23 февраля 2010
1291

Владимир Гельман: Тупик авторитарной модернизации

В 2000-х годах с приходом к власти Владимира Путина в России началась авторитарная модернизация: были запущены налоговая, пенсионная, земельная и ряд других реформ. Однако к концу десятилетия программа оказалась реализована лишь наполовину: признаки авторитаризма в стране были налицо, но о реальном продвижении по пути модернизации говорить не приходилось. Начавшийся в 2008 году кризис лишь усугубил прежние проблемы, и сегодня специалисты почти единогласно констатируют, что модель развития, которой Россия следовала последние десять лет, полностью исчерпана. Тем не менее, об отказе от авторитарной модернизации речи не идет: именно она, по мнению большинства политиков, остается главным приоритетом развития России, несмотря на очевидные неудачи предыдущих лет. "Полит.ру" публикует статью Владимира Гельмана, в которой автор рассуждает о том, почему попытки провести социально-экономическую модернизацию в России авторитарными методами из года в год оказываются неудачными, и каковы шансы нынешнего правительства на их успешную реализацию.Статья опубликована в журнале "Pro et Contra" (2009. N 5-6), издаваемом Московским Центром Карнеги.

В последнее время в российском экспертном сообществе и в политическом классе идут интенсивные дискуссии о перспективах модернизации России. Интерес к этой теме вызван не только и не столько появлением Дмитрия Медведева на посту президента страны, сколько тем, что значительная часть общественности стала осознавать: модель развития, которой Россия следовала, по крайней мере, после кризиса 1998 года, на сегодня исчерпана. Разразившийся в 2008 году новый экономический кризис побудил участников дискуссий от обсуждения проблем перейти к выработке практических рекомендаций. Существует множество точек зрения по поводу неотложных задач, стоящих перед нашей страной, и приоритетов ее развития - будь то новые технологии, инвестиции в человеческий капитал, преодоление демографического кризиса или снижение социального неравенства. Но среди независимых аналитиков и - тем более - облеченных властью должностных лиц и их интеллектуальной обслуги сложился неявный консенсус как минимум по одному вопросу. Почти никто из наблюдателей либо более или менее влиятельных участников российского политического процесса не рассматривает кардинальную демократизацию сложившегося в России в 2000-е годы авторитарного режима как политический сценарий, который может быть осуществлен в обозримом будущем. Более того, практически никто не считает ее единственно возможным условием успешного развития страны. Тем самым по умолчанию многие российские политики и интеллектуалы исходят из представления о том, что наиболее реалистическим (а то и желательным) приоритетом развития нашей страны остается авторитарная модернизация - то есть успешное реформирование экономики и социальной сферы России при сохранении статус-кво во внутренней политике.

Насколько обоснованны подобные представления? Каковы шансы на успех авторитарных реформ в России? Есть ли силы, способные их провести, и что это за силы? И самое главное - насколько велики издержки такого курса реформ по сравнению с альтернативными вариантами развития? Поискам ответов на эти вопросы посвящена данная статья. Начав с обзора дискуссий об авторитарной модернизации в целом и в России в частности, я проанализирую через призму этих дискуссий российские процессы 1990-2000-х годов и более подробно остановлюсь на тех проблемах и противоречиях, которые ставят барьеры (на мой взгляд, непреодолимые) на пути авторитарной модернизации в России.

Модернизация: дебаты и аргументы
Поскольку под "модернизацией" в российском политическом дискурсе порой понимаются совсем разные явления - от внедрения технологических инновацией до замены всего плохого всем хорошим, - то для начала необходимо определиться с терминами. В социальных науках "модернизация" в самом общем виде означает процесс перехода тех или иных стран к современным обществам, предполагающий заимствование или создание базовых институтов по западному образцу[1]. Данный процесс включает в себя как социально-экономическую составляющую (индустриализация, урбанизация, рост уровня образования, доходов и мобильности, распространение СМИ, уменьшение неравенства), так и политическую (распространение политических прав и гражданских свобод, становление электоральной конкуренции, разделения властей, партийных систем)[2]. Собственно, наибольшую популярность концепции модернизации приобрели в 50-60-е годы XX века, когда на фоне крушения колониальных империй проходило становление государств, проводились экономические и политические преобразования в странах Азии, Африки и Латинской Америки. При этом, если экономическая модернизация в общем и целом рассматривалась как ключевая цель развития модернизирующихся обществ, то отношение специалистов к политической модернизации оказалось далеко не столь однозначным, размежевав их на два полярных лагеря. В то время как "либералы", вслед за Сеймуром Мартином Липсетом, связывали экономический рост с демократизацией и делали вывод о взаимной обусловленности политической и социально-экономической модернизации[3], "консерваторы" обращали свое внимание на многочисленные негативные последствия процесса политической модернизации, связанные с нестабильностью режимов, кризисами управления, ростом конфликтов и политического насилия. Наиболее целостно такую точку зрения выразил Самьюэл Хантингтон в своей книге "Политический порядок в меняющихся обществах", где ключевым фактором успешной социально-экономической модернизации была названа способность властных институтов государства обеспечить управляемость данного процесса и минимизировать неконтролируемое участие в политике общества в целом и отдельных социальных групп[4].

Хотя актуальность дебатов о модернизации в последующие десятилетия сошла на нет, представители обеих точек зрения находили все новые аргументы в поддержку своей позиции. При этом они опирались на анализ опыта как успешных, так и неудачных экономических и политических реформ в тех или иных странах, а также на различные интерпретации исторического опыта модернизации разных стран[5]. С одной стороны, многочисленные сравнительные исследования подтверждали тезис о том, что страны, более развитые в экономическом отношении, как правило, становятся демократиями, с другой - успешность экономического развития как демократий, так и недемократических стран различалась не существенно[6]. Иначе говоря, различия траекторий модернизации внутри групп демократических и авторитарных государств оказались не меньшими, чем между этими группами. Причину таких различий исследователи стали искать на пути анализа институтов, или "правил игры", создающих стимулы для успешной модернизации в условиях авторитарного правления[7]. Однако вопрос о причинах того, почему в одних авторитарных государствах институты оказываются эффективными, а в других - нет, пока остается без ответа.

Новый импульс дискуссиям о модернизации придало крушение коммунистических режимов и связанные с ним вызовы. В начале 1990-х годов немецкий социолог Клаус Оффе, размышляя о перспективах посткоммунистических трансформаций, утверждал, что они носят трехмерный характер. СССР и Восточная Европа стояли перед необходимостью смены (1) однопартийных режимов - конкурентными демократиями, (2) плановой системы в экономике - рыночными механизмами и (3) имперского устройства - национальными государствами[8]. Их "дилемма одновременности", по Оффе, заключалась в том, что если страны Западной Европы сперва прошли длительный путь национально-государственного строительства, затем сформировали основы капитализма и лишь позднее перешли к демократии, то странам посткоммунистической Европы предстояло решать эти задачи одновременно. Оффе пессимистически оценивал перспективы "тройной трансформации", говоря о соблазнах "последовательности" реформ, будь то национальное строительство в ущерб демократии (примером чего стала Сербия в 1990-е годы) или экономическая модернизация в ущерб политическим реформам. По прошествии лет опасения Оффе в отношении стран Восточной Европы все же оказались преувеличенными: несмотря на многочисленные кризисы и конфликты, они смогли в целом успешно решить задачи как экономической, так и политической модернизации. Это стало возможно благодаря не столько внутренним, сколько внешнеполитическим факторам: стремление стать частью Большой Европы и дистанцироваться от России, которая после 1945 года навязала этим странам коммунистические режимы, побуждало их правительства и народы следовать "правилам игры", привнесенным с Запада. По доброй воле или вынужденно, ради успеха посткоммунистической модернизации они отказались от части своего суверенитета. Но для России (как и некоторых других постсоветских стран) такой путь модернизации по ряду причин оказался закрыт; их посткоммунистическое политическое и экономическое развитие обусловливалось, прежде всего, внутренними факторами.

Между тем "дилемма одновременности", хотя и в иных терминах, накануне распада СССР активно обсуждалась и в нашей стране. Еще в 1989 году Андраник Мигранян и Игорь Клямкин выступили с критикой ускоренной демократизации, утверждая, что из-за слабости гражданского общества в СССР она приведет к хаосу[9]. Иными мотивами руководствовались Анатолий Чубайс и его ленинградские соратники, в марте 1990-го предложившие Михаилу Горбачёву проект рыночных преобразований, который предусматривал возможность силового ограничения нарождавшихся в тот период политических и гражданских свобод (таких, как свобода слова, права на забастовки и др.)[10]. Их аргументация строилась на том, что, подобно тому, как это произошло в ряде стран Латинской Америки, рыночные реформы в условиях демократизации могли быть повернуты вспять под напором популизма, а потому, по их мнению, наиболее эффективной стратегией экономической модернизации в этой ситуации стала бы "изоляция" правительства от интересов социальных групп[11]. Так или иначе, в начале 1990-х в России эти идеи оказались не востребованы: в условиях полного коллапса прежней системы в нашей стране тогда попросту неоткуда было взяться силам, которые были бы заинтересованы в экономических реформах и к тому же обладали бы "железной рукой" для их осуществления. Тем не менее в ранний постсоветский период были распространены представления о том, что экономическая модернизация в России вполне возможна в условиях авторитаризма, а, в свою очередь, авторитарное правление является необходимым условием для успешной модернизации.

Развилки постсоветской модернизации
Системный кризис в России 1990-х годов однозначно предопределил отказ от "одновременности" реформ и приоритет экономических преобразований по отношению к политической модернизации. Это проявилось и осенью 1991 года, когда был наложен мораторий на проведение новых выборов; и осенью 1993 года, когда разгром парламентских противников Бориса Ельцина повлек за собой внедрение "суперпрезидентской" конституции; и в ходе президентских выборов 1996 года, когда было принято решение во что бы то ни стало сохранить политическое статус-кво, поскольку единственной реальной альтернативой была отмена выборов как таковых[12]. Однако успехи экономической модернизации 1990-х годов следует оценивать как относительно скромные - глубокий трансформационный спад в стране длился вплоть до финансового кризиса 1998 года, а правительство, "изолированное" от политических предпочтений избирателей, во многом оказалось заложником "олигархов" и региональных лидеров[13]. Хотя отчасти такое положение дел стало следствием распада СССР, приведшего к административной и территориальной фрагментации нового российского государства[14], с точки зрения строительства эффективных институтов, Россия в 1990-е годы не слишком преуспела по сравнению со странами Восточной Европы. Новые институты не только не создавали стимулов к экономической и политической модернизации, но и не препятствовали сворачиванию с этого пути. И хотя фрагментация элитных группировок и конкуренция между ними в этот период не давали развиться авторитаризму, но сами по себе они отнюдь не создавали демократические "правила игры". По точному замечанию политолога Лукана Вэя, в России (как и в некоторых других странах) в 1990-е годы преобладал "плюрализм по умолчанию"[15]. Это неустойчивое равновесие носило частичный характер и оказалось подорвано в 2000-е годы.

После прихода к власти Владимира Путина приоритеты экономической модернизации на первых порах воплотились в стремлении к преобразованиям - в начале 2000-х годов в России были запущены налоговая, пенсионная, земельная и ряд других реформ. Однако они сопровождались последовательным курсом на сужение политической (прежде всего, электоральной) конкуренции и ограничение гражданских свобод, чему способствовали и институциональные изменения: рецентрализация управления и законодательства о политических партиях и выборах[16]. Такое противоречие между заявленным стремлением к экономической модернизации и фактическим отказом от политической модернизации порождало ряд конфликтов, самым наглядным из которых стало "дело ЮКОСа"[17]. Оно стало поворотным пунктом для развития России 2000-х годов: "плюрализм по умолчанию" сменился монополизмом Кремля, был официально санкционирован пересмотр прав собственности, что привело фактически к "захвату государства" теперь уже не "олигархами", а правящей группой. Экономические реформы оказались свернуты либо свелись к набору разрозненных и непродуманных мер (подобно проведенной в 2005 году "монетизации льгот"). Бурный рост цен на нефть в 2004- 2008 годах и резкое увеличение масштаба ресурсной ренты окончательно свели на нет стимулы к преобразованиям[18]; сохранение статус-кво становилось целью российских властей как в политике, так и в экономике. Таким образом, программа авторитарной модернизации к концу 2000-х в России оказалась реализована лишь наполовину: признаки авторитаризма в стране были налицо, но в то же время о продвижении по пути модернизации говорить попросту не приходилось. Хотя "детские болезни" российских реформ 1990-х были более или менее преодолены, средства их лечения привели страну к хроническим заболеваниям: с точки зрения качества управления, практически все наблюдатели отмечали, что в 2000-е годы в стране наступил институциональный упадок[19].

Между тем издержки сохранения статус-кво для российских властей росли по мере того, как планы модернизации подменялись бессодержательными официозными заклинаниями типа "Россия встает с колен". Неэффективность иерархической "вертикали власти" и имманентно присущая ей чудовищно высокая коррупция[20], перманентные конфликты между "башнями Кремля" за передел ресурсной ренты, чувствительные поражения на внешнеполитической арене - лишь некоторые характеристики политико-экономического управления в России накануне начавшегося в 2008 году экономического кризиса, который лишь усугубил эти проблемы. Риторика модернизации, привнесенная в российский политический дискурс Дмитрием Медведевым, отчасти отражала глубокое разочарование подобным развитием событий и неудовлетворенность итогами путинского правления. Но, несмотря на обилие деклараций о стремлении к экономической модернизации, которые содержатся в выступлениях президента Медведева[21], по всей видимости, дальше словесных заявлений дело не пойдет. Причины здесь следует искать не только и не столько в текущей политической конъюнктуре - не в том, что "хорошему" Медведеву препятствуют "плохой" Путин и его приближенные, превратившиеся в новых "олигархов". Они обусловлены куда более глубокими дефектами программы авторитарной модернизации, которые препятствуют ее осуществлению в сегодняшней России.

Авторитарная модернизация: миссия невыполнима
Говоря о неудачах проектов авторитарной модернизации, часто ссылаются на тот неоспоримый факт, что у лидеров авторитарных режимов недостает стимулов для проведения последовательного курса социально-экономической модернизации: они редко склонны к радикальным преобразованиям, а порой и не способны к ним. Не удивительно, что критически настроенные эксперты отмечают слабость реформистского потенциала и у российского президента[22]. Но поставим вопрос иначе: допустим, что "модернизация" - это не просто слова, но и реальные намерения создать в России современную экономику и эффективную систему управления. Способен ли нынешний российский авторитарный режим воплотить их в жизнь?

Набор политических инструментов для проведения курса авторитарной модернизации довольно ограничен: лидеры авторитарных режимов могут опираться на один из трех институтов: бюрократию, "силовиков" или доминирующую партию (в той или иной комбинации). Это различие соответствует трем основным типам авторитарных режимов: бюрократические, военные и однопартийные[23]. Но ни один из этих инструментов непригоден для модернизации в условиях сегодняшней России.

Говоря о бюрократической авторитарной модернизации, обычно имеют в виду "вариант Ли Кван Ю" в Сингапуре: реформаторский лидер маленького государства смог успешно создать "с нуля" эффективный бюрократический аппарат и, опираясь на него, "жесткой рукой" провел глубокие экономические преобразования, превратив город-государство в мировой финансовый и экономический центр. Однако такой сценарий авторитарной модернизации выглядит нереалистичным в случае других государств, не способных создать для чиновничества подобные стимулы. Как минимум, он требует достаточно высокой автономии государства, то есть изоляции бюрократии от влияния со стороны групп специальных интересов, и "веберианского" качества государственного управления[24], позволяющего реализовать избранный политический курс. В государственном управлении России таких условий сегодня нет, да и не предвидится. Административный аппарат в нашей стране находился в состоянии глубокого институционального упадка еще к моменту распада СССР, и последующие реорганизации 1990-х годов ситуацию в этом плане, как минимум, не улучшили[25]. В 2000-е годы, на фоне свертывания политической конкуренции и свободы слова, бюрократия попросту вышла из-под контроля руководства страны, в свою очередь более заинтересованного в краткосрочной политической лояльности чиновников, нежели в долгосрочной эффективности их работы[26]. Результаты не заставили себя ждать: и Путин, и Медведев вынуждены были признать коррупцию чиновничества одной из самых серьезных неразрешимых проблем своего правления.

Превращению российской бюрократии в инструмент модернизации препятствует не только низкая эффективность, но и стремление руководства страны повысить ее исключительно путем усиления иерархического контроля в системе управления. Не удивительно, что в стране с огромной территорией, большой численностью населения и значительным по масштабам общественным сектором, где роль бюрократии в жизни общества по определению высока, такой путь ведет к повышению издержек контроля до запретительно высокого уровня. Проще говоря, вышестоящие звенья российской бюрократии не способны контролировать нижестоящие звенья, которые систематически дезинформируют руководство о положении дел. Такое усугубление принципал-агентских отношений невозможно преодолеть одной только расстановкой на значимые посты сторонников модернизации, лояльных по отношению к государственной власти, - их в любом случае не хватит на всю страну[27]. Таким образом, в отсутствие политической подотчетности российская бюрократия оказывается заинтересована в сохранении статус-кво, а не в модернизации.

"Силовой" сценарий авторитарной модернизации зачастую ассоциируется с "вариантом Пиночета", которого в начале 1990-х годов часть российских либералов числила своим кумиром. Чилийский опыт, когда армия, придя к власти, успешно подавила оппозицию, предоставив при этом либеральным реформаторам свободу рук в экономике, во многом остается исключением, подтверждающим правило: "силовики"[28] очень редко оказываются агентами модернизации. Для этого силовые структуры должны, как минимум, возглавляться лидерами, которые убеждены в необходимости реформ, и обладать весьма высоким уровнем структурной интеграции и групповой автономии; кроме того, они не должны быть слишком глубоко вовлечены в экономику. Сочетание таких характеристик в мире встречается нечасто; тем более, оно совершенно не присуще нашей стране. Еще с советских времен силовые структуры прямо или косвенно контролировали значительные экономические ресурсы (от ВПК до ГУЛАГа), находились в состоянии острой межведомственной конкуренции (которую провоцировали лидеры страны по принципу "разделяй и властвуй")[29], а их и без того ограниченная автономия к моменту распада СССР "скукожилась" до минимума. Поэтому в постсоветской России армия проявила пассивность[30] и в 2000-е годы утратила роль значимого политического актора. Что же до правоохранительных органов, то в 1990-е годы они подверглись весьма масштабной фрагментации, все в большей мере включаясь в занятия бизнесом[31] на фоне ослабления механизмов политического контроля. Поэтому не удивительно, что когда после 2000 года статус силовиков резко повысился, а их влияние существенно расширилось[32], они использовали новые возможности исключительно для того, чтобы принять масштабное участие в извлечении ренты, а вовсе не для того, чтобы реализовывать собственный модернизационный проект. По сути, главной целью и основным содержанием деятельности правоохранительных органов стало "крышевание" бизнеса, что, в свою очередь, провоцировало конфликты между разными группировками в их среде, а отдельные попытки воспрепятствовать этим процессам оказались безуспешными[33]. Проведенное под руководством Михаила Афанасьева исследование российских элит убедительно показало: именно "силовики" демонстрируют минимальное стремление к проведению курса модернизации[34]. Таким образом, не только не приходится говорить всерьез о возможности реализации в России "силового" сценария модернизации, но, напротив, создание взамен нынешних "силовых крыш" эффективных и подконтрольных обществу правоохранительных органов является для России одной из важнейших задач государственного строительства.

Наконец, несостоятельными в российском случае выглядят и надежды на осуществление авторитарной модернизации с опорой на доминирующую партию. Казалось бы, опыт не только китайских реформ, но и ряда некоммунистических режимов (подобно Мексике в 1930-1980-е годы) говорит о том, что иерархическая централизованная партия способна не только к долгосрочному удержанию господства, но и к успешному проведению социально-экономических преобразований. Однако "Единая Россия" едва ли годится на роль, подобную Компартии Китая или мексиканской PRI ("вариант Карденаса")[35]. Скорее, сопоставление опыта ее деятельности в 2000-е годы с опытом российской "партии власти" заставляет говорить о том, что роль последней в принятии политических решений на всех уровнях власти, мягко говоря, незначительна. Это связано не только с российским институциональным дизайном - в условиях сильной президентской власти доминирующая партия неизбежно обречена на второстепенную роль, - но и с институциональным наследием советского периода. Хотя КПСС, претендовавшая на интеграцию различных сегментов общества, была способна контролировать государственный аппарат и порой характеризовалась как "партия-государство", неэффективность партийного руководства экономикой и государственным управлением в последние десятилетия СССР фактически закрыла дорогу к воссозданию этой модели. В превращении "партии власти" во влиятельный политический институт в России не заинтересован ни административный аппарат, ни политическое руководство страны, которому выгоднее поддержание нынешнего механизма взаимоотношений между государством и партией: аппарат управления в нем играет ведущую роль, а "партия власти" выступает лишь ведомой. На практике "Единая Россия" не обладает необходимой для проведения политического курса автономией[36], лишена сколько-нибудь содержательной идеологии (если под таковой не понимать поддержку статус-кво) и служит лишь электоральным и законодательным придатком исполнительной власти. Примечательно, например, что "Единая Россия" так и не стала ключевым каналом рекрутирования в административную элиту: сегодня в ее состав попадают скорее по каналам патронажно-клиентельных связей, чем по партийной линии[37]. Поэтому даже если предположить, что Кремль даст указания "Единой России" проводить курс модернизации через партийные структуры, окажется, что собственных рычагов влияния как на общественность, так и на административный аппарат у "партии власти" не существует. Реализация такого курса, скорее всего, обернулась бы очередной пропагандистской кампанией и показухой, и не более того.

Резюмируя, следует отметить, что отсутствие у российских властей инструментов для авторитарной социально-экономической модернизации делает подобные попытки бессмысленными - в лучшем случае они ограничиваются заимствованием технологических инноваций типа высокоскоростного Интернета, в худшем - приобретают характер "потемкинской модернизации", призванной создать благоприятный имидж руководства страны в глазах зарубежных инвесторов. Осознание бесперспективности такого политического курса и стремление повернуть вектор развития нашей страны в сторону демократизации, казалось бы, присущи и значительной части российских элит[38]. Почему же тогда спрос на политическую модернизацию остается непредъявленным на российской политической сцене?

Из тупика: императив демократизации
Парадоксально, но для ряда сторонников модернизации в России бесплодные усилия по проведению в жизнь экономических преобразований в условиях авторитарного режима представляются "меньшим злом" по сравнению с теми издержками, которыми может сопровождаться политическая модернизация. Примечательно, например, высказывание Анатолия Чубайса: "Представьте, организовали в стране по-настоящему полностью демократические выборы, основанные на волеизъявлении трудящихся с равным доступом к СМИ, к деньгам... Результат таких выборов оказался бы на порядок хуже, а возможно, просто катастрофичен для страны"[39]. В сходном духе Юлия Латынина отмечает, что "модель, принятая Путиным, сознательно воспроизводит нищету и необразованность", а поскольку "демократия в нищей стране кончается диктатурой, кончается Шариковым - народ хочет всё поделить", то единственный выход для России - в том, что "быть диктатурой совершенно недостаточно, важно быть хорошей диктатурой. Важно быть как в Сингапуре или как в Чили, а не как на Филиппинах или как на Гаити"[40]. В самом деле, можно, опираясь на убедительные результаты сравнительных исследований, утверждать, что "хорошие диктатуры" успешнее реализуют модернизационный проект, чем "плохие демократии"[41]. Но поскольку шансов на то, что российский авторитаризм способен стать "хорошей диктатурой", "как в Сингапуре или как в Чили", сегодня нет, то такая логика фактически направлена на поддержание статус-кво, провоцируя тем самым имитацию модернизационных усилий, способных лишь затянуть нашу страну в порочный круг, "как на Филиппинах или как на Гаити".

Насколько оправданны опасения, что в случае перехода (или, скорее, возврата) нашей страны на путь политической модернизации (читай - демократизации политического режима) популистские чаяния закроют дорогу для экономических преобразований? Если судить по опыту той же Украины после "оранжевой революции", они далеко не беспочвенны. Однако следует отдавать себе отчет в том, что чем дольше откладывать демократизацию, тем больше возрастают риски того, что намерение "всё поделить" рано или поздно и впрямь окажется реализовано в нашей стране, причем в наименее цивилизованных формах. Напротив, "дилемма одновременности" выглядит сегодня для России даже более актуальной, нежели в начале 1990-х годов, когда она была сформулирована. Необходимость совместить политическую и экономическую модернизации (наряду с модернизацией национально-государственного устройства страны)[42] становится императивом для политиков, заинтересованных в выходе России из авторитарного тупика и понимающих, что демократизация нашей страны неизбежна и необходима.

В жизни довольно часто случается, что не снабженный дорожной картой водитель на той или иной развилке сворачивает на дорогу, ведущую в тупик, - от ошибок в подобной ситуации не застрахован никто. Хороший водитель отличается от плохого не тем, что он никогда не попадает в тупик, а тем, что способен, вовремя признав ошибку, поменять направление движения, вернуться на развилку и в конце концов выбрать верный путь. Но плохой водитель, забравшись в тупик, либо так там и остается, либо начинает искать путь по бездорожью, сваливаясь в кювет, либо возвращается на развилку слишком поздно, когда в баке уже не остается бензина. Советский опыт авторитарной модернизации служит как раз примером такого рода - реформирование советской системы в период перестройки началось слишком поздно, когда оказалось, что Советский Союз невозможно улучшить: к тому моменту его можно было лишь уничтожить. Будущее покажет, удастся ли России вернуться из сегодняшнего тупика на путь модернизации (и если да, то с какими издержками), или этот путь надолго, если не навсегда, останется закрытым для застрявшей в тупике страны.



[1]См.: Цапф В. Теория модернизации и различие путей общественного развития // Социологические исследования. 1998. N 8. С. 18. В рамках данного подхода "вестернизация" является неотъемлемой частью процесса модернизации.

[2] Отдельным и весьма важным аспектом модернизационных процессов является также и социокультурная модернизация, связанная с изменением массовых ценностей и установок и массового поведения. Однако ее анализ выходит за рамки настоящей статьи.

[3] Lipset S. Political Man: The Social Bases of Politics. N. Y.: Doubleday, 1960. P. 27--63.

[4] Хантингтон С. Политический порядок в меняющихся обществах. М.: Прогресс-традиция, 2004.

[5] Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ: Сравнительное изучение цивилизаций. М.: Аспект-пресс, 1999; Травин Д., Маргания О. Европейская модернизация. М.: АСТ, 2004.

[6] Przeworski A., Alvarez M., Cheibub J., Limongi F. Democracy and Development: Political Institutions and Well-Being in the World: 1950-1990. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2000.

[7] Olson M. Democracy, Dictatorship, and Development // American Political Science Review. 1993. Vol. 87. No 3. P. 567-576; Geddes B. Politician`s Dilemma: Building State Capacity in Latin America. Berkeley, CA: Univ. of California Press, 1994.

[8] Оффе К. Дилемма одновременности: демократизация и рыночная экономика в Восточной Европе // Повороты истории: Постсоциалистические трансформации глазами немецких исследователей / Ред.-сост.: П. Штыков, С. Шваниц; науч. ред. В. Гельман. М.; СПб.: Летний сад, 2003. Т. 2. С. 6-22. Сходные аргументы см.: Пшеворский А. Демократия и рынок: Политические и экономические реформы в Восточной Европе и Латинской Америке. М.: РОССПЭН, 1999. Гл. 4.

[9] Нужна "железная рука"? // Литературная газета. 1989. 16 авг.

[10] "Жестким курсом...>>. Аналитическая записка Ленинградской ассоциации социально-экономических наук//ВекХХимир.1990.N6.С.15-19.

[11] См.: Haggard S., Kaufman R. The Political Economy of Democratic Transitions. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press, 1995.

[12] Шевцова Л. Режим Бориса Ельцина. М.: РОССПЭН, 1999; McFaul M. Russia`s Unfinished Revolution: Political Change from Gorbachev to Putin. Ithaca, NY: Cornell Univ. Press, 2001.

[13] Hellman J. Winners Take All: The Politics of Partial Reforms in Post-Communist Transitions // World Politics. 1998. Vol. 50. No 2. P. 203-234; Shleifer A., Treisman D. Without a Map: Political Tactics and Economic Reform in Russia. Cambridge, MA: MIT Press, 2000.

[14]Bova R. Democratization and the Crisis of the Russian State // State-Building in Russia: The Yeltsin`s Legacy and the Challenge of the Future / G.Smith (ed.). Armonk, NY: M.E. Sharpe, 1999.

P. 17-40; Волков В. Силовое предпринимательство. М.-СПб.: Летний сад, 2002.

[15]Way L. Authoritarian State Building and the Sources of Regime Competitiveness in the Fourth Wave: The Cases of Belarus, Moldova, Russia, and Ukraine // World Politics. 2005. Vol. 57. No 2.

P. 231-261.

[16] Гельман В. Возвращение Левиафана? Политика рецентрализации в современной России // Полис. 2006. N 2. С. 90-109; Голосов Г. Электоральный авторитаризм в России // Pro et Contra. 2008. Т. 12. N 1. С. 22-35.

[17] Волков В. "Дело Standard Oil" и "Дело ЮКОСа" // Pro et Contra. 2005. Т. 9. N 2. С. 66-91; Tompson W. Putting "Yukos" in Perspective // Post-Soviet Affairs. 2005. Vol. 21. No 2. P. 159-181.

[18] Fish M. S. Democracy Derailed in Russia: The Failure of Open Politics. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2005. P. 114-138; Щербак А. "Нефтяное проклятие" и постсоветские режимы: политико-экономический анализ // Общественные науки и современность. 2007. N 1. С. 47-56.

[19] См. обзор: Заостровцев А. Модернизация и институты: подходы к количественному измерению (http://www.eu.spb.ru/images/M_center/ zaostrovtsev_modern_inst.pdf; доступ 25 октября 2009 года).

[20]Рыженков С. Локальные режимы и "вертикаль власти" // Неприкосновенный запас. 2010. N 2 (в печати).

[21] Медведев Д. Россия, вперед! (http://www. gazeta.ru/comments/2009/09/10_a_3258568.shtml; доступ 29 октября 2009 года).

[22] См., например: Милов В. Стоп, Россия! (http://www.gazeta.ru/column/milov/3260272. shtml; доступ 29 октября 2009 года) и ряд других откликов.

[23]Geddes B. Paradigms and Sand Castles: Theory Building and Research Design in Comparative Politics. Ann Arbor, MI: Univ. of Michigan Press, 2003.

P. 47-88.

[24] Эванс П., Раух Дж. Бюрократия и экономический рост: межстрановой анализ воздействия "веберианизации" государственного аппарата на экономический рост // Экономическая социология. 2006. Т. 7. N 1. С. 38-60.

[25] Brym R., Gimpelson V. The Size, Composition, and Dynamics of the Russian State Bureaucracy in the 1990s // Slavic Review. 2004. Vol. 63. No 1. P. 90-112.

[26] Об этом, например, свидетельствует практика назначений и отставок российских губернаторов после отмены губернаторских выборов. См.: Титков А. Кризис назначений // Pro et Contra. 2007. Т. 11. N 4-5. С. 90-103.

[27] Не случайно громко анонсированное Дмитрием Медведевым в 2008 году создание "кадрового резерва" кандидатов на ключевые посты в государственном управлении оказалось очередной кампанией ad hoc и практически сошло на нет.

[28] Этим понятием обозначаются здесь как вооруженные силы, так и спецслужбы, несмотря на все различия между ними.

[29] Примером такого рода может служить борьба за власть и сферы влияния между МВД и КГБ в начале 1980-х годов.

[30] Taylor B. Russia`s Passive Army: Rethinking Military Coups // Comparative Political Studies. 2001. Vol. 34. No 8. P. 924-952.

[31] Волков В. Силовое предпринимательство. С. 187-194.

[32] Крыштановская О. Режим Путина: либеральная милитократия? // Pro et Contra. 2002. Т. 7. N 4. С. 158-180.

[33] Черкесов В. Нельзя допустить, чтобы воины превратились в торговцев // Коммерсантъ. 2007. 9 окт. (http://www.kommersant.ru/doc. aspx?DocsID=812840; доступ 29 октября 2009 года).

[34] Афанасьев М. Российские элиты развития: запрос на новый курс. М.: Фонд "Либеральная миссия", 2009.

[35] Гельман В. Перспективы доминирующей партии в России // Pro et Contra. 2006. Т. 10. N 4. С. 62-71; Гомберг А. Эволюция в условиях диктатуры // Pro et Contra. 2008. Т. 12. N 1. С. 46-61.

[36] Хантингтон С. Указ. соч. С. 38-40.

[37] Гельман В. Политические партии в России: от конкуренции - к иерархии // Полис. 2008. N 5. С. 135-152; Голосов Г. Указ. соч.

[38] Афанасьев М. Указ. соч.

[39]Куда не уйдет Чубайс // New Times. 2008. N 6. 11 февр. (http://newtimes.ru/articles/detail/4770/; доступ 29 октября 2009 года).

[40] Передача "Код доступа" на Радио "Эхо Москвы", 17 октября 2009 года (http://www.echo.msk.ru/programs/code/627472-echo/; доступ 29 октября 2009 года).

[41] См., в частности: Полтерович В., Попов В. Демократия, качество институтов и экономический рост // Прогнозис. 2006. N 3. С. 115-132.

[42] См., например: Бусыгина И., Филиппов М. Проблема вынужденной федерализации // Pro et Contra. 2009. Т. 13. N 3-4. С. 125-138.


http://polit.ru/

23.02.2010
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован