыма означала бы для неё утрату коммерческих и морских коммуникаций, ставила под угрозу территориальную целостность страны.[62]

Впрочем, вряд ли можно согласиться с утверждением, что стратегическое значение Крым имеет только для Украины и значит ли, что потеря Россией значительной части морских портов, даже при положительном решении вопроса о статусе Севастополя, не имеет принципиального значения. Правильнее было бы сказать, что это был вопрос в политическом и геополитическом отношении равно значимый для обеих стран. Если вести речь о России, заслуживает упоминания замечание лидера крымских коммунистов Л.И. Грача, что Крым - не только главная база Черноморского флота, курорт, здравница и музей под открытым небом, но и символ государственной полноценности России.[63]

В продолжительной дискуссии о принадлежности Крыма и Севастополя можно выделить исследования, обращённые на историческую и юридическую стороны вопроса[64]. В них российские исследователи и эксперты, выступая с национально-государственнических позиций, как они их понимали, обращаются к таким вехам российской истории, как успехи молодого Петра I в продвижении к Чёрному морю, "покоренье Крыма" при Екатерине II, заключению Кючук-Кайнарджийского мирного договора в 1774 г., по которому Крым становился независимым от Турции, и к событиям 1783 г., когда полуостров был принят "под Державу Российскую". Подчёркивается, что православная цивилизация на стыке Европы и Азии сохранилась благодаря превращению русского государства в Россию, а Россией оно стало лишь с выходом к морям и закреплением в Крыму, который явился необходимым географическим элементом, имевшим глобальное значение в расстановке сил, определивших равновесие цивилизаций.[65]

Острая дискуссия велась вокруг факта передачи Крыма в 1954 г. из состава РСФСР в состав УССР. Ее участники с российской стороны сосредоточили свое внимание на доказательстве правовой несостоятельности решений высших органов государственной власти СССР и РСФСР по изменению статуса Крыма даже с точки зрения Конституции СССР. С их точки зрения юридически значимых документов, подтверждающих включение Крыма в состав государственной территории Украины, не существует. В том, что касается города Севастополя, как города республиканского подчинения, отделённого от Крымской области, то о его передаче Украине, как утверждается, вообще нет никаких документов.

Украинская сторона, оспаривая эти утверждения и отстаивая свои права на Крым и Севастополь, делала упор на положениях договора между УССР и РСФСР от 19 ноября 1990 г. В этом договоре, заключенном еще при существовании СССР, стороны признали и обязались уважать территориальную целостность друг друга. Обращались украинские эксперты и политики также к Беловежским соглашениям от 8 декабря 1991 г., где также шла речь о взаимном признании территориальной целостности новых государств в существовавших административных по существу границах внутри СССР.

Как видим, аргументация сторон строилась не несопоставимых основаниях, черпалась из разных, порой очень противоречивых исторических и правовых обстоятельств. На наш взгляд, такая дискуссия не могла привести к компромиссу. Более того, эта историко-правовая дуэль лишь усиливала взрывоопасную напряжённость в российско-украинских отношениях. Причины продолжения спора, в этой связи, следует искать во внутренней политической ситуации в каждой из стран и состоянии общественного мнения в них, с которым не могли не считаться политики.

В российской историографии первых постсоветских лет, отразившей состояние острого кризиса в российско-украинских отношениях, в том числе и по проблеме Крым - Севастополь - Черноморский флот, проявлялись и радикальные настроения. Высказывались, например, рекомендации не медлить с решением вопроса о статусе Крыма, используя все возможные средства давления на Украину - политические, экономические, юридические - пока она не имеет полноценных вооружённых сил и не "привыкла" ещё считать себя Черноморской державой.[66]

Крайние точки зрения как с одной так и с другой стороны, отражая состояние общественного мнения, неустойчивость и неопределенность двусторонних отношений, не находили, впрочем, широкой поддержки и заставляли задуматься о возможных последствиях затягивания с решением этого больного вопроса. Сторонники даже самых "сильных шагов" со стороны России и радикальных политических решений, спасительных, с их точки зрения, для всего Черноморского региона, не связывали признание Крыма российским со скоропалительными политико-административными переменами на полуострове. Они объясняли свою позицию тем, что стремятся, таким образом, лишь "оградить Крым и Севастополь от демаршей Украины, лишив их юридической силы". Особо подчёркивалось, что российские Крым и Севастополь на деле означают общий Крым для РФ и Украины, сохранение для населения существующих возможностей, а для обеих сторон - стратегической стабильности, в то время как украинский Крым - это тяжёлые перемены для населения, угроза крушения военно-стратегического равновесия и непредсказуемая международная обстановка в регионе[67].

Проведённые в Москве в ноябре 1994 г. парламентские слушания "О российско-украинских отношениях" оказались посвященными почти исключительно проблемам Крыма, Севастополя и Черноморского флота. Возобладала точка зрения председателя Комитета Государственной Думы РФ по делам СНГ К. Затулина, который обвинил Украину в недружественных шагах по отношению к России и, в частности, в срыве согласованных позиций на переговорах по Черноморскому флоту, в том, что она попросту выживает его из Севастополя и других мест базирования.[68]

Кстати, в упомянутой выше книге офицера российского ВМФ А.М. Чикина, нёсшего службу в Севастополе, на солидной документальной основе и на основе собственных наблюдений автора, раскрыта ситуация, сложившаяся к 1997 году, как ее видели участники событий. 1992 г. он характеризует как год разлома, 1993 - как год противостояния, 1994 - как год перепутья, и, наконец, 1995 - как год разгрома флота. Говоря о третьей гибели Черноморского флота, произошедшей в мирные дни, автор винит политиков той и другой стороны, оказавшихся, в силу взаимных амбиций, не в состоянии решить вопрос о его судьбе в национально-государственных интересах как России, так и Украины.[69]

Дело, конечно, было не только в качествах новой российской и украинской политической элиты. В этих событиях, как и в российско-украинских отношениях в этот период вообще, отразилась иллюзорность надежд участников Беловежской встречи 1991 г. совместить во времени распад одного союза и создания нового. Уже тогда было понятно, что в силу исторических, экономических и политических причин, их политический союз не может быть долговечным.

Новое обострение дискуссии вокруг проблемы Крым - Севастополь - Черноморский флот, оставившее заметный след в российской историографии вопроса, произошло на временном отрезке от подписания президентами России и Украины российско-украинского "Большого договора" до его ратификации Государственной Думой - в 1997-1999 гг.[70]

Перечисленные статьи, составившие уже упоминавшийся сборник "Испытание Украиной", вышедший под редакцией директора Института стран СНГ К. Затулина, известного наиболее непримиримой позицией в вопросах российско-украинских отношений, отразили главным образом радикальную точку зрения на проблему, что можно понять уже по названиям статей. Эта точка зрения кардинально расходилась с официальной позицией российской власти. Ко времени публикации перечисленных материалов, в мае 1997 г., российско-украинский Договор о дружбе, сотрудничестве и партнёрстве был уже заключён. Однако в научной среде, в обществе, в том числе в парламенте, развернулась ожесточённая дискуссия по вопросу о том - ратифицировать или не ратифицировать договор.[71]

Как показали парламентские слушания в марте 1998 г., а затем трудное прохождение договора в Государственной думе в декабре 1998 г., отношение к этому документу среди российских парламентариев было неоднозначным. О сохранившемся высоком потенциале конфликтности данной проблемы и ситуации в целом говорили как организация, так и ход слушаний, сопровождавшийся нарушением регламента и традиций слушаний, перебранкой парламентариев обеих стран. Большинство присутствовавших на слушаниях независимых экспертов не получили слова, в том числе представители Института стран СНГ, чья негативная позиция по содержанию и характеру договора, была хорошо известна.

Главным аргументом противников договора (а среди них - бывший министр по делам СНГ А. Тулеев, бывший командующий Объединённого командования Черноморского флота адмирал Э. Балтин, политики и парламентарии С. Бабурин, А. Митрофанов, О. Румянцев, Г. Тихонов и др.) было утверждение о его неравноправном, невыгодном для России характере. И хотя договор как общеполитический охватывал весь комплекс российско-украинских отношений, на слушаниях в центре дискуссии оказались вопросы границ и в первую очередь статуса Крыма и Севастополя.

"Большой договор", с точки зрения его противников, в том виде, в каком он был подписан и предлагался к ратификации, не мог рассматриваться ни как гарантию дружбы, ни как программу сотрудничества, ни как механизм партнёрства. По мнению его противников, предлагался, по существу, договор о границах между Россией и Украиной. В нём юридически закреплялось отторжение от России исторически принадлежавших ей и стратегически важных территорий, её отказ на будущие времена возвращаться к вопросу о Крыме и Севастополе. Принятием договора порождалась ещё и проблема Азовского моря и Керченского пролива, фарватер которого отходил к Украине. Справедливость последнего утверждения подтвердилась впоследствии так называемым "тузлинским инцидентом".

На значение территориального аспекта договора указывал и тогдашний министр иностранных дел Украины Г. Удовенко, подчёркивавший, что его смысл - в подтверждении территориальной целостности Украины, закрытии "на вечные времена" вопроса о Севастополе и Крыме.

Предложение правительства ратифицировать "Большой договор" в пакете с тремя Соглашениями по Черноморскому флоту, согласно которым он получал возможность на 20 лет сохранить свою основную базу в Севастополе, арендуя её у Украины, воспринималось оппонентами как желание "подсластить пилюлю". Они обращали внимание на то, что, сняв проблему статуса всего Севастополя, Россия получила 4,5% его территории под причалы, склады, казармы и не получила раздельного базирования флотов. К тому же, Верховная Рада отделила выгодную Украине, по мнению украинских парламентариев, часть предложенного пакета - Договор от не выгодной - Соглашения. Поддержав первую, Верховная Рада заморозила вторую.

В связи с этим в ходе дискуссии неоднократно звучала мысль, что соглашения по Черноморскому флоту могут быть признаны Конституционным судом Украины "юридически ничтожными", поскольку противоречат её Конституции, которая не допускает нахождения иностранных военных баз на территории республики. Да и подписаны были Соглашения не президентом, как того требует та же Конституция, а премьер-министром, что тоже позволяет в любой момент поставить их под сомнение.

Украинская сторона, таким образом, обвинялась в "двойной игре", которую она ведёт с Россией, умышленно вовлекая её в "правовую ловушку". В доказательство этого прозвучало обнародованное Э. Балтиным "изъятие" из закрытых слушаний Совета Безопасности Украины. Там говорилось: "вопрос по Севастополю и ЧФ со стороны Российской Федерации имеет под собой правовую почву, и нам необходимо поставить вопрос таким образом, чтобы законодательно закрепить эту территорию за нами, заручившись российскими соглашениями о статусе Севастополя и флота, для чего нам нужно поднять все политические, экономические, международные возможности, чтобы якобы сдать Севастополь в аренду России, тем самым мы, как будто, делаем "шаг доброй воли" по отношению к народу России, и в то же время Россия признаёт, что эта земля наша. Мы сдаём в аренду, а аренду всегда можно пересмотреть, тем более, что причин для этого будет предостаточно".[72]

Аргументы правительства, выступавшей за ратификацию договора и поддержанные руководством Государственной Думы и некоторыми её фракциями, состояли в том, что это позволит ввести российско-украинские отношения в нормальное правовое русло, перевести сотрудничество на принципы стратегического партнёрства, равноправия, добрососедства, взаимной выгоды, эффективнее решать многие экономические, культурные вопросы и международные проблемы. Относительно главного вопроса - отдаём или не отдаём Украине Крым и Севастополь - российские сторонники ратификации "Большого договора", как и украинская сторона, ссылались на соглашение "О создании СНГ", где говорилось о признании и уважении территориальной целостности существующих границ в рамках Содружества.

Мы остановились подробно на парламентских слушаниях по ратификации основополагающего российско-украинского договора по той причине, что они, на наш взгляд, сфокусировали основные подходы к проблемам статуса Крыма, Севастополя и судьбе Черноморского флота, получившие отражение в российской историографии до договорного периода, а также дали толчок новому витку исследований, вплоть до ратификации договора.[73]

После этого эта тема как остроконфликтная, требующая политических решений, была практически закрыта, ибо принципиальные решения состоялись. Это, тем не менее, не означало, что в последующие годы проблема российско-украинских отношений никем не рассматривалась сквозь призму проблем Черноморского флота.[74]

Статья К. Затулина и А. Севастьянова ""Дружба, сотрудничество и партнёрство" между Россией и Украиной", снабжённая подзаголовком "Два года спустя после обмана в прошлом веке", опубликованная в январе 2001 г., демонстрировала неизменность позиций авторов как в оценке российско-украинского "Большого договора", так и сопутствовавших ему Соглашений по Черноморскому флоту. Более того, авторы нашли дополнительные аргументы, подтверждающие, с их точки зрения, правоту позиции двухлетней давности противников договора, особенно в части положения Черноморского флота, который, как и предвиделось, стал той "болевой точкой", на которую Украина нажимает, регулируя взаимоотношения с Россией.

Более взвешенные подходы, ещё в период до ратификации договора и даже до его подписания президентами двух государств в мае 1997 г., проявляли такие исследователи, как А. Здравомыслов, Р. Евзеров, А. Мошес, А. Окара и др. В частности, А. Мошес в 1995 г. ратовал за решение проблемы Черноморского флота на основе новых для того времени принципов: раздел, раздельное базирование при признании полного суверенитета Украины над Севастополем, оперативное взаимодействие флотов. При этом имелось в виду введение этих принципов, позволяющих "обменивать" взаимные уступки в различных областях, в общую канву российско-украинских отношений. Слово "взаимные" здесь, разумеется, ключевое: именно взаимности не получалось и не очень получается по сегодняшний день[75].

Впрочем, в 1997 г. он был уже менее оптимистичен, констатируя, что "нахождение компромисса по данному вопросу является, по крайней мере, в ближайшей перспективе, маловероятным". Несговорчивость сторон была такова, что "даже фактическая потеря Черноморским флотом по причине недофинансирования боеспособности и современного уровня, ведущая... к физическому исчезновению через несколько лет предмета переговоров", не заставляла их быть более сговорчивыми в поиске компромисса.[76]

Упоминавшаяся выше статья К. Затулина и А. Севастьянова стала, пожалуй, последним обращением к проблеме Крым - Севастополь - Черноморский флот с позиций непримиримости интересов. В дальнейшем историография этой проблемы входит в достаточно умеренное русло, а затем и вообще сходит на нет. Иногда о ней лишь вскользь упоминается как о проблеме, решённой ко всеобщему удовлетворению, а публицисты не преминули поёрничать по этому поводу: "... в России, писал В. Дубнов, - иступлённые призывы отдельных российских мэров вернуть Севастополь стали отдавать известной рутиной, а уж когда даже Затулина перестали в Киеве объявлять персоной нон грата, стало и вовсе скучно".[77]

Пауза в обсуждении этой, действительно, серьезной проблемы обнадёживает, свидетельствуя, возможно, о том, что приходит время ее научного осмысления и в недалёком будущем можно ожидать академических исследований.

* * *

Как уже подчёркивалось, в российско-украинских межгосударственных и межнациональных отношениях в течение первых постсоветских лет наблюдалась высокая степень конфликтности. В период наиболее острого кризиса этих отношений (1992-1993 гг.) политика украинских властей была демонстративно антироссийской. В каждом движении России Украина подозревала посягательство на её независимость, проявление российских "имперских амбиций". И хотя президент Ельцин призывал своих высших чиновников, вставая поутру, задаваться вопросом: а что ещё надо сделать для Украины?, хотя кое-что делалось российским руководством в одностороннем порядке, позиция Украины оставалась, тем не менее, непреклонно конфронтационной.

Если в России в тот период доминирующим, хотя и не часто высказывавшимся, чувством была горечь и обида, Украина периода президентства Кравчука, во всяком случае ее элита, находилась в состоянии эйфории от обретенной ею государственной независимости, переживая, по выражению ряда российских украинистов, романтический период своего развития, когда реальные проблемы построения государственности, формирования политической украинской нации и особенно экономические трудности представлялись легко преодолимыми, в том числе и с помощью Запада.

Однако жизнь оказалась сложнее, и к 1994 г. иллюзии скорого процветания были развеяны не без отрезвляющего влияния прохладного западного ветра. С избранием президентом Украины Л. Кучмы романтический период становления украинской государственности завершился, наступило время прагматических оценок и трудных решений. В отличии от ориентации исключительно на европейскую интеграцию, понимаемой как разворот от России, в общественно-политических дискуссиях на Украине зазвучали мотивы "монговекторности" внешней политики, сотрудничества с Россией. Своей победой на президентских выборах 1994 года Л. Кучма во многом был обязан декларации этого нового курса, точнее даже, с точки зрения последовавших событий, нового политического дискурса.

Впрочем, заметно это стало не сразу. Практическая политика вновь избранного президента оставалась во многих ее конкретных проявлениях, по-прежнему, конфронтационной по отношению к Российской Федерации. Тезис о том, что Россия является угрозой для безопасности Украины, не был снят с повестки дня, но украинские политики и аналитики пытались его смягчить, выдвигая лозунг: "И Россия, и Запад".

В России это вызвало разочарование, ясно ощущалась исчерпанность старой повестки дня двусторонних отношений с Украиной. Выработка новой сдерживалась не только и не столько политической прозападной риторикой, сколько объективным ее социально-экономическим состоянием. Профессор А. Гальчинский пишет: "...В течение одного года падение ВВП составило 23%, промышленного производства - 27,8%, в частности, выпуск непродовольственных товаров - 40,4%, сельскохозяйственного производства - 16,5%. Полностью расстроенной оказались денежная и финансовая системы. Сказались последствия рекордной по мировым нормам гиперинфляции предыдущего года (10 255%). Дефицит государственного бюджета покрывался прямой денежной эмиссией Нацбанка. В октябре (1994 г. - В.М.) он достиг астрономического уровня - 18,9%... На развитии экономических процессов отрицательно сказывалась не только практическая приостановка в предшествующий период реформ, но и обратное развитие - неоправданная реанимация административных рычагов управления".[78]

Темпы, ритм да и направленность реформирования экономики в России и в Украине были различными. Л. Кучма понимал это и заявил о намерении резко активизировать экономические реформы в Украине в октябре 1994 года в докладе Верховной Раде. Не случайно, что именно с 1994 г. началась работа по подготовке Большого российско-украинского договора, который будет подписан в мае 1997 года.

Тема российско-украинского сближения, а возможно и объединения в той или иной форме, пробивала себе дорогу, о чём свидетельствовали пусть и не многочисленные, но заметные публицистические и научные публикации.

Вопрос о государственном объединении в форме Союза по типу Российско-Белорусского или в форме конфедерации ставился редко.[79]. Гораздо активнее анализировалась конкретно сложившаяся ситуация с прицелом на возможную динамику в сторону сближения, сотрудничества, добрососедских отношений двух независимых государств[80]. Общественное мнение в обеих странах не только было готов к этому, но и прямо поддерживало интеграционные процессы.

По данным украинских социологов Киевского центра политических исследований и конфликтологии 36% украинских граждан высказывались в марте 2001 г. за воссоединение с Россией в единое государство (союзное или не союзное - не разбирались), а 55% хотели, чтобы Украина и Россия были государствами независимыми, но с особо дружескими отношениями. Таким образом, 91% украинских граждан высказывались как минимум за особые отношения с Россией, против - 8 процентов[81]. Но это мнение было общественным, а решающим в современном украинском обществе, с точки зрения украинских политологов, является мнение элит, которые в целом на том этапе были ориентированы иначе и, как показала жизнь, могли долго и сравнительно безнаказанно игнорировать общественное мнение.

В вопросе о перспективах российско-украинского сближения российские исследователи проявляют как известную долю скептицизма, так и веру в благополучный финал. "Сближение или холодный мир?" - спрашивает З. Керзина, не одинокая, разумеется, в подобном сомнении[82]. Исследователь Д. Фурман напротив полон оптимизма. Свою статью "Русские и украинцы: трудные отношения братьев" он завершает прогнозом: "... есть все основания надеяться, что, хотя какие-то новые кризисы в российско-украинских отношениях вполне возможны (эти строки увидели свет в 1997 г. и, как известно, кризисные ситуации в российско-украинских отношениях действительно продолжали возникать чаще, чем хотелось бы), ничего особо страшного не произойдёт и через некоторое время под влиянием этих объективных факторов (общность исторических, культурных, экономических связей и т.п.) и интеллектуальной и просветительной работы сознание и русских, и украинцев окончательно адаптируется к новым реальностям. Проблема, кто "старше" и "главнее" и действительно есть ли такая нация, как украинцы, так же перестанет всех волновать, как перестала волновать австрийцев и немцев проблема, могут ли австрийцы считаться особой нацией, а вопрос, кому "по справедливости" и "историческому праву" принадлежит Крым, так же утратит свою актуальность, как утратил значение вопрос о том, кому по историческому праву принадлежит Эльзас и является ли Страсбург "городом немецкой славы" или "городом французской славы"[83].

Постепенно оптимизм стал заметным явлением в публицистике обеих сторон[84], а после 2000-го г., когда наметился процесс нормализации русско-украинских отношений на принципах государственного прагматизма, - и в научной историографии вопроса.[85]

В работе Р. Евзерова, была, в частности, предпринята попытка социологически осмыслить понятия "вместе" и "врозь", не трактуя ни то, ни другое абсолютно и категорично. Под понятием "вместе" автор разумеет различные варианты взаимодействия, сотрудничества Украины с Россией, которые, однако, жёстко ограничены обязательностью её независимого и суверенного существования и развития.

Понятие "врозь", в трактовке автора, тоже не предполагает ни противостояния, ни "параллельного" существования Украины и России, не рассматривается как результат отношений "двух исторически враждебных организмов-соседей". Да это, показывает автор, и невозможно в современных условиях общемировой интеграции и глобализации, тем более, когда речь идёт о соседних странах, да ещё таких, которые более трёх столетий находились в составе единого государства, народы которых связывает общность, уходящая в глубокую древность.

"Врозь" трактуется в книге как "всевозможное обособление от России и всего российского сверх необходимого для нормального функционирования независимого украинского государства", как "ограничение взаимодействия и сотрудничества или лишь их имитация, стремление нарушить взаимовыгодность, партнёрство в отношениях с Россией, нарушить исторические традиции взаимодействия народов"[86].

Трудно не согласиться с автором, что вопрос "вместе" или "врозь" имеет давнюю историю, как и вопрос о независимости Украины от России, что он всегда был весьма сложным и его нельзя трактовать упрощённо-односторонне. Жаль только, что при наложении данной теоретической схемы или модели на практическую политику, легко убедиться в том, что и на сегодняшний день, при всех позитивных подвижках, включая недавние соглашения четырёх (Белоруссия - Казахстан - Россия - Украина), мы скорее имеем "врозь" нежели "вместе".

Материалы "круглого стола", организованного "Независимой газетой" и проведённого в разгар внутриполитического кризиса на Украине (т.н. "Кучмагейт", "дело Гонгадзе", кассетный скандал и др.), выявили сохраняющееся расхождение во взглядах на дальнейшее развитие российско-украинских отношений не только между российскими и украинскими политологами, но и внутри каждой из этих групп.

С украинской стороны были высказаны две диаметрально противоположные точки зрения. Одна - о неизбежности единения России и Украины в силу общей истории, общей ментальности их народов, принадлежности к тому "миру", к которому принадлежит не только Украина, и не только Россия, но и ещё достаточно большие геополитические пространства. Проблема, по мнению представляющих её исследователей и экспертов, заключается лишь в современных краткосрочных процессах, которые вызваны распадом СССР, всплеском национализма, расколовшего это единое пространство, и в ориентации элит. Украинские элиты (в т.ч. и властные) пока не обладают видением перспективы, не способны в силу этого к планированию собственного развития на будущее.[87]

Согласно другой точке зрения, Россия и Украина потенциально ориентированы в разные стороны и поэтому в ближайшем будущем не смогут согласовать национальные интересы до степени, предполагающей политический союз в той или иной форме. Этот вывод основан на признании решающего влияния на Украине, как, впрочем, и в России, ориентации правящей элиты, а не общества. Элита же, имеющая возможность как угодно долго игнорировать общественное мнение, ориентируясь в целом на более высокие западные стандарты жизни. И это и не означает, что она настроена антироссийски. Смысл её позиции - в Европу вместе с Россией, но раньше России.[88]

С российской стороны в ходе дискуссии также прозвучало несколько несовпадающих, иногда противоречивых позиций. Наиболее радикальная сводилась к тому, что в связи с идеей утверждения прагматических межгосударственных отношений с отстаиванием собственных национальных интересов, необходимо отбросить всякие сантименты о "дружбе народов-братьев": ни соседи, ни друзья, ни союзники России не нужны, если они смотрят в противоположную сторону.

Более того, с учётом тенденций, которые развивались на Украине и того, как строились украинско-российские отношения, была высказана мысль, что России, безусловно, не нужно, чтобы такое государство усиливалось, и во главе его находился сильный лидер, который мог бы разворачивать это государство в разные стороны по отношению к России.

Признавая то, что интересам России отвечало бы спокойствие в Украине и её процветание, некоторые участники обсуждения говорили, что до тех пор, пока на Украине русский язык не уравнен в правах с украинским, пока нарушаются договорённости по Черноморскому флоту, пока Крым остаётся поводом для разного рода сомнительных проектов, до тех пор России нет необходимости искусственно поддерживать Украину.[89]

В дискуссии все же преобладали оптимистические прогнозы и сценарии будущего российско-украинских отношений, хотя их реализация увязывалась с комплексом необходимых усилий как с той, так и другой стороны.

Участники дискуссии задавались вопросом: "Возможно ли еще одно "воссоединение" Украины с Россией или их пути разойдутся?" И отвечали, что, скорее всего, не произойдёт ни того, ни другого: будет и сближение, и отдаление, будет долгое и трудное решение, кто с кем и куда намерен двигаться. При определённых условиях (скажем, победа левых сил как в России, так и на Украине) не исключено присоединение Украины на какое-то время к Союзу России и Белоруссии, хотя в целом в мире тенденция такова, что идёт рост количества именно национальных государств.[90]

Не показалась участникам дискуссии бесспорной и концепция национальных интересов в современном утилитарно-прагматическом понимании, которой следует руководствоваться в российско-украинских отношениях. Была высказана мысль о том, что в российско-украинскх отношениях следует руководствоваться не столько национальными интересами, сколько критериями цивилизационной близости. Сторонники этой точки зрения полагают, что будущее Украины во многом зависит от того, сможет ли Россия выйти на более высокий уровень цивилизационной организации и геополитической идентичности. Ощутит ли она ответственность за будущее восточно-европейского и евразийского постсоветских регионов и хватит ли у нее сил для роли лидера экономических и политических преобразований тут. Или она останется в том двойственном положении, в котором сейчас находится, застрянет на пути демократических реформ в качестве полуавторитарной страны, ставящей интересы своих олигархических групп выше целей развития и интеграции. Воссоединение России и Украины в евроазиатском пространстве возможно, естественно, лишь в первом случае.[91]

* * *

Большой интерес представляют российско-украинские отношения в рамках СНГ. О становлении и развитии межгосударственных отношений независимых государств, возникших после распада СССР и образовавших некое весьма аморфное Содружество, за прошедшие десять с лишним лет имеется обширная литература.[92]

Посвящена она по преимуществу отношениям в рамках СНГ в целом, хотя в ней, как правило, присутствует российско-украинских сюжет. Сюжет этот, как правило, конфликтный. Украину нередко называют главным "диссидентом" в Содружестве. Она определённее прочих постсоветских государств демонстрировала отношение к СНГ как к механизму "цивилизованного развода" или как к "комитету по ликвидации старых структур". Эти определения принадлежат первому президенту независимой Украины - Л. Кравчуку.

По мнению Украины, Россия стремится использовать механизмы СНГ и процессы интеграции внутри Содружества для строительства новой Евразийской конфедерации с собственной доминирующей ролью, отводя другим государствам роль сателлитов. Отсюда - постоянная конфликтность: любое начинание России в рамках СНГ встречалось Украиной с подозрением. В мае 1992 г. Украина отказалась принять участие в системе коллективной безопасности Содружества, не подписав Ташкентский договор о коллективной безопасности. Под тем же предлогом своего внеблокового статуса она не стала подписывать и Устав СНГ - документ, определяющий его юридические и организационные основы, а также отвергла попытки России придать СНГ статус международной организации в ООН.

Вступив в июле 1993 г. в экономический союз на правах неполного членства, свою политическую деятельность Украина направляла на снижение влияния в СНГ России и на ослабление связей между странами Содружества, продолжая эту политику даже после заявлений нового президента Л. Кучмы о намерении "стать активным участником СНГ". Украинское руководство предпочитало развивать двусторонних отношений со странами Содружества. Обращало на себя внимание и то, что предпочтение отдавалось тем странам-членам, которые в той или иной степени составлял оппозицию России. Лишь в последние годы Украина присоединилась к Межпарламентской Ассамблее Содружества.

Следует заметить, что российское руководство давало немало поводов для таких действий в рамках СНГ и вне его - на двустороннем и многостороннем уровне. Резкое неприятие государств-участников СНГ вызвал Указ Б. Ельцина от 14 сентября 1995 г. "Стратегический курс Российской Федерации в отношениях со странами СНГ", в котором бывшие республики СССР были объявлены сферой российских жизненных интересов. Россия открыто высказала претензии на экономическое и политическое лидерство в СНГ, полагая, что это принадлежит ей по праву как стране с самым крупным в Содружестве демографическим и экономическим потенциалом. Однако в странах Содружества это было воспринято как попытка установить неравноправные отношения и диктовать им свою волю. Лидером протестного демарша, естественно, выступила Украина.

Россия, со своей стороны, расценила позицию партнёров по Содружеству как стремление по-прежнему пользоваться на льготных условиях российскими ресурсами, проводя при этом политику, несовместимую с её интересами.

В свете сказанного представляется естественным, что исследование проблематики, связанной со становлением и развитием межгосударственных отношений в рамках СНГ, с первых шагов возникновения Содружества пошло в двух разнонаправленных векторах: дезинтеграционном и интеграционном. Причём, на первых порах в литературе, как и в реальной жизни, доминировали политические отношения, которые подавляли экономику, культуру и проч. Ситуация кардинально изменилась со второй половины 90-х гг., когда на первый план вышли экономические отношения, о чём подробно будет сказано ниже.

К собственно российско-украинским отношениям в рамках СНГ в последние годы обращаются многие исследователи, в частности, Р. Евзеров, В. Колосов, А. Мошес и ряд др. В 1995 г., пытаясь прогнозировать российско-украинские отношения до 2000 г., Мошес считал, например, превращение Украины в активного участника СНГ маловероятным.[93] В 2001 г. Колосов делает вывод уже о том, что конфликты по поводу СНГ вряд ли будут так омрачать связи между Россией и Украиной, как в 1990-х годах.[94] Впрочем, этот вывод связан отнюдь не с активизацией позиции Украины в рамках СНГ, а с провозглашённым российским руководством курсом на более прагматичные отношения с партнёрами из "ближнего зарубежья" и тем, что она стала отдавать предпочтение строительству этих отношений на двусторонней основе или в формате "четвёрок", "пятёрок" и т.п.

Достаточно полно исследуется характер российско-украинского взаимодействия в рамках СНГ в монографии Р. Евзерова, где этой проблеме посвящена глава во втором разделе: "Украина: мысли, решения, действия руководства, элиты населения".[95] Автор беспристрастно анализирует историю российско-украинского взаимодействия в контексте отношения двух стран к Содружеству, показывая, с одной стороны, негативную, а подчас и конъюнктурную позицию Украины, не способствующую укреплению Содружества, с другой - критикуя российскую власть и российские элиты за неизжитые позиции "старшего брата".

Поскольку последняя временная точка, которая успела попасть в поле зрения автора, - январь 2000 г., его позиция в итоге и определяется теми благоприятными тенденциями, которые дали о себе знать на январской 2000 г. встрече глав государств Содружества, когда даже президент Украины Кучма заявил, что "у СНГ есть будущее". И все руководители Содружества признали себя партнёрами, сотрудничество которых предусматривает уважение друг к другу и выполнение взаимных обязательств, но каждая сторона действует, исходя из собственных интересов, но имея при этом ввиду создание прочной конструкции на основе "долгоиграющих" взаимных интересов.

В марте 1997 г. на страницах "Независимой газеты" был опубликован доклад Института стран СНГ - "СНГ: начало или конец истории".[96] Его основные выводы воспроизведены также в статье К. Затулина и А. Миграняна "СНГ после Кишинёва. Начало конца истории".[97] Одна из глав в ней посвящена российско-украинским отношениям и носит красноречивое название: "Что мы успели сделать для Украины и что она для нас". Баланс сводился не в пользу России. Утверждалось, что дезинтеграционные процессы в СНГ стали превалирующими, многие страны-участницы ведут активный поиск новых ниш в других международных структурах: экономических, политических, безопасности - помимо России, а иногда и против России. Как полагают авторы доклада, возникла реальная угроза осуществления концепции Бжезинского о создании геополитического плюрализма, многоцентризма на постсоветском пространстве, что, по их мнению, доказывает непригодность для России приоритета экономической интеграции в рамках СНГ, т.к. Россия, ослабленная экономически, потеряла в этом плане привлекательность для входящих в него государств.

Москва, между тем, в сложившейся ситуации не показывает, по мнению авторов, способности консолидировать власть и необходимые ресурсы для проведения целенаправленной, последовательной политики в новом зарубежье. И хотя российский МИД выступил с официальным осуждением основных положений доклада, его принципиальные оценки были воспроизведены президентом России на закрытом заседании Совета глав государств в Кремле.[98]

Но далеко не все разделяли подобные взгляды. В том же номере выпуска "Содружества НГ", где была опубликована названная статья Затулина и Миграняна, упоминался и вывод, сделанный президентом Молдовы: "Содружество выживет - это точно"[99].

Точка зрения инициаторов специального выпуска "Независимой газеты" основывалась на том, что государства Содружества исторически, географически, экономически и культурно теснейшим образом связаны друг с другом. Они считали, что за шесть лет, несмотря на противоборство интеграционных и дезинтеграционных тенденций, все 12 государств остались в Содружестве. Это последнее - главный положительный итог, который необходимо закреплять реальной интеграционной политикой, условием успешности которой является обязательность принимаемых решений для всех государств-членов.

Хотя тема неэффективности Содружества в целом и российско-украинских отношений в рамках СНГ в частности на страницах выпуска присутствовала постоянно, вплоть до 2000 г. издание вело борьбу за его сохранение. Однако позиции, с которых велась эта борьба, были не приемлемыми для Украины. Российские эксперты не скрывали того, что видят СНГ зоной российского влияния и лидерства. В отличие от своих украинских коллег, они видели в Содружестве не механизм "цивилизованного развода", а инструмент по воссозданию общего политического, экономического, гуманитарного и информационного пространства, но при безусловном признании особой роли России в нем.

Одновременно звучала критика в адрес российской власти в связи с отсутствием у неё, как полагали авторы, позиции по вопросу о судьбах СНГ. Что же касается отношений с Украиной, то в этом случае властям делался упрёк в том, что, стремясь любой ценой удержать её в рамках Содружества и своего влияния, они идут на недопустимые односторонние уступки в конкретных областях экономики и политики, позволяя шантажировать себя "иллюзией содружества".

Российские властные структуры публично не принимали упрёков в недооценке национальных интересов. Но их позицию трудно признать последовательной и непротиворечивой. Так, С. Ястржембский, выражая официальную точку зрения в беседе с корреспондентом "Независимой газеты", решительно отрицал односторонность уступок со стороны России. Но он признавал, что "стратегическое партнёрство" Киева и Москвы ещё не устоялось, что Украина активно использует Россию, её ресурсы и возможности и не отвечает при этом взаимностью в интересующих Россию вопросах.[100]

В этой связи частью исследователей ситуация оценивалась таким образом, что разговоры не только о возрождении Союза в любых формах, но даже и об укреплении Содружества потеряли практический смысл. Они полагали, что политикам впору действительно озаботиться "цивилизованным разводом" с наибольшей выгодой или хотя бы с наименьшими потерями для России. Последовали рекомендации перестать комплексовать по поводу Содружества, не форсировать развал, но и не спасать любой ценой "политическую оболочку под названием СНГ", всё чаще звучали призывы разобраться в российских национальных интересах.[101]

Разработчикам российской стратегии в отношении Украины предлагалось учитывать, что это государство практически не идентифицирует свои перспективы с будущим Содружества. Глава украинского МИД откровенно заявлял о том, что признание Украиной курса на интеграцию с ЕС требует "отказа от трактовки Украины как страны СНГ, восприятия её как независимого государства в центрально-европейском регионе".

В украинском обществе отношение к Содружеству не было однозначным. Чуть более 31% отдавали предпочтение контактам с ЕС, но более 54% считали, что Украина должна активно развивать сотрудничество в рамках СНГ.[102] Но украинские власти продолжали занимать негативную позицию в отношении СНГ, демонстрируя и подчеркивая при любом удобном случае свою ориентацию на Запад. Из стана радикальных националистов, по прежнему, раздавались призывы вообще выйти из СНГ.

В такой ситуации в Украине сформировалась точка зрения на отношения в рамках СНГ как на элемент "многовекторной" внешней политики Украины в целом. Ряд украинских политиков, которые не причисляли себя ни к сторонникам концепции "цивилизованного развода" и отказавшись от нее, ни к тем, кто видел в нём реальный интеграционный инструмент, выработали новую формулу. Суть ее состояла в том, что Содружество как механизм консультаций, способно помочь формированию новых государств, налаживанию и развитию отношений между ними, но не в форме их общей интеграции, а в формате "троек", и "четвёрок" и т.п. Министр иностранных дел Украины Б. Тарасюк, в частности, полагал, что "искусственно подталкиваемые интеграционные процессы в рамках СНГ не получили развития. В результате, практически все государства Содружества стали искать свои пути развития".[103]

И всё же, при явном преобладании скептических взглядов на будущее СНГ, проблемы его реформирования, создания эффективных организационных структур и технологии интеграции продолжали обсуждаться. Некоторые исследователи именно в этом видели первостепенные проблемы Содружества. Более того, не умирала "идея славянского треугольника": Россия - Украина - Белоруссия. По мнению белорусского профессора И.Я. Левяша, эта идея - "это исторически укоренённая великая идея социокультурной общности народов-братьев, и именно этот пафос обещает быть плодотворным, стимулируя центростремительные тенденции в СНГ". Конечно, идея эта, по признанию учёного, будет работать лишь избавленная от этнократизма, великорусского, украинского и иного титульного шовинизма и воспринимающая неславянские народы как "своих других".

Такая структура, считает автор, возможна при естественном лидерстве России в СНГ, которое в принципе признаётся всеми, но колеблется между его понимания как имперского до подлинно лидерского. Их принципиальные отличия: в первом случае - признаётся авторитет силы, во втором - сила авторитета.[104]

С избранием в России нового президента в 2000 г., российская политика в отношении Содружества претерпела заметные изменения. Исследователи обратили внимание на призыв В. Путина превратить внешнюю политику России по отношению к бывшим советским республикам во внутреннюю политику конфедерации независимых государств и открытых обществ.[105] Критики российской политики по отношению к новым независимым государствам и СНГ не преминули заметить, что "расширение альтернатив" для будущего Содружества, предложенное новым президентом, обернулось фактическим примирением России с позициями, которые другие страны СНГ заняли 5-7 лет назад - экономической интеграции в составе "двоек", "троек", "четвёрок" и т.п. Упразднение в России министерства по делам СНГ в этом смысле было воспринято представителями науки и средств массовой информации как знаковое политическое явление.[106]

Впрочем, на официальном уровне декларации о "приоритетах СНГ" и его жизнеспособности продолжались, что также не осталось без внимания исследователей-интеграционистов.[107] Украина по-прежнему делала упор на экономические связи, а в риторике президента Л. Кучмы, кроме уже привычных заявлений "не допускать экономической конфронтации с Россией" и признаний, что она является "стратегическим партнёром для Украины", прозвучал призыв "не бояться России" и не опасаться, что она "якобы пытается возродить империю". По словам президента Украины, "никто нас ни в какие союзы не тянет".[108]

В полном согласии с украинской стороной в работах исследовательского характера, говоря о неисчерпанных резервах взаимодействия стран Содружества, российские учёные также по преимуществу перспективы его развития и укрепления стали увязывать в первую очередь с экономической интеграцией.[109]

Но всё же, сама проблема сохранения СНГ как международного сообщества 12-ти стран на сегодня и на ближайшую перспективу продолжает восприниматься большинством российских политиков и ученых, прежде всего как проблема политическая, решать которую следует политическими средствами.

Глава 3. Проблемы внешней политики и национальной безопасности в контексте российско-украинских отношений.
Вопросы внешней политики России и Украины и тесно связанные с ними проблемы государственной и национальной безопасности обеих стран представляют одно из главных направлений, на котором сосредоточивается внимание учёных, профессионально занимающихся исследованиями российско-украинских отношений.

Российская историография вопроса периода генезиса межгосударственных отношений Российской Федерации и Украины адекватно отражает то, что в политической мысли обеих стран в этот период еще не пришло понимание того, что эти отношения - безусловный приоритет внешней политики каждой из этих стран при любой ее геополитической ориентации в целом. Для Российской Федерации они важны и сами по себе - Украина крупнейшая страна Европы, так и их влиянием на отношения России с США, НАТО и ЕС.

Основное расхождение во внешнеполитических оценках и ориентациях России и Украины большинство исследователей склонны усматривать в том, что Россия в исследуемый период по-прежнему претендовала на роль мировой державы, а Украина была озабочена, прежде всего, внешними условиями для завершения государственного строительства и преодоления экономического кризиса.

Российско-украинские отношения в середине 90-х гг. складывались так, что, с точки зрения тогдашнего заместителя председателя Комитета по иностранным делам Государственной Думы РФ А. Арбатова, они вполне могли стать поводом для новой полномасштабной холодной войны в рамках треугольника Россия - Украина - Запад.[110]

Историография по указанной проблематике, также как и по всему спектру российско-украинских отношений, не может "похвастаться" наличием фундаментальных научных трудов. В ней преобладают научные и научно-популярные стати, отчеты о проведении дискуссий, "круглых столов" и т.п. Эта проблематика пока что не выделилась в самостоятельное направление исследований и изучается преимущественно как часть целого, т.е. в рамках всего комплекса российско-украинских отношений.[111]

Геополитический аспект российско-украинских отношений также в большинстве работ получил отражение как один из частных моментов либо российской, либо украинской геополитики. Так, например, статьи, посвящённые геополитическим интересам России, почти всегда рассматривают её отношения с Украиной, роль Украины в формировании российского геополитического пространства.[112] И наоборот: исследование геополитических приоритетов современной Украины не может обойтись без анализа российской позиции, российско-украинских противоречий в этой области.[113]

Работ же, где специально исследуется геополитический аспект российско-украинских межгосударственных отношений, совсем немного.[114]

Вопросы о том, как Россия и Украина пытаются решить проблему обеспечения собственной безопасности, участвуют в создании системы коллективной безопасности в Европе и на постсоветском пространстве, так же рассматриваются чаще всего через призму их взаимодействия или противостояния.[115]

После распада СССР и обретения Украиной независимости российско-украинские отношения, отличаясь высокой конфликтностью, действительно обрели, как отмечалось выше, некоторые признаки холодной войны. Направленность внешней политики любой страны, и Украина или Российская Федерация не исключение, диктуется целым рядом взаимосвязанных внутренних и внешних обстоятельств. Помимо таких объективных факторов, как размеры государства, его географическое положение, военно-политический и экономический потенциалы, состав населения, исторические традиции и особенности политической системы, на внешнюю политику страны большое влияние оказывают идеология, особенности национального самосознания, состояние политических элит. В Украине, в большей степени чем в Российской Федерации, идеологический фактор и самосознание политической элиты, самореализующейся и самоутверждавшейся преимущественно в рамках националистического идейного и политического дискурса, определили направленность украинской внешней политики, точнее политики в отношении России.

Государственная независимость новой украинской элитой была воспринята, прежде всего, как независимость от России. В какой-то момент, а именно в 1990 - 1991 гг., в Украине возник фактический альянс лево-радикальных и радикально-националистических сил. В определенном смысле олицетворением такого противоестественного союза была фигура первого президента независимой Украины Л. Кравчука. Все российские исследователи характеризуют украинскую внешнюю политику в первые годы независимости, как демонстративно антироссийскую. Различия в их взглядах проявляются лишь в оценке причин, приведших к этому.

Внешняя политика Украины в первые годы ее независимого государственного существования выглядит как повторение российской внешней политики, с противоположным знаком. Если Россия выдвигала лозунг славянского единства, то Украина отрицала это единство; если Россия помогала Сербии, то Украина становилась на сторону Хорватии; если Москва противилась расширению НАТО на Восток, то Киев приветствовал этот процесс; если Россия выступала за интеграцию в рамках СНГ, то Украина - за дезинтеграцию.[116]

Попытка создания украинского государства без России в тех исторических условиях приобретала черты попытки создания национального государства вопреки России. Россия a priori подозревалась в имперском мышлении и империалистических намерениях. Справедливости ради следует отметить, что для таких подозрений были весомые основания. Ни политики, ни общественное мнение в России в течение первых постсоветских не были готовы серьезно воспринимать государственную самостоятельность Украины. Из высказываний и действий российского руководства складывалось впечатление, что оно, как и значительная часть исследователей и экспертов, рассматривали государство Украина, как историческое недоразумение, которое сама история и исправит раньше или позже.

Такая ментально-психологическая доминанта предопределила пассивность российской внешней политики на "украинском направлении" вплоть до 2004 года, когда события в Грузии и развитие внутренней политической ситуации в Украине накануне очередных президентских выборов вывели ее из этого состояния и заставили действовать активнее.

Украинская внешняя политика в тот период строилась на совершенно иной основе. Россия воспринималась ее архитекторами в качестве главной, а, может быть, и единственной реальной угрозы её государственности. С их точки зрения, реально существует "российский экспансионизм и российская военная машина; на Украине продолжаются этнические конфликты, которые раздувает Россия; возможны экономическая блокада и ядерный шантаж; выдвигаются территориальные претензии".[117] По крайней мере, именно такой была позиция главных киевских "мозговых" центров - Института мировой экономики и международных отношений НАН Украины и Национального института стратегических исследований при Совете безопасности и обороны Украины.[118]

Феноменом украинской внешней политики первых лет независимости (1991 - 1997 гг.) являлась так называемая "многовекторность". Впрочем, о "многовекторности" своей внешней политики украинское руководство продолжает говорить и в настоящее время.

Некоторые исследователи склонны видеть в концепции "многовекторности" лишь политическую уловку, позволявшую украинскому руководству лавировать между Сциллой "европейской ориентации" и Харибдой экономической зависимости от России. С этим, в целом, можно согласиться. Но, нужно иметь в виду, что Украина действительно оказалась перед необходимостью сделать выбором между вариантами своей внешнеполитической ориентации.

Основными вариантами, на наш взгляд, были следующие. В их изложении мы придерживаемся структуры, предложенной И.Н. Мельничуком, привнося, впрочем, уточнения, не меняющие существа этой схемы. Первый вариант - политика нейтралитета или неприсоединения к военным блокам и политическим союзам. Его модификаций можно считать второй и третий варианты, испробованные Украиной, - образование блока со странами Балтии и некоторыми государствами Центральной Европы (Черноморско-Балтийское содружество) и/или союз со странами Причерноморского бассейна. Четвертый - наиболее желанный, но, как показало время, трудно реализуемый, - интеграция с Европой и другими развитыми государствами мира. И, наконец, пятый, (к которому под давлением объективных обстоятельств Украина стала склоняться в 2004 г. В. М. ) - обновление связей с Россией и странами СНГ.[119]

Концепция нейтралитета была провозглашена ещё в декларации о государственном суверенитете Украины в июле 1990 г. и суть её заключалась в освобождении от военно-политического влияния Москвы. Не случайно, уже получив независимость, Украина в 1992 г. отказалась подписать Договор о коллективной безопасности в рамках СНГ, инициированный Россией, воспринимая любое соглашение с участием России лишь как этап на пути своего последующего "порабощения".

Однако провозглашённый Украиной нейтралитет на деле при Л. Кравчуке означал чётко выраженную европейскую ориентацию. И уже в 1993 г. в "Основных направлениях внешней политики Украины", принятых её парламентом, прозвучал отказ от политики нейтралитета и внеблоковости ввиду нового геополитического положения Украины, возникшего в результате распада СССР. Как заявил тогдашний министр иностранных дел Украины Г. Удовенко, в создавшихся условиях "политика нейтралитета себя исчерпывает и геополитически Украина не может быть нейтральным государством".[120]

Геополитический статус и возможности Украины как типичной региональной страны диктовали необходимость, по мнению её политиков и аналитиков, занять важное место в том или ином региональном политическом и экономическом союзе. И в то время, когда Россия всё настойчивее стремилась сделать Содружество Независимых Государств реально действующим организмом, Украина развивала активность по созданию региональных европейских блоков.

Украина участвует в создании Черноморско-Балтийского содружества, включающего страны Балтии, Белоруссия, Украина и Польша с предполагавшимся лидерством Украины. С этим не могла согласиться Польша. Образуется союз со странами Причерноморья - Сербии, Болгарии, Румынии, Грузии и Украина. Предпринимается попытка добиться членства в такой организации, как Центрально-европейская инициатива (ЦЕИ), куда входят Чехия, Словакия, Венгрия, Австрия, Польша, Италия, Хорватия, Словения и Босния-Герцеговина. Она о