27 июня 2003
3467

У России было европейское прошлое. Есть ли у нее европейское будущее?

Историк Александр Янов, русский американец, сумел рассказать нам нечто о нашей российской жизни. Нечто такое, чего большинство жителей России не знает.

Ну что мы после школьных уроков истории можем сказать про Ивана III? Был такой - ясно, что где-то до Ивана IV Грозного, про которого можно вспомнить гораздо больше. Тот, Третий Иван, Казань не покорял. Ливонскую войну не проигрывал, Тверь не громил, купца Калашникова не казнил - не разобрать вообще, для чего он приключился в нашей истории. Разве что самый занудливый зубрила-отличник промямлит что-то про Судебник, но уж точно не скажет, что это такое и почему важно.

Янов - сказал. В книге "Россия: у истоков трагедии. 1462-1584. Заметки о природе и происхождении русской государственности", выпущенной несколько месяцев назад московским издательством "Прогресс-Традиция". Пусть не обманывают читателя даты четырех-пятивековой давности: автор прямо и открыто выводит дискуссию от средневековья к проблемам российской современности, к роковым поворотам двадцатого века и правлению Владимира Путина. В сущности события далеких исторических времен нужны ему прежде всего потому, что к мифологии прошлого апеллируют радетели современной великодержавной "национальной идеи". Янов безжалостно разрушает едва ли не главный их аргумент: ссылку на некую особую идущую из прошлого евразийскую традицию, будто бы предопределяющую и на сегодняшний день особый российский путь. Неевропейский путь - в этом главное.

Не будучи историком, не берусь судить, насколько точна у Янова трактовка исторической роли и деятельности Ивана III. В любом случае эта трактовка заслуживает если не одобрения, то обсуждения. Изложу лишь общий вывод, чтобы ясно было в дальнейшем, о чем речь в книге.

Широко распространенное как в России, так и на Западе представление гласит, будто в основе российской политической традиции лежит исключительно азиатское, ордынское начало. Из этого выводится неизбежность самодержавной, неограниченной власти царя (от Ивана Грозного и Петра до Сталина и Брежнева), примат государственных интересов в ущерб правам личности, развитие централизма в ущерб свободе. В противовес этому Янов доказывает, что в XV веке, когда формировалось Московское государство, в нем происходила в общем равная борьба двух начал: европейского и азиатского. Дед Ивана Грозного был как раз сторонником европейской ориентации.

"Вопреки Большому стереотипу, - пишет Янов, - начинала свой исторический путь Россия в 1480-е вовсе не как наследница чингисханской империи, но как обыкновенное североевропейское государство, мало чем отличавшееся от Дании или Швеции, а в политическом смысле куда более прогрессивное, чем Литва или Пруссия. Во всяком случае, Москва первой в Европе приступила к церковной Реформации (...) и первой же сделала попытку стать конституционной монархией. Это не говоря уже, что оказалась она способна создать в 1550-е вполне европейское местное самоуправление".

Иван III не успел довести свои реформы до конца, и едва ли не решающую роль в этой неудаче сыграло сопротивление церкви, не желавшей расставаться с обширными монастырскими землями. Следующий великий князь, Василий, отказался от продолжения реформ. Они были вновь возобновлены в молодые годы Ивана IV, тогда еще не Грозного. Однако затем в 1565 году не только резко прерваны, но и обращены вспять. Этот поворот сопровождался разгромом не только еще непрочной постройки модернизированного государства, но и фактическим страшным разгромом самой России, бессмысленным избиением ее населения, "людодерством". И все это совершалось руками ее самодержца.

Наследие Грозного за прошедшие четыре с лишним века отнюдь не стало лишь далеким преданием. Оно живет до сих пор в двух ипостасях: как политическая практика, соединявшая самовластье царя с крепостническим рабством для народа, и как идеологическое знамя, как своеобразный тест, обозначающий стратегический выбор политика. Недаром Сталин так любил его, недаром заставил и ученых, и мастеров искусства нарисовать лживый розовый портрет царя-убийцы: Сталин в точности повторил опричный опыт Грозного. Политическая практика, завещанная Грозным, завершилась с крушением августовского путча 1991 года, оставив после себя политическую, экономическую и культурную отсталость, которую Россия еще долго будет изживать. Но жива по сей день идея о будто бы неизбежности, необходимости, полезности опричного централизма ("вертикали власти"?).

Янов подробно исследует "историографический кошмар", который творится уже не одно столетие. Целые поколения историков с самыми громкими именами, от Карамзина до Виппера, с разной степенью изощренности насаждали очень простую в сущности схему: да, в моральном отношении Грозный царь отвратителен, жертвы его правления ужасны, но для России это было необходимо, она в итоге выиграла в своем развитии. В историографии повторяется то же, что повторилось в самой жизни: точно таким же рассуждением ныне оправдывают Сталина. Книга Янова хороша тем, что в ней меньше всего апелляций к морали. Историк показывает, что оправдание Грозного (как и Сталина) ложно и лживо в самой основе: никакой пользы от его "людодерства" не было и быть не могло. Неправда, будто Россия при Грозном, чем-то пожертвовав, в итоге больше выиграла. На самом деле вследствие страшных потерь, причиненных собственным правителем, она только проиграла в своем развитии.

В ходе повествования Янов попутно предлагает ответ на частный, но тем не менее важный вопрос, ставивший в тупик многих историков: что стряслось с царем, начинавшим с прогрессивных реформ? Почему изначальные заботы об укреплении свободы сменились заботами о закрепощении подданных? Иван IV до 1565 года и после - будто два разных человека, два совершенно разных политика. Случившаяся в это самое время смерть первой жены царя справедливо рассматривается как явно слабое объяснение причин такого катастрофического для страны поворота, но более убедительного объяснения историки не находят. Янов предлагает свой ответ: не было на самом деле никакого поворота в биографии этого политика. Прогрессивные реформы в первые годы его царствования осуществлялись его именем, но не его воле - вот и весь секрет. Подлинными реформаторами были фактически правившие страной при молодом царе Сильвестр и Адашев, позднее отставленные и уничтоженные.

И здесь разительное сходство со Сталиным, допускавшим определенные экономические и политические свободы в двадцатые годы: ему просто потребовалось некоторое время, чтобы собраться с силами, укрепить свою власть перед тем, как совершить гибельный для страны "перелом". И у Сталина был свой сторонник альтернативной линии, свой Адашев - это был Николай Бухарин, которому нечто дозволялось, пока он был нужен, однако кончилось все пулей в затылок.

Янов не проводит примитивных параллелей с нашими днями по поводу этого двойного урока истории, но сам жизненный материал заставляет задуматься и без его подсказки: а не возможны ли и в будущем подобные политические кульбиты? Кому и зачем понадобились странный закон о гражданстве, еще более странный закон об экстремизме, подозрительная забота об "экономической самостоятельности" прессы и вся эпопея с "вертикалью власти"? Недаром есть и ныне тьма охотников оправдывать "переломы" прошлого - идет ли речь о шестнадцатом или о двадцатом веке. Такие оправдания не сочиняются спроста, они выдают желание совершить новый перелом. Многозначность этого слова в русском языке их не смущает: тот перелом отношения крестьян к колхозам в 1929 году, который Сталин объявил поворотом к лучшему в жизни страны, означал на деле перелом хребта крестьянства и всего народа - перелом, последствия которого ощутимы и сегодня на каждом шагу.

Чего же теперь должна ждать и желать для себя Россия? Уготован ли ей судьбою очередной "перелом", а если да, то какой, в какую сторону? Янов цитирует неоевразийца В.В.Ильина, утверждающего, что "цивилизационное тело России генетически сложилось в противовес западному христианству". Напоминает слова А.И.Подберезкина, которого именует традиционным националистом: "Россия не может идти ни по одному из путей, приемлемых для других стран и цивилизации". Парадоксальным образом соревнуются с этими патриотами по части отлучения России от Европы западные эксперты школы Тойнби или Пайпса, в симпатиях к России не замеченные. Множится рать сторонников мифологической интерпретации китайской модели: будто бы успех тамошних реформ объясняется отсутствием политического либерализма при наличии либерализма экономического. Все это не так уж ново, но интересно последующее рассуждение Янова:

"Боюсь, однако, что даже этому противоестественному, хотя и привычному уже для нас альянсу суждено поблекнуть перед куда более огорчительным для меня парадоксом. Я имею в виду, что, хотя и по другим мотивам, отвергнут, скорее всего, главные идеи этой книги и мои политические единомышленники, либералы и европеисты. Слишком многие из них склонны поверить после всех провалов и разочарований постсоветского десятилетия раздраженной лермонтовской строке о "стране рабов, стране господ" (...) На самом деле этот либеральный нигилизм, как я его называю, выглядит лишь парафразом идеологов реакции. Те переносят источник всех российских бед в другую пространственную точку (на Запад), перемещая ее по горизонтали. Либеральные нигилисты делают, по сути, то же самое - только перемещая источник зла вниз по вертикали, в другую временную точку (в прошлое). Короче, все, в чем идеологи реакции обвиняют Запад, сваливают либералисты на русскую историческую традицию. Она для них беспросветно угнетательная и самодержавная. От ордынского холопства через столетия крепостничества до рабства у большевиков она неизменно давила свободную мысль и частную собственность. Что, спрашивается, может произрасти на такой бесплодной исторической почве, кроме нового самодержавия?"

По части актуализации историографического исследования Янов совершил невозможное. Начав с Ивана III, нельзя было ближе подойти к хронике времен Владимира Путина. Поднявшись на вершину анализа пятивекового прошлого, нельзя было точнее предвидеть центральный нерв событий будущего, от которых автора отделяли считанные дни. Книга Янова подписана в печать 21 августа 2001 года. Оставалось три недели до американской трагедии 11 сентября, после которой состоялось знаменитое заявление Путина, казалось бы, окончательно подтвердившее западнический выбор Россия. Казалось бы; потому что споры об этом выборе очень скоро разгорелись с новой силой.

Конечно, нельзя ждать от исторического исследования, сколь бы глубоким оно ни было, ответа на все вопросы сегодняшней жизни. В какой-то точке достоинства книги Янова превращаются в ее недостаток. Это происходит именно там, где он пытается корни заблуждений современных политиков вывести исключительно из неверных их представлений о прошлом. Да, многих российских либералов двадцать первого века можно упрекнуть в том, что они выдохлись и забыли самих себя десятилетней давности. Но произошло это, конечно, не оттого, что они вдруг поверили лермонтовской строке или философии Чаадаева, которого также поминает Янов. Чтобы вполне оценить причины усталости реформаторов, нужен анализ не только исторический, но прежде всего экономический, чего от работы Янова, конечно, требовать было бы несправедливо. Но коли зашла речь об огрехах современной политической идеологии, то хотя бы пунктирно обозначить суть проблемы следует.

А проблема в том, что препятствия на пути реформ не ограничиваются инерционностью общественного сознания. Есть еще и препятствия вполне объективные, вполне материальные. К примеру, по самым оптимистическим оценкам, даже сейчас, после длительного периода реформ и структурной перестройки, примерно четверть производств отечественной промышленности не может быть востребована рынком. Либо они дают продукт, который вообще не нужен, либо безнадежно неконкурентоспособны, так что поправить дело можно только их закрытием. Закрыть производство не всегда означает закрыть завод: там могут быть другие производства. Но есть и такие случаи, когда обречено все предприятие. А часть этих предприятий является единственной основой городов или поселков. Таких "моногородов" в России ни много ни мало - почти девять сотен. Если хотя бы десятую часть таких градообразующих предприятий невозможно сохранить - это катастрофа для 90 городов! Без государственной помощи проблему не решить. Между тем государственные расходы необходимо сокращать - без этого не снизить налоги, а без снижения налогов не будет роста производства.

Классический замкнутый круг. Разрывать его? Или ждать годы и годы, пока сам рассосется? В любом случае не все равно, как будут приниматься конкретные решения и как они будут осуществляться: европейским способом или ордынским - а это значит, что логика жизни возвращает нас к проблематике книги Янова.


"Новые известия"
22 июня 2002г.
Отто ЛАЦИС,
"Новые Известия"

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован