20 декабря 2000
2428

ВТОРОЕ ДОПОЛНЕНИЕ (февраль 1971)

Странная вырабатывается вещь. Не предвиденная ранними
планами и не обязательная: можно писать, можно и не писать.
Три года не касался, спрятав глубоко. Не знал, вернусь ли к
ней, до того ли будет. Несколько близких друзей,
прочитавших: бойко получается, обязательно продолжай! Вот, в
передыхе между Узлами главной книги припадаю к этой опять.

И первое, что вижу: не продолжать бы надо, а дописать
скрытое, основательней объяснить это чудо: что я свободно
хожу по болоту, стою на трясине, пересекаю омуты и в воздухе
держусь без подпорки. Издали кажется: государством
проклятый, госбезопасностью окольцованный - как это я не
переломлюсь? как это я выстаиваю в одиночку, да ещё и
махинную работу проворачиваю, когда-то ж успеваю и в архивах
рыться, и в библиотеках, и справки наводить, и цитаты
проверять, и старых людей опрашивать, и писать, и
перепечатывать, и считывать, и переплетать - выходят книга
за книгою в Самиздат (а через одну и в запас копятся) -
какими силами? каким чудом?
И миновать этих объяснений нельзя, а назвать - ещё
нельзее. Когда-нибудь, даст Бог, безопасность наступит -
допишу. А пока даже план того объяснения на бумажке
составить для памяти - боюсь: как бы та бумажка не попала в
ЧКГБ.
Но уже вижу, перечитывая, что за минувшие годы я окреп,
осмелел и осмеливаюсь больше и больше рожки высовывать и
сегодня решаюсь такое написать, что три года назад казалось
смертельно. Всё явней следится моё движение - к победе или к
погибели.
Тем и странна эта вещь, что для всякой другой создаёшь
архитектурный план, и ненаписанную видишь уже в целом и
каждой частью стараешься служить целому. Эта же вещь подобна
нагромождению пристроек, ничего не известно о следующей -
как велика будет и куда пойдёт. Во всякую минуту книга
столь же кончена, сколь и не кончена, можно кинуть её, можно
продолжать, пока жизнь идёт, или пока телёнок шею свернёт о
дуб, или пока дуб затрещит и свалится.
Случай невероятный, но я очень его допускаю.


ПРОРВАЛО!

Да, сходство с Бородиным подтверждалось: с битвы прошло
два месяца, почти ни одного выстрела не было сделано с обеих
сторон - ни газетного упоминания, ни особенной трибунной
брани, - да ведь Пятидесятилетие проползали, и требовалось
им как можно нескандальнее, как можно глаже. Тоже и я, со
склонностью к перемирию, своего "Изложения" [4] о бое в ход
не пускал, правильно ли, неправильно, бережа для слитного
удара когда-нибудь. Не происходило никаких заметных
перемещений литературных масс, и поле боя, помнится,
оставалось за противником, у него осталась Москва, - но
чувствовал я именно в этой затиши: где-то что-то неслышно,
невидимо подмывалось, подрывалось - и не звала ли нас
обагрённая земля воротиться на неё безо всякой схватки?
С этим ощущением я приехал в Москву, спустя великий
юбилей, и чтоб немного действий проявить перед тем, как на
всю зиму нырну в безмолвие. Для действий - нужен был
Твардовский, но его оказалось нет давно, уже целый месяц он
пребывал в своей обычной слабости, в ней незаметно и провёл
барабанный Юбилей (от которого неизлечимо-наивный Запад ждал
амнистии хоть Синявскому-Даниэлю да своему слабонервному
Джеральду Бруку, - но не бросили, разумеется, никому ни
ломтя с праздничного стола). Так всегда и получалось у нас с
A. T., так и должно было разъёрзнуться: когда нужен ему я
не дозваться, когда нужен мне он - не доступен.
День по дню пождал я его в редакции, созванивался с
дачей, - наконец решено было 24-го ноября ехать мне в Пахру,
и вызвался со мною Лакшин. Выехали мы утром в известинской
чёрной "волге" ещё в лёгком пока снегопаде. Было у меня
чтение в дорогу срочное, но не вышло, занимал меня спутник
разговором. Это многим дико, а у меня инерция уже принятой
работы и тянет обязательно доделывать по плану, хотя
посылается единственный, может быть, случай - вот поговорить
с Лакшиным, с которым никогда, почему-то, не выходило. Да
при шофёре-стукаче какой и разговор? Много было пустого, а
всё-таки на заднем сиденьи негромко рассказал он мне
интересное вот что: в 1954 году, когда решался вопрос о
снятии A. T. с Главного в "Н. Мире", этого снятия могло бы
не быть, если бы Твардовский вырвался из запоя. И его уже
приводили в себя, но в самый день заседания он ускользнул от
сторожившего его Маршака и напился. Заседание в ЦК
складывалось благоприятно для "Н. Мира": Поспелов был
посрамлён, Хрущёв сказал, что интеллигенции просто не
разъяснили вопросов, связанных с культом личности - и
редакцию в общем не разогнали, но отсутствующего даже на ЦК
главного редактора - как же было не снять?
Иногда спасительной разрядкой была эта склонность,
иногда ж и погибелью.
Английский пятнистый дог встретил нас за калиткой. Вошли
в дом беспрепятственно и звали хозяев. A. T. медленно
спустился с лестницы. В этот момент он был больнее,
беспомощнее, ужаснее всего (потом в ходе беседы намного
подправился и подтянулся). Сильно обвисли нижние веки.
Особенно беззащитными выглядели бледно-голубые глаза. Как-то
странно, ни к кому из нас отдельно, он высказал очень
грустно:
- Ты видишь, друг Мак (?), до чего я дошёл.
И у него выступили слёзы. Лакшин ободряюще обнял его за
спину.
В том самом холле, и сейчас мрачном от сильного
снегопада за целостенным окном, недалеко от камина, где
разжигался хворост о погибшем романе, мы сели, а Трифоныч
расхаживал нервно, крупно. Короткую минуту мы ничего не
говорили, чтобы A. T. пришёл в себя, а для него это очень
тягостно оказалось, и он спросил:
- Что-нибудь случилось? - и крупно тряслись, даже
плясали его руки, уже не только от слабости, но и от страха.
- Да нет! - поспешил я вскричать, - абсолютно ничего. То
есть, помните, какой мрачный приезд был тогда - так теперь
всё наоборот!
Он несколько успокоился, руки почти освободились от
тряски. Мял сигарету, но не закурил. И, сев на диван,
спросил с половинной тревогой:
- Ну, что в м_и_р_е?
Очень это меня кольнуло. Я вспомнил, как школьником,
два-три дня пропустивши в школе, я бывал сильно угнетён, как
будто провинился: а что там без меня делалось? Как будто за
эти дни неминуемо сдвинулся в угрозу тот внешний опасный
мир. И то же самое, очевидно, испытывал он, когда вот так,
на целый месяц, начисто отключался не только от журнала, но
от всего внешнего мира.
- В Новом мире или в остальном? - пошутил я.
- Во всём, - тихо попросил он.
Лакшин дал ему такую версию: после юбилея ничто не
улучшилось, но ничто и не ухудшилось. А я даже хотел
убедить, что лучше: в Англии была телевизионная инсценировка
по процессу Синявского-Даниэля, поднимается новая волна в их
защиту, так что дела не плохо... но эта аргументация до
обоих не доходила совсем: не было для них Синявского
Даниэля.
Чтоб не тянуть, я начал излагать своё дело: что ощущаю у
противника слабину. Распробовать её лучше бы всего так:
никого не спрашивая, пустить в набор несколько глав
"Ракового корпуса". Даже если не пройдёт, то, при появлении
"РК" заграницей, я смогу справедливо негодовать на СП.
Иначе, предупредил я, смотрите: вот появится "РК" за
границей, неизбежно, и на нас же с вами свалят: скажут, что
это мы не предпринимали никаких попыток, не могли друг с
другом договориться.
A. T.: - Это надо подумать, так сразу не скажешь.
А т_о_н этот я уже знаю: это отказ. Пытаюсь убеждать:
в обоих случаях - откажут или пропустят - мы выигрываем!
А. Т.: - Это дерзость будет после всего случившегося -
подать как ни в чём не бывало. Надо сперва идти говорить, но
я уже не могу, поймите.
(Лакшин потом объяснит мне: в последний раз в "отделе
культуры" Шаура опять навязывал Твардовскому читать "Пир
победителей" - и A. T. в который раз был достойно-
непреклонен: ворованную вещь, распространяемую против воли
автора, не взял в руки! - но слишком ругательно ответил
Шауре, и больше не мог идти туда.)
Я:
- Да не надо идти просить! Подать обычным образом - и
ждать. Почему нельзя?
Лакшин (подобранно, вдумчиво):
- Я не сказал Александру Исаевичу по дороге...
(А почему не сказал? не было времени? Да из-за этого и
ехал он, теперь понимаю, но сказать должен был при шефе.)
- ...а есть такой вариант. Был Хитров в отделе Шауры,
перебирали то да сё, зашла речь о Солженицыне. Там
удивляются: ему же 24 писателя сказали - написать
антизападное выступление, как же он смеет не писать? Пусть
напишет - и всё будет в порядке. Ну, не обязательно в
"Правде" или в "Литгазете"... Пусть хоть в "Н. Мире"...
(Да-а-а? Так они на попятную уже идут, на попятную. Не
привыкли встречать твёрдость!)
Итак, предлагает Лакшин: действительно, набрать
несколько глав "Корпуса" - и в том же номере, "ну хотя бы в
отделе писем... - какое-то заявление А.И., что он удивляется
западному шуму...".
Благоразумный мальчик (в 35 лет)! он качался со мной на
заднем сидении, вёз капитуляцию - и не показал. Очень
благоразумно, да, для этого маленького квадрата, но их -
шестьдесят четыре, и надо видеть, что противник смят!
Однако я не успел даже ответить Лакшину - отдать
справедливость Трифонычу, он тут же нахохлился, забурчал:
- А что он может писать? О чём, если всё замяли? письмо-
то съезду было, его же не изменишь!
И - стих Лакшин, ни довода больше: мнение А. Т. важней
для него, чем мнение ЦК. Стих, хотя внутренне не согласился.
Ну, и я не настаивал больше. Говорили о разном. Пили
чифирно-густой чай. А. Т. ещё вставал, похаживал, садился -
и всё больше благообразел, отходил от слабости. Тут Лакшин
выложил на стол пачку новых книжечек Твардовского, а я по
оплошности протянул А. Т. ручку:
- С вас библиотечный сбор.
Он даже не брал её, не пытался, руки-то тряслись!
Извинительно:
- Я сейчас не сумею надписать... Я - потом...
Чтоб А. Т. не потерял интереса печатать "РК", я не
собирался прежде времени рассказывать ему об "Августе
Четырнадцатого". Но так показалось тягостно его состояние,
что решил подбодрить: вот, Самсоновскую катастрофу пишу, к
будущему лету может быть удастся кончить.
А. Т., уже возвращаясь и к иронии:
- Никакой катастрофы не было и не могло быть. Теперь
установлено, что дореволюционная Россия совсем не была
отсталой. Я читал одну экономическую статью недавно, так и
положение крепостных перед 1861 годом рисуется весьма
благоприятно: чуть ли не помещики их кормили, старость и
инвалидность их были обеспечены...
(Самое смешное, что новая казённая версия гораздо верней
предшествующих "революционных"!..)
Мы пробыли меньше часа, ждала машина (известинские
шофера всегда капризничали и торопили новомирских
редакторов), стали собираться. А. Т. надумал идти гулять,
надел какой-то полубушлат очень простой, фуражку, взял в
руки палку для опоры, правда не толстую, и под тихим
снегопадом проводил нас за калитку - очень похожий на
мужика, ну, может быть мал-мало грамотного. Он снял фуражку,
и снег падал на его маловолосую светлую крупную, тоже
мужицкую, голову. Но лицо было бледным, болезненным.
Защемило. Я первый поцеловал его на прощанье - этот обряд
был надолго у нас перебит ссорами и взрывами. Машина пошла,
а он так и стоял под снегом, мужик с палкой.
В редакции я сам смягчил разговор Костоглотова-Зои о
ленинградской блокаде, чтоб не оставить у них серьёзных
отговорок.
И уехал. Но едва до Рязани доехал - пришло письмо от
Воронкова [5] - зондирующая нота: когда же, наконец, я
отмежуюсь от западной пропаганды? Зашевелились?! Недолго
думая, я тут же отпалил ему десятком контрвопросов: когда
они исправятся? Жду и я, наконец, ответа!! [6]
И, облегчённый, поехал дальше, в глубь, под Солотчу, в
холодную тёмную избу Агафьи (второй Матрёны), где в
оттепельные дни дотапливали до 15С, а в морозные я
просыпался чаще при двух-трёх градусах. По своему
многомесячному плану я должен был теперь прожить здесь зиму.
Обложился портретами самсоновских генералов и дерзал начать
главную книгу своей жизни. Но робость перед ней сковывала
меня, сомневался я - допрыгну ли. Вялые строки повисали,
рука опадала. А тут обнаружил, что и в "Архипелаге"
упущенного много, надо ещё изучить и написать историю
гласных судебных процессов, и это первее всего: неоконченная
работа как бы и не начата, она поразима при всяком ударе. А
тут достигло меня тревожное письмо, что продают "Раковый
корпус" англичанам - да от моего имени, чего быть не могло,
от чего я всеми щитами, кажется, оборонился! Так смешалась
работа - а через несколько дней и ещё брякнуло - то из
Москвы уже выздоровевший Твардовский потянул длинную тягу
вызывного колокольца: явись и стань передо мной! срочно
нужно! А что срочное - не названо, и конечно же выдуманное.
Наработаешься с вами, леший вас раздери! Нехотя, медленно,
брюзжа, я собирался.
Терпеть не могу, когда внешние обстоятельства ломают мой
план.
А Твардовский то-то дивился, что я не бросаюсь тотчас:
звали его и меня в секретариат СП СССР придти побеседовать
запросто; звонил ему Воронков, беспокоился: заплатил ли "Н.
Мир" Солженицыну хоть аванс за "Раковый корпус" - надо же
человеку что-то кусать!. ("Кусать" - это расхожий термин у
них для авторских потребностей.)
Ах, паразиты, вот как!! Да я и не удивляюсь: раз я стал
неколеблемо - значит вам колебаться! Я другому удивляюсь,
что за полвека весь мир не видит этого простейшего: только
силы и твердости они боятся, а кто им улыбается да кланяется
- тех давят.
18 декабря я застал А. Т. в редакции уже плавающим в
мягких облачных подушках на полуторном небе. Тоже не
извещённый точно, Твардовский по мелким побочным признакам
безошибочно вывел, что кто-то наверху, чуть ли не сам
(Брежнев), не то чтобы прямо указал печатать "Раковый
корпус", нет, наверняка не так (признаки были бы иные), но
обронил фразу в том смысле, что надо ли запрещать? И, где-то
в воздухе опущенная, но не до пола, никем не записанная, эта
фраза была тут же однако подхвачена и по людским рукам, по
плечам, по ушам поползла, поползла, и онемел от неё аппарат
Демичева, и все литературные марионетки, а какие поживей и
неприспособленней, вроде Воронкова, кинулись перед нею и
хвостом промести. Итак, нисколько не решено ещё было, но
поворот от сентября столь крут, что на сиденьи известинской
"волги", везшей нас на улицу Воровского, Твардовский опять,
как полгода назад, размечтался не только о журнальном
печатании, но чтоб непременно сейчас же шла глава в
"Литературку" для закрепления позиций, и опять перебирал,
какую главу дать, какой "филейный кусочек". В благодушной
уступке уже назвал-было предпоследнюю (Костоглотов по городу
и зоопарку), но взял назад:
- Нет, права первой ночи я Чаковскому не отдам.
Были мы на пороге нового цензурного чуда? Тем и дивен
бюрократический мир, что на краткое время внутри себя он
может отменить все физические законы - и тяжёлые предметы
вознесутся вверх, и электроны устремятся на катод. Но я в
этот раз не ждал чуда и, помнится, не очень его хотел: ведь
опять начнут выжимать строки и абзацы, гадость мелкая, а в
Самиздате так беспрепятственно, так неискалеченно расходился
"Корпус"! Мне уже больше нравился открываемый независимый
путь. Однако я не препятствовал короткому счастью A. T., не
возражал.
Коренастый широчелюстный хамелеон Воронков снова был
внимателен и любезен, хотя не так рассыпчато, как после
моего письма съезду, но и не тот же вышибала, который
подсовывал мне листовку "Посева"! Вчетвером сели мы как в
карты играют: мы с Твардовским друг против друга, Сартаков
против Воронкова, только мы трое за маленьким столиком, а
Воронков отнесён от нас тушею письменного стола, и сам туша
сидел в тяжёлом кресле, однако и довольно подвижно. Я -
только самое необходимое кидал, я сил нисколько не напрягал,
не ощущая реальности всей игры, ехидно-аккуратный Сартаков
тоже подбрасывал нечасто, а поединок, далеко не выражаемый в
произносимых словах, происходил между Воронковым и атакующим
Твардовским. Воронков хотел провести беседу, не сказав и не
обещав ничего, а всё ж отметиться в дружелюбии. Твардовский,
за 35 лет толканья в советско-литературном мире все эти ходы
хорошо понимавший, хотел Воронкова прижать и хотя бы устного
согласия от него добиться на печатание "Корпуса".
- Это - дело журнала, - удивлялся Воронков. - Как
хотите, так и делайте.
- Но вы, по крайней мере, не возражаете?
- Да при чём же тут союз писателей? - всё более
изумлялся Воронков.
(Разве у нас кто-нибудь давит на издательства?)
- Не-ет, я не привык ездить в трамвае без билета! -
фразою не из своего быта, но в СП отработанной, парировал
Твардовский.
А если Воронков маневрировал наступательно, что надо же
отрекаться (мне - от Запада и письма), нельзя же обмолчать
всю историю, - я просто отмахивался, уж языком молоть
надоело, а Твардовский уверенно:
- Можно! Смолчим - и всё будет в порядке.
- Да как же можно умолчать?? - поражался любитель
гласности Воронков.
- А в_о_т т_а_к, - очень значительно и уверенно,
будто прислушавшись к верхней части стены, припечатывал
Твардовский. - Хрущёва сняли - умолчали, и прошло! А
покрупней было событие, чем письмо Солженицына.
Как вообще дошёл Воронков до этого кресла? почему он
вообще руководил шестью тысячами советских писателей? был ли
он первый классик среди них? Рассказывали мне, что когда-то
Фадеев выбрал себе в любовницы одну из секретарш СП, тем
самым она уже не могла вести простую техническую работу, и
на подхват взяли прислужистого Костю Воронкова. Оттуда он
вжился, въелся и поднялся. Но что же он писал? Шутили, что
главные его книги - адресные справочники СП. А впрочем
совсем недавно именно почему-то Воронкову (для того ль, чтоб
судьбу "Н. Мира" облегчить?), именно Твардовский доверил...
драматургическую редакцию "Тёркина". Уж какой там
безызвестный негр ту работу для Воронкова сделал - а стал
Воронков драматургом.
Проговорили часа полтора - но всё ж не дался склизкий
объёмистый Воронков в пухлые ручища Твардовского: манил и
заметал, а ничего не обещал и ничего не разрешил. Пошли мы с
A. T. переулками к Никитским воротам и дальше Тверским
бульваром к редакции. И за эти полчаса легкоморозных при
умеренном зимнем солнышке, поддерживая A. T. под руку и
особенно бережа его на переходах улиц, ему необычных,
заметил я, как в нём внутри прорабатывается, дорабатывается,
дозревает - и возвращается к нему исходное радостное
состояние, но уже не на мечте, а на собственной твёрдости.
Вошли в "Новый мир" - распорядился он созвать редакцию, а
мне сказал сдержанно-торжественно:
- Запускаем "Раковый" в набор! Сколько глав?
Договорились на восемь. A. T. "садился в трамвай, не
беря билета"!
О, сила безликого мнения! Развивая свою твёрдость
(заложенную, впрочем, и в фамилию его, и быть бы ему таким
всю жизнь!), не погнушался Твардовский пойти сам и в
типографию "Известий" и там дал понять какому-то начальнику,
что с "Корпусом" - не самоуправство, а есть такое мнение, и
надо поторопигься. И партийный начальник, не представляя же
дерзкого самоуправства в другом партийном начальнике, так
поторопился, что хоть и не в несколько ночных часов, как
набрался "Иван Денисович", но к исходу следующего дня
принесли в редакцию пачку гранок, и я, ещё не успевши
унырнуть в берлогу, тут же провёл и корректуру. (И тут же
выдержал яростную схватку с Твардовским: он до белых гневных
глаз запрещал мне давать впереди оглавление - и сама идея, и
шрифт, и возможное расположение - всё было ему
отвратительно: "Так никто не делает!", а я стоял на своём -
и хоть поссорься и разойдись, хоть рассыпь весь набор! Вот
так, на нескольких уровнях сразу, обитал Твардовский.)
Совершился акт "набора", за рассыпку которого ещё будет
долго попрекать западная пресса наших верховных злодырей, -
совершился от наплыва слабости в ЦК и от прилива твёрдости у
издателя. Мне продлило это денег почти на два года жизни,
важных два года. Но очень скоро в ЦК очнулись, подпраивились
(кто сказал ту неосторожную фразу - так и неизвестно, а
может и никто не говорил, на подхвате не дослышали и
переврали; кто теперь запретил - тоже неизвестно, вроде
опять-таки Брежнев) - и засохло всё на корню.
Лишил их Бог всякой гибкости - признака живого творения.
А мне и легче - опять стелился путь неизведанный, но
прямой, ощущаемо верный. Не отвлекало меня сожаление, что
печатанье не состоялось.
Не то - Трифонычу. Для него этот срыв прошел как большое
горе. Ведь он поверил уже! он своею отчаянной храбростью как
был воодушевлён! - но поглотило его порыв тупое рыхлое
тесто. Ему надо же было в эти дни что-то предпринимать, и
тянуло делиться со мной, и он слал мне в Рязань телеграммы,
что нужен я срочно (кажется - подготовить смягчения). А я -
не хотел смягчений, и больше всего ехать не хотел, два часа
до Рязани да три часа до Москвы, да как объяснить
забывчивому селянину, что под Новый год десять окружных
голодных губерний едут в Москву покупать продукты, за
билетами очереди, поездка трудна, не поеду я мучиться. Я
телеграфировал отказ. Тогда иначе: приехать сразу после
Нового года! Да не поеду я и после, когда же работать,
измотаешься от этих вызовов! а не поймёт: общая наша борьба,
почему же я равнодушен? "Да где он? я вертолёт к нему
пошлю?!" Лакшин-Кондратович особенно изволили выйти из себя:
"Если набирается вещь, автор обязан жить тут хоть две
недели!"
А правильно, что я не поехал: из отдела культуры давили
на Трифоныча опять, чтоб хоть смягчённое, да написал я
письмо-отречение: "Ему пошли навстречу, напечатали "Ивана
Денисовича", а он чем отблагодарил? "Пиром Победителей"?.. -
"Не с кем разговаривать", - очень грустно вздыхал Трифоныч
моей жене. - Даже не "Корпус" говорят, а - "Раковая
крепость"... - И мечтал: "А если б сейчас "Корпус"
напечатать - ведь опять бы вся обстановка изменилась в
литературе!.. Сколько б мы затем двинули!.."
Прошло ещё дня два, и вот наш разлояльный Трифоныч тоже
взялся за письмо! - век писем! - не открытое, правда,
письмо, лишь к одному Федину, зато объёмом чуть не в
авторский лист, A. T. писал его целых три недели, писал на
даче в лучшие рабочие часы, собирая к нему мысли и фразы в
чистке снега.
А я в Солотче гнал последние доработки "Архипелага", по
вечерам балуя слушаньем западного радио, и в феврале с
изумлением услышал своё ноябрьское письмо Воронкову - с
изумлением, потому что никак не выпустил его из рук,
отдельно и смысла не было - а вот так и береги документы в
запасе. (Ускользнуло, конечно, у Воронкова, обрезана была
дата, как при поспешном фотографировании, но много лет мне
будут поминать, что это - я.)
К марту у меня начались сильные головные боли, багровые
приливы - первый наступ давления, первое предупреждение о
старости. А только "Архипелаг" вытянуть - надо было ни на
час не разгибаться апрель и май. Лишь бы в эти два месяца
ничто не ворвалось, не помешало!... Я очень надеялся, что
вернутся силы в моём любимом Рождестве на Истье - от касания
с землёй, от солнышка, от зелени.
Первый в жизни свой клочок земли, сто метров своего
ручья, особая включённость во всю окружающую природу! Домик
почти каждый год затопляло, но я всегда спешил туда на
первый же спад прилива, ещё когда мокры были половицы и
близко к крыльцу подходил вечерами язык воды из овражка. При
холодных ночах вся вода утягивается в речку, оставляя на
пойменных склонах и на овражке - крыши бело-стеклистого
льда. Он висит хрупкий над пустотой, утром проваливается
большими кусками, будто кто идёт по нему. В тёплые ж ночи
воды в реке не менеет, она не отступает, а звучно,громко всю
ночь журчит. Да даже и днём не заглушают весеннюю реку
машины с шоссе, мудрый звук её журчания можно сидеть и
слушать часами, от часа к часу и выздоравливая. То сильно
крупно булькнет, то странно шарахнет (упала ветка,
застрявшая на иве от более высокой воды), и опять
многогласное ровное журчание. Матовое заоблачное солнышко
нежно отражается в бегучей воде. А потом начнёт на взгорках
подсыхать - и ласкаешь тёплую землю граблями, очищая от
жухлой травы для подрастающей зелёной. День по дню спадает
вода, и вот уже можно вилами расчищать бepeг oт нанесённого
хлама и дрома. И просто сидеть и безмысло грегься под
солнышком - на старом верстаке, на дубовой скамье. Paстyт на
моём участке ольхи, а рядом - берёзовый лес, и каждую весну
предстоит проверить примету: если ольха распускается раньше
берёзы - будет мокрое лето, если берёза раньше ольхи - сухое
(И каждый год правильно! А когда распустятся одновременно -
так и лето перемежное.)
Хорошо! Вот в такую же весну год назад здесь написана
главная часть этих очерков. А через месяц, когда совсем
потеплеет, озеленеет - тут будем печатать окончательный
"Архипелаг" - сделать рывок за май, пока дачников нет, не
так заметно.
Из Рязани в Рождество ехать через Москву. В Москве не
миновать зайти в "Н. Мир": "Здравствуйте, Александр
Трифонович!" Да что ж теперь "здравствуйте", отгорело давно,
что было, уже не тем голова занята. Почти уже три месяца,
как отослано письмо Федину, уже и "горьковские торжества"
были, и что же Федин? Целовался с Твардовским: "Благодарю,
благодарю, дорогой A. T.! У меня такая тяжесть на сердце." -
"А правда, К. А., что вы у Брежнева были?" "Да, товарищи
вокруг решили, что нам надо повидаться" "И был разговор о
Солженицыне?" - (Со вздохом) "Был" - "И что же вы сказали?"
- "Ну, вы сами понимаете, что ничего хорошего я сказать не
мог - Спохватясь - Но и плохого тоже ничего." (А что ж
тогда?)
Я слушаю, как всегда в "Новом мире", больше из
вежливости, не спорю. Неплохо, конечно, что Трифоныч такое
письмо послал (а по мне бы - вчетверо короче), ещё лучше,
что оно разгласилось.
Да! вот и рана, свежая: почему это по Москве ходит
какое-то моё новое произведение, - а он, А. Т., обойдён -
почему? почему я не принёс, не сказал ничего? Какие-то
литераторы в Пахре имели наглость предложить А. Т. почитать,
"я, конечно, отказался!"
Ах, ну как всё объяснить! Да потому что принеси -
обязательно не выдержишь, скажешь не надо! А мне - надо,
пусть гуляет. Это - "Читают Ивана Денисовича", бывшая глава
из "Архипелага", при последней переработке выпавшая oттyдa,
а жалко, пропадёт, ну - и пустил её.
- Да, А. Т., не моя это вещь, потому и не принёс, я - не
автор, я - составитель, там 85% цитат из читателей. Я никак
не думал, что это распространится и даже будет иметь успех.
Я просто дал двум старушкам, бывшим зэчкам, почитать.
- Где эти старушки? - грозно порывается он. - Сейчас
берём машину, едем к ним и отбираем. Как могло утечь?
- А как ваше письмо Федину утекло? Вы ж никому не
давали!
Вот это - поразительно для него. Тут он верно знает, что
не давал.
- Вам надо т_и_х_о сейчас сидеть! - внушает.
Сейчас - да, я согласен. Но всё же честно предупреждаю:
если "РК" напечатают заграницей - я разошлю писателям свои
объяснения. (К_а_к_и_е объяснения - тоже нельзя говорить.
Прежде времени ему покажи - лапу наложит, и плакало моё
"Изложение". Так запретитель сам себя обрекает не знать
никогда вовремя правды!..)
На том и уезжаю - тихо сидеть. Это было 8 апреля. А уже
9-го во Франкфурте-на-Майне составлялась граневская
динамитная телеграмма... Недолго мне в этом году предстояло
попить ранне-весеннюю сласть моего "поместья". Шла Вербная
неделя как раз, но холодная. В субботу 13-го пошёл даже
снег, и обильный, и не таял. А я в вечерней передаче Би-Би
Си услышал: в литературном приложении к "Таймсу" напечатаны
"пространные отрывки" из "Ракового корпуса". Удар! -
громовой и радостный! Началось! Хожу и хожу но прогулочной
тропке, под весенним снегопадом - началось! И ждал - и не
ждал. Как ни жди, а такие события разражаются раньше
жданного.
Именно "Корпуса" я никогда на Запад не передавал.
Предлагали мне, и пути были - я почему-то отказывался, без
всякого расчёта. А уж сам попал - ну, значит, так надо,
пришли Божьи сроки. И что ж завертится? - после процесса
Синявского-Даниэля через год и такая наглость? Но -
предчувствие, что несёт меня по неотразимому пути: а вот -
ничего и не будет!
За этой прогулкой под апрельским снегом застала меня
жена, только что из Москвы. Взволнована. Знать бы ей
неоткуда, ведь передали только-только. Нет, у нее другая
новость: Твардовский уже четвёртый день меня ищет, рвёт и
мечет - а где меня искать? В Рязани нет, московские
родственники "не знают" (я втайне храню своё Рождество
именно от "Нового мира", только это и создаёт защищённость,
а то б уж дергали десять раз). В понедельник виделись, а со
среды уже "рвёт и мечет"? "Ещё никогда не было так важно"? У
них (у нас) - всегда "никогда", всегда "особый момент, так
важно!". Только уши развешивай. Подождут. Не надо всякий раз
"волки!" кричать, когда волков нет, тогда и будут вам
верить. Не могу я каждый раз дёргаться, как только дёрнутся
внешние условия. Вот поеду через три дня, переживёт
Твардовский. Бесчеловечно к ним? - но они ко мне не
заботливей: за эти годы на все их вызовы являться - я б и
писателем перестал быть.
Уж новей моего известия у них не может быть: выходит
"Корпус" на Западе! И не о том надо волноваться, что
выходит, а: как его там примут? Первая настоящая проверка
меня как писателя! И обдумывать надо - не чего там
переполошился "Н. Мир", а: не пришло ли время моего удара?
Ведь томятся перележалые документы, Бородинского боя нашего
никто не знает - не пора ль его показать? Хотелось покоя - а
надо действовать! Не ожидать, пока сберутся к атаке - вот
сейчас и атаковать их!
Не объёмный расчёт ведёт меня - тоннельная интуиция.
С этим и еду я во вторник 16-го: запускать "Изложение"!
Там страниц много, полста экземпляров перепечатаны впрок ещё
за зиму (уже Литвинов и Богораз передавали своё прямо
корреспондентам, но я ещё осторожничаю, я гнаный зверь, я
прячусь за пятьдесят писательских спин), сейчас лишь
сопроводиловку [7] допечатать быстро, связку бомбы, чтоб
разрозненные части детонировали все разом и к понятному всем
теперь сроку:
"Я настойчиво предупреждал Секретариат об опасности
ухода моих произведений за границу, поскольку они давно и
широко ходят по рукам. Упущен год, неизбежное произошло:
ясна ответственность Секретариата."
В последний момент ещё держат меня за рукава московские
друзья: надо подождать! именно сейчас, такой момент - общая
реакция, сламывают воли: не надо раздражать верхи.
Так вот именно потому сейчас и д_в_и_г_а_т_ь!!!
Для э_т_о_г_о я приехал в Москву. А между прочим -
заглянуть и в "Н. Мир": что там за переполох?
Крайнее возбуждение! горестный тёмный гнев на лицах
Лакшина и Кондратовича - но ничто по-людски не говорят:
иерархия и дисциплина прежде всего, без А. Т. нельзя! А тот
никак с дачи не доедет: лопнул скат по дороге, у
известинского заевшегося шофера даже не нашлось ключа -
колесо отвернуть. Через три часа А. Т. вошёл напряжённый
внутренне, но и - убитый, м_н_о_ю у_б_и_т_ы_й. Теперь
собралась в его кабинете вся главная коллегия, как
следственная комиссия, испытующе-строгая. И кладут передо
мной - так брезгливо, что даже в руках держать её мерзко
- грязную, гадкую телеграмму из предательских подлых
"Граней" (а название-то какое хорошее для мыслящих людей!)

"Франкфурт-ам-Майн, 9.4., Новый мир. Ставим
вас в известность, что комитет госбезопасности
через Виктора Луи переслал на Запад ещё один
экземпляр Ракового Корпуса, чтобы этим заблокировать
его публикацию в Новом мире. Поэтому мы решили это
произведение публиковать сразу. Редакция журнала
Грани"

Так неожиданно, и столько тут противоречий, даже
загадок не могу понять! в голову не лезет. Но мне и
понимать не требуется! - п_р_о_в_о_к_а_ц_и_я! - и как
советский человек, я должен... Им и самим тут почти ничего
не ясно, но не хватает простой гражданской зрелости - с
выяснения неясностей и начинать. К чему одному привыкли
советские люди - дать отпор! чем разбираться, чем
исследовать, чем обдумывать - дать отпор! Прибитость многих
десятилетий. Но и молодой, критичный, сообразительный же
Лакшин немысляще нависает с остальными в той же стенке:
дать отпор!
О, главная слабость моя - "Новый мир"! О, главная моя
уязвимость! Ни с кем не трудно мне разговаривать, только с
вами и трудно. Никакому советскому учреждению я давно ничего
не должен, только вам одним, но через вас-то и цапает, и
заволакивает меня вся липкая система: должен! должен! наш!
наш!
Твардовский (значительно и даже торжественно):
- Вот наступает момент доказать, что вы - советский
человек. Что тот, кого мы открыли - н_а_ш человек, что
"Новый мир" не ошибся. Вы должны думать - обо всей
советской литературе, вы должны думать о товарищах. Если вы
неправильно себя поведёте - наш журнал могут закрыть.
Постоянная угроза - могут закрыть. И я - не просто я, а
либо жёрнов, либо шар воздушный на шее "Н. Мира".
После Бородина я возомнил, что я - свободный человек.
Нет нет, нисколько! Как вязнут ноги, как трудно вытаскивать
их! Пытаюсь отнекаться тем, что:
- Опоздали "Грани". Вот уже "Таймс" напечатал. - "Таймс"
- неважно, важны - "Грани"! важен отпор и советская
принципиальность!
Подсовываю А. Т. мою сопроводиловку, копию - Лакшину.
(Кондратовичу не даю, он читает через плечо Лакшина)
Нет, на А. Т. не действует. И на остальных (глянув на A.
T.) не действует.
- "Таймс" - это не на русском.
Лакшин:
- Очень важно, Александр Исаевич, перед историей. Ведь в
справочниках всегда указывается первая публикация на родном
языке. И если будет указано - "Грани", какой позор!
Вдруг A. T. пробуждается и к сопроводиловке:
- А вы собираетесь это рассылать? Не время, не время!
Сейчас знаете какое настроение - можно головы лишиться. В
уголовный кодекс добавляют новую статью.
Я:
- Ко мне вся гармошка кодекса да-авно не относится, не
боюсь.
A. T.:
- И вы уже начали рассылать!
Не начал я, но вру:
- Да! - (Чтоб неотвратимее.)
Не одобряет, не одобряет. И даже в стол себе не хочет
взять такой ошибочной, опрометчивой бумаги. Не это главное
сейчас! Единомысленно и строго сдвинулись вокруг меня опять.
И Твардовский прямо диктует мне:
"Я категорически запрещаю вашему нео-эмигрантскому,
откровенно враждебному журналу... Приму все меры..."
К_а_к_и_е?! Правительство наших прав не защищает, но
требует, чтобы мы защищались сами! - вот это п_о--
н_а_ш_е_м_у.
- А иначе, Александр Исаевич, мы вам больше не товарищи!
И на лицах Лакшина-Хитрова-Кондратовича каменное,
единое: нет, мы вам больше не товарищи! Мы - патриоты и
коммунисты.
О, как трудно не уступить друзьям! Да мне и
действительно не хочется, чтобы "Грани" печатали "РК",
только всё испортят, особенно когда уже началось европейское
печатание. Ну что ж ну, ладно ну, телеграмму я дам (Я
сломлен! Так быстро!) Пытаюсь сложить - а слова не
складываются. Дайте подумать! Отводят в кабинет Лакшина. Но
я как бы под арестом, пока не напишу запретительной
телеграммы - из редакции не отпустят.
А всегда надо подумать! Всегда осмотреться. На обороте
той же телеграммы карандашом - что это - черновик.

"Многоуважаемый Пётр Нилович!

Я считаю, что Солженицын должен послать этому нео-
эмигрантскому - (в этом нео они видят какой-то
особенный укор!) - откровенно враждебному нашей
стране. Я пытаюсь срочно вызвать Солженицына,
местонахождение которого мне сейчас неизвестно, в
Москву. Жду ваших указаний.

Твардовский.
11 апреля"


(Указаний после того не получил Твардовский и, изнывая,
через сутки позвонил Демичеву сам. Тот "А-а, пусть как
хочет". А вы, мол, расхлебаете! Ещё в большем угрызении стал
Твардовский искать меня.) А слова-то телетраммы никак не
складываются. Что-то наскрёб, но совсем без ругани, понёс
показывать. - A. T. разгневался: слабо, не то. Я его мягко
похлопал по спине, он пуще вскипел:
- Я - не нервный! Это - вы нервный!
Ну, ин так. Не пишется. Утро вечера мудреней, дайте
подумать, завтра утром пошлю, обещаю. Кое-как отпустили. А
на душе - мерзко. Л. К. Чуковская с недоумением:
- Не понимаю. Игры, в которые играют тигры. Лучше
устраниться.
И правда, что за морок? Как мог я им обещать! Да
разобраться-то надо? Цепь загадок:
1) как могло случиться, что такую телеграмму вообще
доставили? или огрех аппарата - или провокация КГБ.
2) кто такой Луи?
3) "ещё один экземпляр"! а где и кем доставлен первый?
(И оба же - не бесплатно! И деньги за мой "Корпус" уже пошли
на укрепление Госбезопасности!)
Пока неотклонимо готовится мой залп из пятидесяти
"Изложений", узнать о Луи - и сразу находится бывшая зэчка,
сидевшая с ним в карагандинском лагере, приносит дивный
букет: никакой не Луи, Виталий Левин, сел необучившимся
студентом, говорят - что-то с иностранными туристами, в
лагере был известным стукачом, после лагеря не только не
лишён Москвы, но стал корреспондентом довольно "правых"
английских газет, женат на дочери английского богача,
свободно ездит за границу, имеет избыток валюты и сказочную
дачу в генеральском поселке в Баковке по соседству с
Фурцевой. И рукопись Аллилуевой на Запад отвёз - именно он.
Всё ясно. Телеграмма - подлинная (доставлена по
просчёту, по чуду), ГБ торгует моим "Корпусом", "Грани"
честно предупреждают Твардовского, за это я должен по-
советски облить их грязью, а ГБ пусть и дальше торгует моей
душой, она - власть, она - наша, она - имеет право.
И полдюжины редакционных новомирских лбов полдюжины дней
хохлятся в кабинетах, изливают друг другу, какой я негодяй,
что скрываюсь от редакции, во всем угодливо кивают Главному,
а он топочет на меня ногами, и угодничает перед Демичевым, и
изнывает от страха за "Новый мир" - и н_и о_д_и_н не
вчитается в телеграмму, и н_и о_д_и_н не позвонит на
телеграф: да подлинная ли телеграмма? не поинтересуется:
существует ли такой Луи? в какой стране? кто он и что?
Вот это и есть советское воспитание - верноподданное
баранство, гибрид угодливости и трусости, только бы дать
отпор - по направлению, где не опасно!.. Просто смешно, что
накануне я мог обморочиться и заколебаться.
Оберёг меня Бог опозориться вместе с ними. Из штопорного
вихря выносит меня на коне: потекли "Изложения"! И тут же,
им вослед, попорхало ещё новое моё письмо - о Луи! [8] Да
если б не было Виктора Луи - хоть придумай его, так попался
кстати под руку! За всё печатание "Корпуса" отвечать теперь
будет ГБ, а не я! Чтоб А. Т. пристыдился, две записки день
за днём оставляю ему в редакции, - и, освобождённый, уезжаю
в своё Рождество. Все удары нанесены и в лучшее время -
теперь пусть гремит без меня, я же буду работать.
А прежде того - тихую тёплую Пасху встречать. Церкви
близко нет, обезглавленная видна с моего балкончика - в селе
Рождестве, церковь Рождества Христова. Когда-нибудь, буду
жив или хоть после смерти, надо её восстановить. А сейчас
только ночная передача Би-Би-Си заменит всенощное стояние. А
в Страстную Субботу, в мирный солнечный день, жаркий из-за
того, что ветви ещё голы, с наслаждением ворочаю завалы
хвороста, натащенного наводнением, проникаюсь покоем. Как Ты
мудро и сильно ведёшь меня, Господи!
Вдруг - быстрые крепкие мужские шаги. Это - Б. М.,
писатель, мой славный друг, шедрый на помощь. Пришагал на
длинных, прикатил новую беду: ..... (что случилось - когда-
нибудь потом).
Нет, никогда не знаешь, где подостлать.
Нет покоя. То же мирное солнышко светит на тот же
оголённый лес, и так же мудро журчит, струится поток - но
ушёл покой из души, и всё сменилось. Час назад, день назад
победительна была скачка моего коня - и вот сломана нога, и
мы валимся в бездну.
Что же мне делать? Отсечь и эту угрозу. Удержать
защищённое равновесие на гребне или даже пике опасности,
куда взметнули меня последние дни. Слишком много писем для
нескольких дней, но уж такие дни, надо писать ещё одно!
Может быть, нет худа без добра: защита от своих и
одновременно хорошая возможность прошерстить и западных
издательских шакалов, испоганивших мне "Ивана Денисовича" до
неузнаваемости, до политической агитки.
Человеку свойственно бить по слабому, сильно гневаться
на беззащитного. Сколькие советские писатели с удовольствием
(и без всякой даже надобности) лягали русскую церковь,
русское священство (хотя б и в "Двенадцати стульях"), или
весь "западный мир", зная, насколько это безопасно,
безответно и укрепляет их шансы перед своим правительством.
Этот подлый наклон чуть-чуть не овладевает и мной, своё
письмо (в "Ле Монд", "Униту" и "Лит газегу") я наклоняю
слишком резко против западных издательств - как будто у меня
есть какие-нибудь другие! Друзья вовремя поправляют меня...
И вот уже (25.4) с напечатанным письмом [9] я шагаю в
редакцию "Литературной газеты". Только гадливо встречаться с
Чаковским - но, к счастью, нет его. А два заместителя
(нисколько, конечно, не лучше), ошарашенные моим приходом,
встречают меня настороженно-предупредительно. Как ни в чём
не бывало, как будто я их завсегдатай, кладу им на стол своё
письмишко. Кинулись, наперебой читают, вздрагивают:
- А в "Монд" уже послали?
- Вот сейчас иду посылать.
- Подождите! Может быть... Вы понимаете, это не от нас
зависит... - Брови к потолку. - Но если...
- Всё понимаю. Хорошо, два дня жду вашего звонка.
Ещё в "ЛитРоссии" лысого, изворотливого, бесстыдного и
осмотрительного Поздняева пугаю такой же бумажкой - и ухожу.
Текут часы - и вдруг меня серое щемление охватывает
изнутри: а не допустил ли я подлости? а не слишком ли резок
я к Западу? а не выглядит это как сломленность, как
подслуживание к нашим?..
Очень мерзко на душе. Вот самая страшная опасность:
защем совести, измаранье своей чистой чести, - никакая
угроза, никакая физическая гибель и в сравненье идти не
могут. Хотя уверяют меня друзья, что ничего позорного в
письме нет, но с замиранием жду звонка "Литазеты" - не хочу
звонка!
Да его и нет. Лишил их Бог разума на их погибель, давно
лишил (а всё не гибнут...). В международной политике они
справляются неплохо - потому что Запад перед ними едва ли не
на коленях, потому что все прогрессисты наперебой перед ними
заискивают, - а вот во внутренней почти всегда наши выбирают
худшее для себя решение изо всех возможных. При отсутствии
свободных собеседников это не может быть иначе.
Отсылаю в "Ле Монд" заказное с обратным уведомлением.
(Всё - кобелю под хвост, не отошлют.) А в "униту"? Говорят,
Витторио Страда в Москве, на днях уезжает, коммунистический
литературный критик, - вот его и попросим.
Но, по лагерной терминологии, Витторио Страда - небитый
фрей, глупей бы не мог он выдумать: клочок письма не в
карман положил, а - в чемодан, с пачками тяжёлого Самиздата.
А на него, видно, стукнули, что многое везёт - и осмелились
проверить, да! - где гордость "свободных независимых"
коммунистов? - протряхнули и ободрали как последнего
буржуазного туриста. И что же в Италии? Написал в свою
"Ринашиту"? Пожаловался в свой ЦК? Их ЦК опротестовал перед
нашим? Да ничего подобного, смолчали, тут их независимость и
кончается: ведь придут ко власти - сами будут делать так же.
А в Рождестве - нежная зелень, первые соловьи, перед
утрами туман от Истьи. От рассвета до темени правится и
печатается "Архипелаг", я еле управляюсь подавать листы, а
тут ещё машинка каждый день портится, то сам её паяю, то
вожу на починку. Самый страшный момент: с нами -
единственный подлинник, с нами - все отпечатки "Архипелага".
Нагрянь сейчас ГБ - и слитный стон, предсмертный шёпот
миллионов, все невысказанные завещания погибших - всё в их
руках, этого мне уже не восстановить, голова не сработает
больше. Столько десятилетий им везло, каждый раз перед ними
уходила вода из Сиваша - неужели попустит Бог и теперь?
неужели совсем невозможна справедливость на русской земле?
Но - щебечут, заливаются разноголосые птички, квакают
лягушки, всё крупнее листы на деревьях, всё гуще тень, - а
людей нет, дачные соседи ещё не приехали, никакие шпионы не
бродят, - да не знают они, да не видят нас, прохлопают!
Правда, слух дошёл, что ободрали В. Страду на таможне.
Провал на границе - как будто страшная вещь для советского
человека, - но я так обнаглел, что уже и не пугаюсь: я
начинаю ощущать свою силу и взятую высоту. Да и письмишко
невинное, да и в коммунистическую газету - чёрт с ним.
Работаем дальше!! И вдруг - по дачному адресу, куда никакие
письма не приходят - (всем запрещено писать, приезжать) -
письмо из таможни: "в связи с возникшей необходимостью по
касающемуся вас делу" меня приглашают на шереметьевскую
таможню к какому-то Жижину (Куда утекла русская нация! Знаем
куда, всосалась в землю Архипелага. А на поверхность вот эти
и всплыли - какие-то Жижины, Чечевы, Шкаевы).
Так не безмятежное небо над нами - огромное зреймо КГБ -
и мигнуло, как Голова из "Руслана": знай наших! поминай
своих: Всё они видят, всё копошенье наше - и мы у них в
руках. Оледенели. Но - спокойно! Взять себя в руки, подумать
несколько часов. Без лагерной выучки ещё, пожалуй, и
помчишься, свободный гражданин, по вызову таможни. А не пора
бы - поставить их на место! А напишем так:
"Выраженной вами необходимости встретиться я не вижу.
Как правило, у художественной литературы не бывает общих дел
с таможней. Если, однако, для вас эта необходимость
настоятельна - ваш представитель может посетить меня."
И - квартира Туркиных, в Москве, дата - на десять дней
позже, чем они меня вызывают, и - три льготных часа, буду их
ожидать.
Послано. Две рабочих недели продолжаем напропалую -
держимся, никто не огрызнулся, никто не нагрянул. И вот моя
работа кончена, ещё несколько дней работы на машинке. Еду в
Москву. Сидим на квартире, час проходит - смеются
родственники и ты поверил, что придут? нашёл дураков! Под
окнами - сквер, я ухожу туда гулять с приятелем, а хозяина
квартиры прошу если придут - распахни вот это окно. Но
заговорились, забыл я на окно оглядываться, и оттуда
разбойничьи мне свистят на квартал. (Что подумали бедные
таможенники - попали в засаду и со всеми документами.) Я
быстро вернулся:
- Простите, заставил вас ждать.
Они - полны любезности, плащи сняли, ещё стоят - да
напуганные, после такого свиста сейчас, гляди, их самих
свяжут!
Майор, лет шестидесяти, с тонким пустым портфелем, и по
виду, пожалуй, правда таможенник. Лейтенант молоденький -
гебист безусловно.
Садимся, полчаса разговариваем - и никому ж не вдогляд,
что рядом со мной на диване беспечно, открыто валяется
только что мне привезенный мондадорьевский "Раковый корпус"-
контрабанда явная!
Молодой:
- Давайте дверь закроем, мы кому-то мешаем.
(А там за дверью моих двое молодчиков подслушивают.)
Я:
- Ну что вы, кому ж мы мешаем! Тут все свои.
Пожилой:
- Всё-таки бывают исключительные случаи, когда у таможни
находятся общие дела с литературой.
Открывает свой тонкий портфель, оттуда достаёт тонкую
папочку и с ехидной готовностью подаёт мне - моё
"Изложение". Моё "Изложение", но первым же зырком ухватываю:
машинка не моя, не из наших.
Я:
- По содержанию моё, оформление - не моё, а как это к
вам попало?
- На границе задержали.
Я (очень укоризненно):
- На границе?! - (Качаю головой) - Это ведь - для
внутреннего употребления.
Он:
- Вот именно.
Пауза, в обоюдном сокрушении. Я ведь ничего не знаю, ни
о Страде, ни о ком, нельзя сделать ошибочного движения,
фигуру тронешь - ходи.
Тогда пожилой уже из кармана изящно украдчивым движением
достаёт конверт и подаёт мне с превосходной любезностью.
- А это?
И - впились в меня четыре глаза! Да зрячий и я: почерк
на конверте мой, и даже обратный адрес рязанский, ещё и
лучше - значит, не прятался. Но теперь надо быстро хватать
фигуру, а то опять неестественно будет, называй сам.
- Как - у Витторио Страды? вы - взяли! Боже мой, что вы
наделали! Что вы наделали! Зачем же вы это сделали!
Пожилой (благородно):
- Это - по нашим правилам. Ведь конверт был распечатан.
Вот если бы он был запечатан - мы бы ни в коем случае не
стали его открывать!
- А - что же?
- Мы бы сказали пассажиру - бросьте при нас в почтовый
ящик...
(А из того почтового ящика труба идёт, конечно, к ним в
заднюю комнату.)
- ...Ну, а уж если распечатано - мы смотрим, и вот видим
такое дело - от вас... Надо выяснить... А я "Изложением"
трясу:
- Скажите, а вот с этим материалом вы познакомились?
Пожилой, не так уверенно:
- Д-да.
- У вас там много людей работает? Мне бы хотелось, чтоб
как можно больше с ним познакомились! чтоб вы были в курсе
литературной жизни.
- Н-ну, не все у нас прочли, - всё-таки обнадеживает
меня майор, значит похватывали!
- Так вот, - приступаю я к нему уже плотней. - Вы теперь
понимаете, что делается? Происходит какая-то тёмная игра:
какие-то мрачные силы продали мою вещь за границу. Теперь я
пытаюсь остановить это проституирование нашей литературы...
- Почему проституирование?
- А как же? Произведение наше - продаётся, там
искажается, а каким словом это назвать? - и мне не дают
возражать! Я пишу в одну газету, в другую, обещают - и не
печатают! Тогда я протестую в "Ле Монд", сдаю письмо на
почту, заказным с обратным уведомлением - перехватывают...
- Откуда вы знаете, что перехватывают?
- Ну, если обратное уведомление за месяц не вернулось -
что я должен думать?.. Надеялся на "Униту" - в "Уните"
почему-то тоже нет. А теперь - мне понятно! теперь всё
понятно... Что ж вы наделали?.. Кому ж вы на руку играете?..
Надо же: тотчас разобраться, и это письмо дослать
Витторио Страде с извинениями, чтоб они его успели
напечатать.
Он ещё держится:
- Нет, простите, у нас правила...
Я (с лёгкостью, сочувствием, да просто как между
советскими партийными людьми):
- Товарищи! Ну, я не хочу вас называть чиновниками, вы
понимаете? Не хочу думать о вас так плохо. Ведь кроме своего
служебного долга вы же граждане нашего общества! Вы же не
можете так относиться: вот это - моё дело, а что рядом - я
не знаю? Ваши правила - да, хорошо, а - почтовые правила?
Они - обязательны? Почему же письмо, отправленное по
почтовым правилам - не идёт? Хорошо, я не буду ссылаться на
конституцию... Но по смыслу - если письмо было выгодно для
нашей страны, для нашей литературы - почему было
задерживать? Это же последняя тупость была...
- Ну, работы почты мы не можем касаться...
- Если вы граждане? Вы всё должны охватывать вокруг! Шло
письмо против разбойников издателей - в итальянскую
коммунистическую газету. Это выгодно для компартии Италии!
Зачем же вы задержали? Разве только из общего отвращения к
моему имени?
И вдруг пожилой таможенник улыбается, как бы извиняясь
за свои погоны, как бы на миг и без них (сегодня вечером с
этим выражением будет семье рассказывать?):
- Не у всех. Не у всех.
Щадя его перед молодым, я не замечаю поправки:
- И вот потеряно три недели!
- Так вы же не являлись!
- Позвольте, а что это за вызов? - Достаю, сую:
"Необходимо явиться..." - кого так вызывают? Это ж
милицейский вызов! Одну старуху вызвали так - она чуть не
умерла, а оказывается - реабилитация покойного мужа,
приятное известие!
Майор стеснён:
- Ну, мы в письме не могли прямо написать.
Я уже - прямо в хохот:
- Перехватят? Прочтут? да если вы не перехватите, кто
же?
Таможенник делает последнее усилие вернуться к
программе, с которой его послали, но - между прочим, это же
не существенный вопрос:
- А вы - сами Витторио Страде передавали?
- Нет, я сам его не повидал: - (Я его в жизни не видал.)
Ещё легче, ещё незначительней:
- А - через кого?
Но к э_т_о_м_у легчайшему вопросу я наиболее готов.
Обворожительно-язвительно, водя пальцем по их же бланку:
- Скажите, пожалуйста, это правда, здесь написано, что
вы - министерство внешней торговли.
- Да, конечно, - ещё не поняли они.
Я откидываюсь на диван, так мне с ними легко и хорошо:
- А для министерства внешней торговли - не слишком ли
много вопросов?
Живо схватились оба:
- Мы - не комитетчики! Вы не думайте, мы - не
комитетчики!
Ишь, какой термин у них. "Гебисты" - не говорят. Так
полное понимание:
- А если так - остальное вас не может интересовать.
Разговор - к концу, взаимная ясность, и только я
настаиваю:
- Я настаиваю! Я очень прошу, чтоб вы как можно скорей
отправили это письмо Витторио Страде! Boт сейчас наши
представители едут на КОМЕСКО в Рим, и если бы это письмо
было напечатано - как им было бы легко отвечать на вопросы!
- Мы доложим, мы доложим. Мы сами понимаем.
Я уж совсем развязно:
- Там - марки нет. Если нужно - я, пожалуйста, сейчас
наклею.
И приятно обрадованные, как будто очень довольные
выяснением, они ушли, не предлагая мне никакого акта и ничем
не грозя.
Вот т_а_к с вами и разговаривать! Веселятся мои
свидетели.
Через несколько дней "Архипелаг" закончен, отснят,
плёнка свёрнута в капсюлю - и в этот самый день, 2 июля,
такая новость:
Вышел на западе "Круг первый"! - пока малый русский
тираж, заявочный на "copyright", английское издание может
появиться через месяц-два, и такое предложение: будет на
днях возможность отправить "Архипелаг"!
Только потянулись сладко, что работу об-угол, - так в
колокол! в колокол! - в тот же день и почти в тот же час!
Никакой человеческой планировкой так не подгонишь! Бьет
колокол, бьёт колокол судьбы и событий - оглушительно! - и
никому ещё не слышно, в июньском нежном зелёном лесу.
Отправление будет авантюрное, с большим риском, но по
малым возможностям другого не видно, не рисуется. Значит,
отправляю. Только-только вынырнуло сердце из тревоги - и
ныряет в новую. Отдышки нет.
А - выход на Западе двух моих романов сразу - дубль?!
Как на гавайском прибое у Джека Лондона, стоя в pocт на
гладкой доске, никак не держась, ничем не припутан, на
гребне девятого вала, в раздире лёгких от ветра - угадываю!
предчувствую: а э_т_о - пройдёт! а э_т_о - удастся! а это
- слопают наши!
Но - мрачная, давящая неделя. Неудачные случайности,
затрудняющие отправку. Сгущается всё под 9-е июня, под
православную Троицу. И так стекается, что провал или удачу я
узнаю лишь несколькими днями позже. У меня уже следующая
работа - последняя редакция истинного "Круга" - "Круга-96"
(из 96 глав и сюжет неискажённый), которого никто не знает
(на Западе выходит "Kpyг-87"), но валится из рук, работать
не могу. Когда тебе слабо и плохо - так хорошо прильнуть к
ступням Бога. В нежном берёзовом лесу наломать веток и
украсить деревянную любимую дачку. Что будет через несколько
дней - уже тюрьма или счастливая работа над романом? О том
знает только Бог один. Молюсь. Можно было так хорошо
вздохнуть, отдохнуть, перемяться, - но долг перед умершими
не разрешил этого послабленья: они умерли, а ты жив
исполняй же свой долг, чтобы мир обо всём узнал.
Если провал - можно выиграть несколько дней, недель,
даже месяцев, и ещё поработать, последнее что-нибудь
сделать, - только надо скрыться из дому, где я засечён, куда
придут. И вечером под Троицу я убегаю с дачи (поспешные
сборы, голова плохо соображает, это не первый мой побег из
дому - горький побег из родного дома, а в гражданскую войну
сколькие, наверно, вот так?!), сплю на укрытой квартире, без
телефона.
И целый день - и ещё день - и ещё день - вся Троица в
неизвестности. Работа - вываливается. Воздуха нет, простора
нет. И даже к окнам подходить нельзя, увидят чужого. Я - уже
самозаточён, только нет намордников и не ограничен паёк. А
как не хочется на Лубянку! Тем, кто это знает... Вообще я
стою крепко, мне многое спускается. Но "Архипелага" - не
спустят! Поймав его на выходе, ещё неизвестного никому, -
удушат вместе его и меня.
Только на третий день Троицы узналось об удаче. Свобода!
Лёгкость! Весь мир - обойми! я - разве в оковах? я - зажатый
писатель? Да во все стороны свободны мои пути! Я свободнее
всех поощряемых соц. реалистов! Сейчас за три месяца сделать
"Круг-96", потом исполнить несколько небольших долгов - и
сброшено всё, что годами меня огрузняло, нарастая на
движущемся клубке, и распахивается простор в главную вещь
моей жизни - "Р-17".
И - почти как юмор, летним пухлым, но не грозным,
облаком прошла большая против меня статья "Литературки"
(26.6.68). Я быстро проглядывал её, ища чувствительных
ударов - и не находил ни одного! Как они не находчивы, как
обделены ясным соображением, как расшатались их дряхлые
зубы! Даже рассердиться на эту статью - не хватает
температуры. И ещё, выпарывая сами себя, привели с
9-недельным опозданием моё апрельское письмо, запрещающее
"Раковый". И сколько, небось, обсуждали и правили статью в
секретариате СП, в агитпропе ЦК, а никто не доглядел моего
уязвимого места: что против печатания "Круга" - я ведь не
возразил, не протестовал, - почему?..
Не тот борец, кто поборол, а тот, кто вывернулся.
Вот-вот, к осенним месяцам, на главных языках мира
должны были появиться два моих романа. После улюлюканья
вкруг Пастернака, после суда над Синявским и Даниэлем -
казалось я должен был съёжиться и зажмуриться в ожидании
двойного удара за мой наглый дубль. Но нет, другое наступило
время - уж так обуздывали, уж так зарешёчивали, - а оно
текло всё свободней и шире! И все пути и ходы моих писем и
книг как будто были не моей человеческой головой придуманы и
уж конечно не моим щитом осенены.
Когда-нибудь должны же были воды Сиваша в первый раз не
отступить!..
Счастливей того лета придумать было бы нельзя - с такой
лёгкой душой так быстро доделывал я роман. Счастливей бы не
было, если б - не Чехословакия...
Считая наших не окончательными безумцами, я думал - они
на оккупацию не пойдут. В ста метрах от моей дачи сутки за
сутками лились по шоссе на юг танки, грузовики, спецмашины -
я всё считал, что наши только пугают, маневры. А они -
вступили и успешно раздавили. И значит, по понятиям XX века,
оказались правы.
Эти дни - 21, 22 августа, были для меня ключевые. Нет,
не будем прятаться за фатум: главные направления своей жизни
всё-таки выбираем мы сами. Свою судьбу я снова сам выбирал в
эти дни.
Сердце хотело одного - написать коротко, видоизменить
Герцена: стыдно быть советским! В этих трёх словах - весь
вывод из Чехословакии, да вывод из наших всех пятидесяти
лет! Бумага сразу сложилась. Подошвы горели - бежать, ехать.
И уже машину я заводил (ручкой).
Я так думал: разные знаменитости, вроде академика
Капицы, вроде Шостаковича, ищут со мною встреч, приглашают к
себе, ухаживают за мной, но мне даже и не почётна, а тошна
эта салонная трескотня - неглубокая, ни к чему не ведущая,
пустой перевод времени. А ну-ка, на машине быстро их объеду
- ещё Леонтовича, а тот с Сахаровым близок (я с Сахаровым
ещё не был знаком в те дни), ещё Ростроповича (он в прошлом
году в Рязани вихрем налетел на меня, знакомясь, а со
второго свидания звал к себе жить), да и к Твардовскому же,
наконец, - и перед каждым положу свой трёхфразовый текст,
свой трёхсловный вывод: стыдно быть советским! И - довольно
юлить! - вот выбор вашей жизни - подписываете или нет?
А ну-ка, за семью такими подписями - да двинуть в
Самиздат! через два дня по Би-Би-Си! - со всеми танками не
хватит лязга у наших на зубах - вхолостую пролязгают,
осекутся!
Но с надрывом накручивая ручкой свой капризный
"москвич", я ощутил физически, что не подниму эту семёрку,
не вытяну: н_е п_о_д_п_и_ш_у_т о_н-и, не того воспитания,
не того образа мыслей! Пленный гений Шостаковича замечется
как раненый, захлопает согнутыми руками - не удержит пера
в пальцах. Диалектичный прагматик Капица вывернет как-нибудь
так, что мы этим только Чехословакии повредим, ну, и нашему
отечеству, конечно; в крайнем случае и после ста
исправлений, через месяц, можно написать на четырех
страницах: - при всех успехах нашего социалистического
строительства... однако, имеются теневые стороны...
признавая истинность стремлений братской компартии к
социализму..." - то есть, вообще душить можно, только
братьев по социализму не следовало бы. И как-нибудь сходно
думают и захлопочут искорёжить мой текст остальные четверо.
А уж этого - не подпишу я.
Зарычал мотор - а я не поехал.
Если подписывать такое - то одному. Честно и хорошо.
И - прекрасный момент потерять голову: сейчас, под
танковый гул, они мне её и срежут незаметно. От самой
публикации "Ивана Денисовича" это - первый настоящий момент
слизнуть меня за компанию, в общем шуме.
А у меня на руках - неоконченный "Круг", не говорю уже -
неначатый "Р-17".
Нет, такие взлёты отчаяния - я понимаю, я разделяю. В
такой момент - я способен крикнуть! Но вот что: главный ли
это крик? Крикнуть сейчас и на том сорваться, значит:
т_а_к_о_г_о ужаса я не видел за всю свою жизнь. А я - видел
и знаю много хуже, весь "Архипелаг" из этого, о том же я не
кричу? все пятьдесят лет из этого - а мы молчим? Крикнуть
сейчас - это отречься от отечественной истории, помочь
приукрасить её. Надо горло поберечь для главного крика.
Уже недолго осталось. Вот начнут переводить "Архипелаг" на
английский язык...
Оправдание трусости? Или разумные доводы?
Я - смолчал. С этого мига - добавочный груз на моих
плечах. О Венгрии - я был никто, чтобы крикнуть. О
Чехословакии - смолчал. Тем постыдней, что за Чехословакию
была у меня и особая личная ответственность: все признают,
что у них началось с писательского съезда, а он - с моего
письма, прочтённого Когоутом.
И только одним сниму я с себя это пятно: если когда-
нибудь опять же с меня начнётся у нас в отечестве.
И - гнал, кончал "Круг-96". И опять - совпадение сроков,
какого не спланируешь в человеческой черепной коробке: в
сентябре я закончил и, значит, спас "Круг-96". И в тех же
неделях, подменённый, куцый "Круг-87" стал выходить на
европейских языках.
Была третья годовщина захвата моего архива
госбезопасностью. Два моих романа шли по Европе - и,
кажется, имели успех. Прорвало железный занавес! А я бродил
себе по осеннему приистьинскому лесу - без конвоя и без
кандалов. Не спроворилась чёртова пасть откусить мне голову
вовремя. Подранок залечился и утвердел на ногах.
Тут много б ещё смешного можно было рассказать: как на
истьинскую мою дачку повадился ходить изнеженный Луи со
своей бригадой - выяснять отношения, а я вылезал к нему,
чумазый и рваный работяга из-под автомобиля. Как он тайно
фотографировал меня телеобъективом и продавал фотографии на
запад с комментариями вполне антисоветскими, а по советско-
чекистской линии доносил на меня само собой, да кажется и
звукоаппаратуру рассыпал на моём участке. Как соседи дачные,
по своей советской настороженности, считали, что у меня в
лесу закопана радиостанция, иначе зачем я так часто в лес
ухожу, да ещё с приезжающими - очевидно, - резидентами
разведок? Как выполняя договор, благородно навязанный мне
"Мосфильмом" года полтора назад, я тужился подать им
сценарий кинокомедии "Тунеядец" (о наших "выборах") и как
наверх, к Демичеву, он подавался тотчас и получал абсолютно
запретную визу. Как Твардовский с редакторским
сладострастием выпрашивал у меня тот сценарий в тайной
надежде: "а вдруг, можно печатать?" - и возвращал с
добродушной улыбкой: "Нет, сажать вас надо, и как можно
быстрей!"
Я шёл по окаянно-запретным литературным путям, а вёл
себя с наглой уверенностью признанного советского
литератора. И - сходило. В секретариате СП РСФСР
допытывались у нашего рязанского секретаря Э. Сафонова: как
я ответил на критику "Литературной газеты" и "Правды" - они
хотели бы тот документ посмотреть, проскочил он мимо них, -
и поверить не могли, что н_и_к_а_к не ответил! В советских
головах это ведь не помещается, полвека так: если критикуют,
значит надо покаяться, признать ошибки. А я, вдруг -
н_и_к_а_к.
В тот декабрь исполнилось мне пятьдесят. У моих
предшественников в глухие десятилетия сколько таких юбилеев
прошло задушенными, так что близкие даже друзья боялись
посетить, написать. Но вот - отказали чумные кордоны,
прорвало запретную зону! И - к опальному, к проклятому, за
неделю вперёд, понеслись в Рязань телеграммы, потом и
письма, и меньше "левых", больше по почте, и мало анонимных,
а всё подписанные. Последние сутки телеграфные разносчики
приносили разом по 50, по 70 штук - и на дню - по несколько
раз! Всего телеграмм было больше пятисот, писем до двухсот,
и полторы тысячи отдельных личных бесстрашных подписей,
редко замаскированных (как Шулубин, Нержины, Ида Лубянская,
дети Сима).
- "...дай Бог вам таким держаться..."
- "...трудную минуту вспоминайте обсуждение в Союзе..."
- "...чтоб мы долго-долго ещё были вашими читателями и
отпала бы нужда быть вашими издателями..."
- "...дороги выбирает себе каждый, и верю я, вы не
сойдёте с избранного вами пути... радуюсь, что наше
поколение по крайней мере выстрадало таких сыновей."
- "Живите ещё столько же всем сволочам назло; пусть вам
так же пишется, как им икается."
- "...пожалуйста, не откладывайте перо. Поверьте, не все
любить умеют только мёртвых."
- "...и в дальнейшем быть автором только тех
произведений, под которыми не стыдно подписываться."
- "...Моя совесть это вы."
- "...всё, что вы сделали - надежда на пути от духовной
оторопи, в какой застыла вся страна..."
- "...жить в одно время с вами и больно и радостно."
- "...Слава Богу, что в этот день вам не придётся
услышать ни полслова неискреннего, фальшивого..."
- "...читаем ваши книги на папиросной бумаге, оттого они
нам ещё дороже. И если за свои великие грехи Россия платит
дорогой ценой, то наверно за великие её страдания и ещё,
чтоб не упали совсем мы духом от стыда, посланы в Россию
вы..."
- "когда мне надо думать, как вести себя на работе - я
обращаюсь к вашим поступкам... когда бывают моменты
душевного упадка - обращаюсь к вашей жизни..."
- "...оказываешься перед лицом своей совести и с горечью
сознаёшь, что молчишь, когда молчать уже нельзя..."
- "Не люблю предателей. Вы отпраздновали свой день
рождения, а спустя 10 дней мы будем праздновать день
рождения товарища Сталина. За этот день мы поднимем полные
бокалы!!! История всё и всех поставит на своё место.
Заслужив признание Запада, вы приобрели презрение своего
народа. Привет Никите - другу вашему" (на машинке, без
подписи, брошено в дверной почтовый ящик*).

[* А по Самиздату пришли и такие поздравления:
- "Поражены Вашей способностью дожить до 50-и лет писать
правду. Просим поделиться опытом на страницах нашей газеты.
Редакция `Правды`"

- "В год Вашего 50-летия по количеству и качеству
выпускаемой продукции мы заняли первое место в мире.
Надеемся сотрудничать с Вами ближайшие 50 лет.
САМИЗДАТ"

- "Кацо! Дарагой! Бальшое спасиба уточнение отдельных
деталей маей замечательной биографии. Нэ плохо, очень нэ
плохо, паздравляю!
Иосиф Джугашвили"]

- "Вашим голосом заговорила сама немота. Я не знаю
писателя, более долгожданного и необходимого, чем вы. Где не
погибло слово, там спасено будущее. Ваши горькие книги ранят
и лечат душу. Вы вернули русской литературе её громовое
могущество. Лидия Чуковская".
- "...Живите ещё пятьдесят не теряя прекрасной силы вашего таланта. Всё минётся, только правда останется... Всегда ваш Твардовский".
Скажу, не ломаясь: в ту неделю я ходил гордый. Настигла благодарность при жизни и, кажется, не за пустяки. В день же 11-го, между сотенными пачками телеграмм, стали складываться, выхаживаться строки ответа, хотя и некуда их послать, только в Самиздат спасительной, ну с отвлеченьем на "Литературку" [10]:
"...Моя единственная мечта - оказаться достойным надежд читающей России".
И не ведаю, что близок день, когда эта клятва стреножит меня.

www.lib.ru

viperson.ru
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован