04 сентября 2008
2689

Юрия Роста ожидает награда за групповой портрет на фоне века

В шорт-листе ежегодного национального конкурса "Книга года" - замечательная книга известного журналиста, классика персонального жанра Юрия Роста. Она называется "Групповой портрет на фоне века" и состоит из фирменных Ростовских фотографий и столь же фирменных текстов о героях этих снимков.

Сам он сравнивает свою книгу с проходящим мимо поездом со светящимися окнами, и в каждом окне - своя жизнь. Его фотографии и тексты - возможность заглянуть в окно, счастливое и осторожное приближение к тайне человеческой жизни и личности. Рост начал снимать и писать давно и создал уникальную "коллекцию личностей", только его особому зрению открывающихся. Об уроках этих встреч и загадке Ростовского метода - наш разговор с автором, которого мы накануне поздравляли с выходом в финал номинации "Книга года".

Российская газета: Я иногда получаю от редактора задание написать заметку "в стиле Юрия Роста" и расшифровываю его обычно так: человек - крупным планом внутри предельных координат: времени, мира, войны, природы...

Юрий Рост: Ну каждый волен трактовать по-своему. Хотите знать секрет метода? Я считают, что все мои герои больше меня. Когда-то, собирая большую выставку, хотел сделать автопортрет - из маленьких фотографий-кадриков людей, которых снимал, о которых писал. Издалека видишь как будто меня, а приблизишься - этих людей. Я "написан" этими людьми, которых встречаю. Собственно, меня не так уж много. Эти встреченные мною - они меня учат, они меня мучают... Страшно мучают, потому что их жизнь более цельная, содержательная и толковая (в изначальном смысле слова "толк"), чем моя. И, думаю, более достойная.

РГ: Как вы в людях известных и неизвестных усматриваете то начало, которое делает их героями ваших снимков и текстов?

Рост: Внимательно смотрю по сторонам. У меня есть какое-то внутреннее отношение, выстроившееся в результате длинной жизни и войны - той, Второй мировой... Есть опыт наблюдения. Но главное все-таки - это понимание себя как небольшого человека. Ну не то, чтобы уж совсем Башмачкина, но небольшого... Когда присматриваешься, оглядываешься вокруг, расхожие мерила - по успеху, деньгам, самореализации - не устраивают, потому что не точны. Как-то так получалось, что для меня самыми интересными были люди, которые вырастили в себе достоинство. И этим достоинством "гребли" в лодке жизни. Опирались на него и были вполне самодостаточны. Это не значит, что счастливы. Они были в сложных отношениях с миром, но это их не разрушало. Вот это отсутствие разрушения меня и влекло. Абсолютно не важно, чем человек занимается. Мой близкий друг - Иван Андреевич Духин был кровельщиком. Но, когда я с ним поближе познакомился, обнаружил такой мощный внутренний мир, такую культуру, образованность. Ходил все в каком-то бушлате и кожаной кепке, а между тем написал две книги - об истории колокольного дела в Москве и своем друге-художнике Курыгине.

Он подарил моей мастерской название "конюшня", а я - сад, который мы с ним разбили во дворе (три яблони, газончик, виноград) после его ухода назвал "Духин сад". Он был ровня всем - и Горбачеву, и Иоселиани, и сантехнику, зашедшему по делу. В нем была фантастическая одухотворенность, он дарил колокола церквям, реставрировал какие-то вещи бесплатно. И жил не "по возможности", как сейчас мир живет, а по потребности. Была потребность делать добрые дела, он делал их.

Бывают великие люди с такой наполненностью. А бывают "неоглашенные", непровозглашенные. Но, собравшись вместе, они друг друга понимают абсолютно. Иван Андреевич дружил с Неёловой, с Данелия. Таких людей объединяет не уровень самореализации, а внутренний мир. По нему они прекрасно друг друга распознают.

Эти люди всюду уместны. Юрий Константинович Горелов, сын белого офицера-эмигранта, вернулся в Россию после смерти Сталина, чтобы ей служить, работает в Бадхызском заповеднике, в районе Кушки. Его глинобитная изба забита книгами, современными журналами, о московских премьерах он говорил так, как будто только что был на них. И держал в страхе всех браконьеров, в том числе и пограничников. Мои герои - люди с глубоким внутреним миром. Он может быть каким угодно - художественным, техническим, да хоть миром философичного бомжа...

РГ: Уж очень узок круг таких героев, если бы не ваш интерес и метод.

Рост: Мы же еще так охотно забываем. Сахарова, как будоражущую совесть, лучше не вспоминать. Живем как прижились, а Сахарова никтоточки не вспоминает, причем как из недемократически настроенных, так и из демократически... Потому что по-настощему жить... неловко. Вы знаете Чабуа Амирэджиби? Он отсидел в советских лагерях 17 лет, 3 раза бежал, последний его роман об этом. Он - человек русской культуры в той же мере, как и грузинской. Помню, я приехал к ним в тяжелое время, а его жена, Тамрико, блестящая переводчица Пастернака, накрыла такой умеренный, не парадный грузинский стол - яблоки, груши, хачапури, бутылка вина. И говорит мне: "Извините, Юра..." А Чабуа, потерявший от рака горла голос, пишет на дощечке: "Мне кажется, сегодня иначе жить неловко". Люди, испытывающие неловкость от сытой жизни например, обычно не могут полностью реализоваться в жизни, в которой почти все реализуется довольно ловко. Пена - вот ей все ловко. Обратите внимание, мы не только о Сахарове забыли, мы в последние годы Солженицына вспоминали к датам. И лишь когда умер - отдали должное. Но и уйдет кто - встанут, скажут речи, пострадают, напишут замечательные по-настоящему статьи и опять забудут.

РГ: Но вернут человеку его место в культуре.

Рост: Да не вернут - ввернут. А Лихачева вспоминают разве не к случаю, не для иллюстрации? Вы вот Алексея Федоровича Лосева давно вспоминали?

РГ: Ну нам с подругой повезло, мы каждую неделю в его доме у Азы Алибековны Тахо-Годи на домашнем семинаре сидим.

Рост: Когда пойдете, свистните, я должен подарить ей книгу, в которой я пишу о робости перед величием фантастического ума Лосева. Сидит человек в маленьких очках, которых он купил 12 или 20 пар в 1920 году, чтобы хватило до конца века, и так до конца века и надевал их. Думает и надиктовывает "из ума" какой-то там последний том античной эстетики. Пусть моя книга напомнит о нем.

А Борис Васильев забыт при жизни. Это все люди моей книги. Булат Окуджава с больным разговором о войне, безупречная Белла. Там Битов соседствует с барабанщиком Тарасовым, из Архангельска, "солистом", покорившим весь мир своим искусством. А рядом - рабочая бригада несчастных ребят, которым платили зарплату прокладками и "Вискасом".

РГ: Каждый ваш собеседник находит в книге любимого героя. Для меня это отец Павел Груздев, я тоже у него была.

Рост: Да вы что! А помните у него еще была келейница, которая на всех покрикивала?

Я приехал с Аллой Александровной Казанской, замечательной актрисой, она в этом году, к сожалению, умерла, отец Павел ее любил необыкновенно. Они отдыхали в Борках, пригласили меня, и мы поехали. А у меня как раз новые фотоаппараты, отец Павел облачился. Мы долго и красиво снимались, пока келейница не вышла и не сказала: "О, что это вы тут прямо так форсите?". А потом выяснилось, что у меня пленки в аппарате не было. Он так развеселился, и говорит: "Юрка..." Он же всех так называл - "Юрка, Алка..." "...Ну-ка, давай сними меня как я есть". И раз нам не удалось пофорсить, я снял его - босиком, с ключом, в рубахе, в коротких штанах... Мне встретился другой выдающийся церковный человек - епископ Василий Родзянко. Страшные судьбы: отец Павел - 6 лет в лагере и 5 - в ссылке, владыка Василий - 8 лет отсидел в тюрьме у Тито.

РГ: "Жизнь необыкновенна многогранна, но можно тем, что видишь, обойтись" - строчка из ваших стихов. Иногда кажется, что визуальные впечатления важнее всех рассказов.

Рост: Марк Твен говорил: Я никогда не пишу о загранице, хоть часто там бываю. Чтобы написать о стране, ее нужно впитать. И человека надо впитать. Мы на коже уносим такое знание, запахи, ощущения, ассоциации, память. Это не сравнить с прочитанным об этом в книге. Надо вмешиваться в жизнь. Но очень аккуратно. Ни в коем случае ничего не улучшая.

РГ: Какие встречи были самыми-самыми?

Рост: Встреча с Сахаровым была судьбообразующей. Я его наблюдал 3 года, горжусь, что он в дневнике написал: "Приезжал Рост, у нас сложились хорошие отношения", - он же обычно оценок не давал. Я увидел тихую, спокойную и с моральной точки зрения безупречную жизнь. Мессианства никакого, а цельность была феноменальная.

РГ: Ваши герои - люди из разных времен. Из прожитого ими и вами, какое время вам особенно родственно?

Рост: Многие из моих героев жили в том времени, в котором я не жил. Но я застал Лихачева, Шкловского, Копелева, трубочного мастера Алексея Борисовича Федорова (он еще ХIХ век зацепил). А пока живет человек - живет "его время". Теперь вот думаю: почему я, все время откладывая, не снял Олега Ефремова, Евгения Леонова? Все они были люди не безупречные, раз живые, но - безусловные. Обладавшие безусловным достоинством.

Елена Яковлева

Опубликовано в РГ (Федеральный выпуск) N4743 от 4 сентября 2008 г.

Персоны (1)

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован