Эксклюзив
02 марта 2011
4368

Сборник `Из глубины` 1918 года и формирование пореволюционной идеологии интеллигенции России

Пореволюционные условия, в которых оказалась русская интеллигенция, позволяла большинству ее представителей вести размышления на обыденном уровне. Однако среди известных обществоведов возникла крупномасштабная идея проанализировать революционные события в России в традициях первого сборника об интеллигенции "Вехи".

Судьба второго сборника о русской интеллигенции и ее роли в революциях 1917 г. - "Из глубины" (начальные слова первой строки 129 псалма Давида: "Из глубины воззвах к Тебе, Господи! De profundis clamavi ad te, Domine!") отличалась от своего предшественника. Задуманный в марте 1918 г. П.Б. Струве, он должен был продолжить традицию "Вех" (1909), предсказания которых столь трагично сбывались в это время. Сборник готовился к печати в московской конторе журнала "Русская Мысль" на Сивцевом Вражке и печатался в типографии Кушнерева и К° под названием "Сборник "Русской Мысли"". Идея назвать книгу "Из глубины" принадлежала С.Л. Франку, и сразу была принята П.Б. Струве. Сборник статей о русской революции составили интереснейшие материалы С.А. Аскольдова, Н.А. Бердяева, С.Н. Булгакова, Вяч. Иванова, А.С Изгоева, С.А. Котляковского, В.Н. Муравьева, П.И. Новгородцева, И.А. Покровского, П.Б. Струве, С.Л. Франка. В августе 1918 г. тираж был готов. Однако, атмосфера тотального красного террора, начавшегося сразу после убийства Урицкого и покушения на Ленина, не позволяла и думать о том, чтобы пустить сборник в продажу. К сожалению, некоторые авторы дезинформируют читателей по поводу судьбы данного сборника. Например, М.П. Капустин прямо заявляет, что "Летом 1918 года... выпустили ещё один сборник - "Из глубины", ...впервые изданный в Москве и Петрограде в 1918 г." (1). Свою версию выдвигает волгоградский автор И.Е. Казанин: "Авторы этого сборника написали свои статьи в первой половине 1918 г. Несмотря на то, что из-за противодействия политической цензуры они увидели свет лишь в 1921 г. и по этой причине не могли оказать воздействие на интеллигенцию в период Гражданской войны, изложенные в них идеи свидетельствуют о том, как воспринимали октябрьский переворот авторитетные представители российской интеллигенции" (2). В действительности, весь тираж сборника "Из глубины" 1918 г. пролежал на складе до 1921 г., когда кто-то хотел дать ему ход, однако сборник был тут же изъят из обращения, а большинство авторов высланы из России на печально известном "философском пароходе". Лишь Н.А. Бердяеву удалось вывезти экземпляр сборника, с которого было осуществлено переиздание в парижском издательстве YMKA-Press только в 1967 г., после чего он и стал доступен зарубежному, а затем и отечественному читателю (3). История сборника "Из глубины" как продолжения закрытого в июне 1918 г. журнала "Русская Мысль" в виде Сборника "Русской Мысли" (о чем свидетельствуют сигнатуры листов первого издания), позже переименованного в "Новые Вехи", в "De profundis", а затем получившего название "Из глубины", уже описана (4). Открывала сборник статья С.А. Аскольдова (5) где автор разбирал понятие "кризис": "В сущности, всякий острый исторический кризис, несущий с собою тот или иной "переворот" внутренних государственных отношений, есть революция" (6). Но кризис стремится закончиться новым строем в соответствии с народными идеалами: "Мы будем разуметь под революцией ниспровержение народом того или иного государственного строя. Здесь имеются уже некоторые характерные, общие для процессов этого рода черты. Основной такой чертой является особая психология народных масс, чувствующих себя вершителями своей новой исторической судьбы" (7). В революциях такого типа "новый строй возникает для народа не как внешняя перемена к лучшему или худшему, как бы дарованная судьбой через посредство тех или иных отдельных лиц, а как некий творческий почин и действие, исходящие от всех и каждого" (8). С.А. Аскольдов определяет данный строй как "народное самодержавие": "Этот своеобразный психологический момент некоторого своеобразного "народного самодержавия",- самодержавия, носителями которого являются тысячи и миллионы,- является чем-то весьма важным и роковым для жизни народов. Конечно, можно сказать, что таким распыленным самодержавием является не только революция, как острый процесс переворота, но и всякая стойкая форма народовластия, например, всякая демократическая республика" (9). Но каждый участник революционных действий определяет собственные задачи в данном событии, что приводит к тому, что "в революции, и в тех или иных установившихся уже формах имеет все же далеко не одинаковую психологию не только по остроте переживаний, но даже и по существу, поскольку в установившихся формах событиями начинают управлять именно уже эти сложившиеся формы, сознаваемые каждым-участником как уже некая непреоборимая для него внешность. Но именно в моменты ломки и кризисов стихия народоправства ещё бесформенна" (10). Именно в этот момент "соблазны своеволия" революционная стихия "...есть по преимуществу власть множественности над государственным единством, в какой бы форме оно ни выражалось. В ней именно расплавляются те спайки, которые соединяли множественность элементов в стойкие формы государственности, и расплавляются не под влиянием каких-либо внешних формирующих сил, как это бывает в войнах, а именно под напором внутренних молекулярных сил общественного Целого. Именно в эти моменты множество овладевает целым, заступая место его формального и реального единства" (11). Но именно в подобные моменты "... это освобождение множественности от тяготевшей над нею в данный момент формы единства, формы, иногда искаженной и в том или ином отношении ненормальной, может дать временный расцвет жизнедеятельности целого. Однако вместе с этим расцветом в природу общественного организма внедряется уже неисцелимая склонность к новым овладениям целым со стороны множественности" (12). Поэтому нужно попробовать воспользоваться данным моментом, пока "этот своеобразный динамизм демократического принципа имеет преимущественное выражение и развитие именно в процессе революции и далеко не всегда - в стойких формах государственного народовластия" (13). При этом С.А. Аскольдов подчёркивает: "Эти стойкие формы всегда представляют в той или иной мере лишь обманчивый мираж демократического начала. Откристаллизовавшаяся государственность всегда налагает те или иные оковы на волю народа как множественность воль и незаметно для сознания народа подчиняет его принципу целого и его живого единства" (14). Этим и опасны революционные полосы развития для страны и народа: "Динамика народовластия как действительного овладения государственным целым и его жизнью со стороны составляющей это целое множественности есть некоторое специфическое состояние как бы расплавленности всяческих конструкций, характеризующее именно революционные периоды в жизни народов. Мы утверждаем, что, по основному противоречию этой динамики с высшим религиозным принципом жизни, она всегда носит в себе начало "смерти общественного целого"" (15). Однако, это не означает, что надо полагаться на стихийное развитие событий. Если попытаться направить революцию в правильное русло, то она может даже привести к обновлению организма: "Однако подобно тому, как тяжёлые болезни зачастую преодолеваются и даже иногда ведут к тому или иному обновлению заболевшего организма, так и революционные процессы сменяются возрождением жизни. Собственно духовное обновление приносит всякая болезнь, хотя бы в самой примитивной форме в виде того или иного диетического наущения и устрашающего воздействия на человеческое благоразумие. Но вместе с тем революции, как и тяжелые болезни, несут свои уже неустранимые последствия, и в них общественный организм делает всегда некоторый бесповоротный, хотя, быть может, внешне и незаметный шаг к своему последнему пределу" (17).

Трудно поверить, что подобные глубокие рассуждения были сделаны в момент развёртывания крупномасштабных военных действий на всей российской территории.
Вячеслав Иванов рассматривает революционный процесс через призму изменения языка культуры: "Что же мы видим ныне, в эти дни буйственной слепоты, одержимости и беспамятства? Язык наш свят: его кощунственно оскверняют богомерзким бесивом - неимоверными, бессмысленными, безликими словообразованиями, почти лишь звучаниями, стоящими на границе членораздельной речи, понятными только как перекличка сообщников, как разинское "сарынь на кичку". [...] В обиходе образованных слоёв общества уже давно язык наш растратил то исконное своё достояние, которое Потебня* называл "внутреннею формою слова". Она ссохлась в слове, опустошенном в ядре своём, как сгнивший орех, обратившемся в условный ценовой знак, обеспеченный наличным запасом понятий. Орудие потребностей повседневного обмена понятиями и словесности обыденной, язык наших грамотеев уже не живая дубрава народной речи, а свинцовый набор печатника" (18) В условиях разворачивающейся Гражданской войны в России слово в защиту родного языка казалось представителям интеллигенции особенно важным.

С.А. Котляревский (19) попытался определить причины революционного доктринизма русской интеллигенции, и нашёл их в длительной эмиграции: "Если нужно было искать среду, где вся патология русской интеллигенции раскрывалась бы с исключительной явственностью, этой среды нужно было бы искать в наших эмигрантских колониях с их полной оторванностью от окружающей жизни и народа, как будто бы эти колонии были окружены совсем чуждой им расой, с незнанием даже языка этого народа, с отсутствием интереса к таким очагам общечеловеческой цивилизации, как Париж и Лондон. Гнетущая материальная нужда не возбуждает энергию к исканию выхода, а окончательно как-то ее подрывает. Все время уходило во взаимных упреках, ссорах, в третейских судах, вся умственная жизнь исчерпывалась рассуждениями на программные темы и митингами протеста" (20). Политические лидеры десятилетиями жили вне России, что сказалось и на том, что российские партии оказались поражёнными серьёзными недугами: "Наши революционные партии, так долго пораженные недугами подполья и эмиграции, не могли от них освободиться даже тогда, когда перед ними открывался путь свободной политической деятельности. Так было в 1905-1906 годах, так было в несравненно большей степени и в 1917 году, когда они оказались у влияния и власти" (21). С.А. Котляревский полагает, что самыми вредными последствиями политической пропаганды стали разрушение веры и насаждение своеволия: "<...>На наших глазах произошло величайшее потрясение всех нравственных устоев русского народа, и если вообще мы способны что-нибудь понимать в наших испытаниях, мы должны понять, что эти устои держались сами на более глубоком основании народной веры. Когда она разрушалась и на месте ее насаждались чудовищный культ своеволия и классовой ненависти, этим предопределялась и великая грядущая катастрофа" (22). В этих условиях важная роль принадлежит интеллигенции, которая не должна уходить от нравственных споров, ибо "Если настроение морализирующего субъективизма оказалось жизненно несостоятельным, то не менее несостоятельной окажется всякая попытка культурного класса построить свою жизнь на отказе и уходе от нравственных запросов" (23). Поэтому в ужасающих условиях братоубийственных сражений именно интеллигенция должна продолжать искать живительные источники возрождения Родины: "У неиссякаемых живительных источников должна русская интеллигенция искать восстановления своих сейчас столь жестоко надломленных сил. И тогда, излеченная от своих давних умственных извращений и душевных недугов, она найдет в себе и готовность и способность встать на дело творческого воссоздания России, которая является сейчас, как бы грудою развалин, свидетельствующей о великом содеянном грехе и великой уже понесенной каре <...>" (24).

Другой автор сборника "Из глубины" - В.Н. Муравьёв (25) подчёркивал, что "трагическое положение народа нашего заключалось в том, что народ не может существовать без связи с выделяемыми им постоянно образованными слоями. Они для народа то же, что цветок плодоносный для растения,- необходимый орган, обновляющий его жизнь и двигающий его развитие" (26). При этом русская интеллигенция должна искать ответы на актуальные вопросы не в западных откровениях, а в русской действительности: "Русское интеллигентское миросозерцание в том виде, в каком оно существовало в XIX веке, очень определенно. В него вошла совокупность идей, отражавших все главные течения европейской мысли. Но отличительная черта всего этого миросозерцания заключалась в том, что идеи эти усвоены были со свойственным русской душе максимализмом. Они доводились без колебаний до конца. Из них сделаны были бесстрашно все последние, самые суровые и нелепые выводы. Русские интеллигенты остались русскими людьми, искали в европейских откровениях последнюю религиозную правду. И в каждой идее, в каждой теории старательно, ни перед чем не останавливаясь, ее выводили" (27). П.И. Новгородцев (28)попытался понять причины восприятия русским народом утопий большевиков: "Каждая утопия обещает человечеству устранение общественных противоречий, гармонию личности с обществом, единство жизни; и каждая утопия предполагает, что она знает такое универсальное средство, которое приведет к этому блаженному состоянию всеобщей гармонии и мира. Но именно поэтому каждая утопия представляет собою мечту о всецелом устроении, а вместе с тем и упрощении жизни. Предполагается, что можно найти одно слово, одно средство, одно начало, имеющее некоторый всемогущий и всеисцеляющий смысл, что можно согласно с этим началом устроить жизнь по разуму, освободить ее от противоречий, от разлада, от сложности, свести к единству, к согласию, к гармонической простоте" (29). Но интеллигенция должна разъяснять народу, что попытка реализации утопических планов большевиков является лишь самообольщением: "Предположение о возможности рационального устроения и упрощения жизни скрывает за собой и другое, ещё далее и глубже идущее предположение: что зло и страдание могут быть побеждены разумом человеческим в совершенной общественности, что они связаны лишь с несовершенством учреждений и с неразумием отношений. Космологическую проблему зла и страдания здесь хотят решить в терминах социологических, зло мировое победить устроением социальных отношений. Но если борьба с общественным злом есть величайшая задача государственного строительства, то опыт всецелого и немедленного искоренения этого зла, представляя собою самообольщение человеческого ума, оказывается злом еще худшим и приводит к бедствиям ещё более тяжким и невыносимым" (30).

И.А. Покровский (31) писал о том, что демократия в 1917 г. ослабила силу закона: "Власть же демократическая, выборная совершенно лишена подобной иррациональной поддержки; вся она должна опираться исключительно на рациональные мотивы и прежде всего на гражданское сознание необходимости порядка и власти вообще. Эти же рациональные мотивы далеко не всегда оказываются равными по силе прежним, и неудивительно поэтому, если современные социологи отмечают, что демократизация государства приводит сплошь и рядом к ослаблению психологического влияния власти и психологической силы закона. Ибо кто наделяет людей властью, кто издает законы? Наши же представители, т. е. в конечном счете мы сами" (32). А в новой пореволюционной обстановке народ понять свои истинные интересы: "Весь вопрос заключался в том, сумеет ли наш народ сразу и быстро, в необыкновенно трудной обстановке, в деле порядка и повиновения перейти от иррациональной основы к рациональной, сумеет ли он уловить свои подлинные национальные интересы и водворить в своих рядах надлежащую дисциплину. Мы знаем, что история не была к нему в этом отношении добра,- она не дала ему постепенной и достаточной подготовки: умственная темнота и политическая невоспитанность народных масс ни для кого не составляли секрета. Если можно было на что надеяться, так только на здоровый инстинкт народа, да... на разумное руководительство им со стороны интеллигенции. Как же повела себя эта последняя?" (33).

Отсюда делается вывод о необходимости активного участия интеллигенции в деле воспитания народа.
Автор подчёркивает, что интеллигенция должна почувствовать и осознать свою ответственность перед народом и страной: "Интеллигенция должна, прежде всего, сознать и почувствовать всю ответственность за каждое слово, с которым она идет к народу. Не буду говорить о необходимости безусловной честности и искренности в проповедывании своих идей; но и при этом условии мы должны помнить, что сплошь и рядом высказанная мысль вызывает в коллективной психологии масс совсем иные эффекты, чем те, которые вытекали бы из объективного содержания самой этой мысли. Всякое умственное общение есть двухсторонний процесс, зависящий от свойств и особенностей психического аппарата обеих сторон, и если мы хотим добиться правильного понимания нашей мысли, мы должны считаться с особенностями аппарата воспринимающего. В противном случае могут получиться самые прискорбные побочные психологические рефлексы и ужасающие искажения, как это случилось ныне с такими понятиями, как демократия, социализм, буржуазия и т. д. Мы должны помнить вообще, что коллективная психология есть нечто в высшей степени сложное, полное явлений иррациональных и капризных: иной раз легко вызвать в ней бурю, но трудно эту бурю потом утишить" (34).

"Однако, первое, что должна сделать наша интеллигенция, - убеждён И.А. Покровский, - это честно и тщательно пересмотреть свой собственный багаж. Она должна признаться, что в нынешних тяжелых испытаниях она оказалась несостоятельной даже с точки зрения своей интеллигентности, т.е. с точки зрения своих знаний и своего понимания. Она оказалась полузнающей, а иногда и вовсе незнающей того, за разрешение чего она так смело бралась. Надо, таким образом, прежде, нежели учить других, тщательнее поучиться самим" (35). Другой автор сборника Г.Б. Струве (36) размышляет об историческом смысле русской революции и национальных задачах интеллигенции. По его мнению, "Русская революция оказалась национальным банкротством и мировым позором - таков непререкаемый морально-политический итог пережитых нами с февраля 1917 года событий" (37). Он обозначает русскую революцию как "величайшее во всех отношениях падение нашего народа", которое "имеет первостепенное значение для всего его будущего" (28). Струве объяснял это следующим образом: "Торжество социализма или коммунизма оказалось в России разрушением государственности и экономической культуры, разгулом погромных страстей, в конце концов, поставившим десятки миллионов населения перед угрозой голодной смерти. В том, что произошло, характерно и существенно своеобразное сочетание, с одной стороны, безмерной рационалистической гордыни ничтожной кучки вожаков, с другой - разнузданных инстинктов и вожделений неопределенного множества людей, масс. Таково реальное воплощение в жизни проповеди революционного социализма, опирающегося на идею классовой борьбы. Вожаки мыслят себе организацию общества согласно идеалам коммунизма как цель, разрыв существующих духовных связей и разрушение унаследованных общественных отношений и учреждений - как средство. Массы же не приемлют, не понимают и не могут понять конструктивной цели социализма, но зато жадно воспринимают и с увлечением применяют разрушительное средство" (29). При этом, по мнению Струве, идеи социализма не воспринимались русскими массами: "Поэтому идея социализма как организации хозяйственной жизни - безразлично, правильна или неправильна эта идея, - вовсе не воспринимается русскими массами; социализм (или коммунизм) мыслится ими только либо как раздел наличного имущества, либо как получение достаточного и равного пайка с наименьшей затратой труда, с минимумом обязательств. Раздел наличного имущества, равномерный или неравномерный, с признанием или непризнанием права собственности, во всяком случае ничего общего с социализмом как идеей организации хозяйственной жизни не имеет и есть не конструктивно-социалистическая, а отрицательно-индивидуалистическая манипуляция, простое перераспределение или перемещение благ или собственности из одних рук в другие" (30).
Поэтому произошла не победа идей социализма, а лишь к власти пришла кучка доктринёров: "Таким образом, социализм как идея строительства планомерной организации хозяйства явился в русской жизни рационалистическим построением ничтожной кучки доктринеров-вожаков, поднятых волной народных страстей и вожделений, но бессильных ею управлять. Социализм же, как идея раздела или передела имуществ, означая конкретно уничтожение множества капитальных ценностей, упирается в пассивное потребление, или расточение, "проедание" благ, за которым не видится ничего, кроме голода и борьбы голодных людей из-за скудного и непрерывно скудеющего запаса благ" (31). В этих условиях нужна выработка новой идеи-страсти, которая сможет увлечь за собой массы и преобразовать Россию: "Конечно, судьбы народов движутся и решаются не рассуждениями. Они определяются стремлениями, в основе которых лежат чувства и страсти. Но всякие такие стремления выливаются в идеи, в них формулируются. Явиться могучей движущей и творческой силой исторического процесса страсть может, только заострившись до идеи, а идея должна, в свою очередь, воплотиться в страсть... Для того, чтобы создать такую идею-страсть, которая призвана покорить себе наши чувства и волю, заразить нас до восторга и самозабвения,- мы должны сперва измерить всю глубину того падения, в котором мы оказались, мы должны прочувствовать и продумать наше унижение сполна и до конца. Это - важная очистительная работа самопознания. Отрицательного самопознания, смешанного из раздумья, покаяния и негодования, недостаточно, однако, для возрождения нации. Необходимы ясные положительные идеи и превращение этих идей в могучие творческие страсти" (32). Основополагающая мысль о необходимости поиска в пореволюционной России "идеи-страсти" изначально могла показаться утопичной в условиях развёртывания крупномасштабной Гражданской войны в России, однако последующие события показали, что пореволюционное мышление уже делало реальные шаги в конкретном направлении.

Об этом свидетельствует и статья следующего автора сборника С.Л. Франка (33) Первоначально он также размышляет о влиянии социалистических идей на Россию: "Более глубокое определение источника зла, погубившего Россию, приходится отметить в лице нарастающего сознания гибельности социалистической идеи, захватившей широкие круги русской интеллигенции и просочившейся могучими струями в народные массы" (34). Однако, по его мнению, в России произошло значительное упрощение социалистических идей: "У нас же, при отсутствии всяких внешних и внутренних преград и чужеродных примесей, при нашей склонности к логическому упрощению идей и прямолинейному выявлению их действенного существа, социализм в своем чистом виде разросся пышным махровым цветом и в изобилии принес свои ядовитые плоды" (35). А это позволила иначе, чем в Европе определить смысл "научного социализма", который в России "...содержал непримирённую двойственность между разрушительным, бунтарским отрицанием культурно-социальных связей европейского общества и широко-терпимым, по существу консервативным, научно-эволюционным отношением к этим связям" (36). Поэтому "У нас же, где социализм действительно победил все противодействия и стал господствующим политическим умонастроением интеллигенции и народных масс, его торжество с неизбежностью привело к крушению государства и к разрушению социальных связей и культурных сил, на которых зиждется государственность" (37). Важность подобной трансформации идей социализма для России заключается в том, что народ здесь иначе воспринимает социализм: "русские народные массы совсем не подготовлены к восприятию социализма и по духу своему не социалистичны. Конечно, наши рабочие стремились не к социализму, а просто к привольной жизни, к безмерному увеличению своих доходов и возможному сокращению труда; наши солдаты отказались воевать не из идеи интернационализма, а просто как усталые люди, чуждые идеи государственного долга и помышлявшие не о родине и государстве, а лишь о своей деревне, которая далеко и до которой "немец не дойдет"; и в особенности столь неожиданно обращенные в "эсэров" крестьяне делили землю не из веры в правду социализма, а одержимые яростной корыстью собственников. Все это фактически бесспорно, но сила этого указания погашается более глубоким уяснением самого морально-психологического существа социализма. Ибо эта внутренняя ложь, это несоответствие между величием идей и грубостью прикрываемых ими реальных мотивов, столь драматически, с карикатурной резкостью обнаружившееся в наших условиях, с необходимостью вытекает из самого существа социализма. Революционный социализм, утверждающий возможность установления правды и счастья на земле механическим путем политического переворота и насильственной "диктатуры",- социализм, основанный на учении о верховенстве хозяйственных интересов и о классовой борьбе, усматривающий в корыстолюбии высших классов единственный источник всяческого зла, а в таком же по существу корыстолюбии низших классов - священную силу, творящую добро и правду,- этот социализм несет в себе имманентную необходимость универсального общественного лицемерия, освящения низменно-корыстных мотивов моральным пафосом благородства и бескорыстия. И потому и здесь не следует умалять значения чисто идейного и сверхиндивидуального начала: нас погубили не просто низкие, земные, эгоистические страсти народных масс, ибо эти страсти присущи при всяких условиях большинству людей и все же сдерживаются противодействием сил религиозного, морального и культурно-общественного порядка; нас погубило именно разнуздание этих страстей через прививку идейного яда социализма, искусственное накаление их до степени фанатической исступленности и одержимости и искусственная морально-правовая атмосфера, дававшая им свободу и безнаказанность. Неприкрытое, голое зло грубых вожделений никогда не может стать могущественной исторической силой; такой силой оно становится лишь, когда начинает соблазнять людей лживым обличием добра и бескорыстной идеи" (38).

Однако подобное народное заблуждение народа в истинных ценностях социализма несёт в себе возможность перевести массы на рельсы новой идеологии, очистив неверную трактовку революционного социализма массовым покаянием самопознания, что может вывести на путь спасения Родины. "Не подлежит, таким образом, сомнению, что революционный социализм, в своей чистой, ничем не смягченной и не нейтрализованной эссенции, оказался для нас ядом, который, будучи впитан народным организмом, неспособным выделить из себя соответствующих противоядий, привел к смертельному заболеванию, к гангренозному разложению мозга и сердца русского государства. Полное осознание этого факта есть существенный, необходимый момент того покаянного самопознания, вне которого нам нет спасения", - заключает Франк.

Принципиальное значение для понимания основополагающих идей сборника имеет статья А.С. Изгое (39), который размышляет о роли интеллигенции в будущем страны. "Поняла ли русская интеллигенция весь грозный смысл переживаемых событий? Извлекла ли она необходимые уроки? В нынешней обстановке, когда стихийным разливом смыты все постройки и нет еще физической возможности браться за созидание новых, трудно дать точный, объективный ответ на этот вопрос. Но, читая то, что пишется, прислушиваясь к тому, что говорится в интеллигентских кругах, начинаешь иногда приходить в отчаяние. "Они ничего не забыли и ничему не научились". Но если так, если умственный багаж русской интеллигенции и после 1917-1918 гг. останется тот же самый, то ясно, что, даже спасшись теперь, государственный корабль, управляемый такими кормчими, вдребезги разобьется при третьем ударе. Основная причина нынешнего нашего беспримерного государственного разгрома в том, что интеллигенция совершенно не понимала ни природы человека и силы движущих им мотивов, ни природы общества и государства и условий, необходимых для их укрепления и развития. О человеке, об обществе и государстве наша интеллигенция составила себе фантастические, лживые и ложные представления. Она пользовалась ими как орудиями борьбы с самодержавием. Пока самодержавная власть была сильна, эта борьба происходила на поверхности, не проникая в толщу народа. Но монархическая власть, внутренне оторвавшаяся от народа и покоившаяся на узком фундаменте нескольких тысяч дворян-землевладельцев, не способна была выдержать тяжести величайшей в истории войны. Монархия рухнула с поразительной быстротой. Русская интеллигенция в лице ее политических партий вынуждена была немедленно из оппозиции перестроиться в органы власти. Тут-то ее и постигло банкротство, заставившее забыть даже провал монархии. Все главные политические, социально-экономические и психологические идеи, в которых столетие воспитывалась русская интеллигенция, оказались ложными и гибельными для народа. В роли критиков выступили не те или иные литераторы, а сама жизнь. Нет высшего авторитета. На критику жизни нет апелляции. Большевики и их господство и воплотили в себе всю эту критику жизни. Напрасно интеллигенция пытается спасти себя отводом, будто она не отвечает за большевиков. Нет, она отвечает за все их действия и мысли. Большевики лишь последовательно осуществили все то, что говорили и к чему толкали другие" (40).

А теперь, после прихода к власти большевиков, "Для будущности России важно, чтобы социалистической и радикальной интеллигенции не дано было возможности переложить на одних большевиков идейную ответственность за крах всей системы идей. Само собой разумеется, речь идет не об уголовной ответственности. Но в области идей должно быть твердо установлено, что между большевизмом и всеми леворадикальными и социалистическими течениями русской мысли существует тесная, неразрывная связь. Одно влечет за собой другое. Русские социалисты, очутясь у власти, или должны были оставаться простыми, ничего не делающими для осуществления своих идей болтунами, или проделать от а до ижицы все, что проделали большевики. Когда большевики на этом настаивают, они неопровержимы. Это оказалось истиной в 1917- 1918 гг. Это истинно и для будущего" (41).

А.С. Изгоев полагает, что через уроки большевизма можно создать в пореволюционной России "из всего ценного и жизненного" здоровое начало для возрождения России: "Нас может интересовать лишь общественно-политическая сторона дела. С этой стороны большевики в сравнении с другими русскими социалистами должны быть поставлены на значительно высшую ступень. Эти люди имели, наконец, мужество осуществить свои идеи в жизни. Они показали социализм в осуществлении. Иным он быть не мог. Иных результатов ждать от него нельзя. Урок получился страшный, но, быть может, иного пути к нашему оздоровлению не было. Теперь мы должны уметь отличить в социализме то здоровое, что в нём есть, от утопических фантазий, столь гибельных для государства и народа. Социальные реформы в направлении постепенного обобществления созревших для этого производственных сил национального государства, демократическая гуманность, перешедшая к социализму от христианства,- вот и всё, что есть в социализме ценного и жизненного" (42). Стержневой и определяющей в сборнике "Из глубины" является глубокая аналитическая статья Н.А. Бердяева (43). Основной смысл данного сочинения был всесторонне проанализирован М.А. Колеровым, что позволило придти к выводу, что "в отраженной в правке полугодовой эволюции Бердяева состоял в формулировании впоследствии широко известной концепции "пореволюционности" (то есть транс-революционности) как пути духовного преодоления крайностей большевизма и социалистического по своей сути синтеза либеральных завоеваний предреволюционной России с реальностью большевистского порядка, которую, по мысли Бердяева, призвана была унаследовать будущая, небольшевистская Россия. К этой идее синтеза генетически были близки все крупнейшие идейные течения русской мысли после 1917 года - и национал-большевизм, и евразийство, и сменовеховство, и либерально-консервативная теория и практика белого движения (П.Б. Струве, П.И. Новгородцев, А.В. Карташёв, П.Н. Врангель)" (44). Вслед за А.С. Изгоевым Н.А. Бердяев утверждал, что большевизм есть лишь "социализм, доведенный до конца, до предела" (45).

Бердяев счёл необходимым уточнить: "Пореволюционная, в глубоком духовном смысле реакционная мысль должна вступить на новый, творческий путь, она-то и будет "положительным завоеванием" революции" (46). Таким образом, в Бердяеве произошла смена "страстного духовного противления торжествовавшей коммунистической революции" (что нашло свое высшее выражение в написанной летом 1918-го "Философии неравенства") на идею духовного снятия и преодоления революции (составившую ядро будущего отношения Бердяева к революции) (47).

В этом смысле примечательна правка, внесенная в заключительную главку статьи, равно дистанцирующая философа и от большевиков, и от их противников. К словам "новая Россия (...) не будет такой, какой представляют ее себе деятели и идеологи революции", Бердяев прибавляет: "но и не такой, какой представляют себе многие деятели и идеологи контрреволюции" (48). По сути дела - это основа большинства будущих идей "пореволюционеров".

В свете приводимых данных, считает М.А. Колеров, названную перемену следует датировать не так, как это принято, - зыбким временем около высылки 1922 г., то есть якобы под воздействием опыта подсоветской жизни, - а периодом с июля по октябрь 1918 г., то есть фактически до опыта подсоветской жизни, исходя из представлений Бердяева о ней. Несмотря на то, что в публицистическом отношении авторская правка заметно усиливала критику большевистского режима, критика эта отступала перед заметным охлаждением бердяевского антикоммунизма как позиции активного, практического сопротивления злу в пользу его духовного преодоления (49). Таким образом, на изменение позиции Бердяева в отношении к большевистскому режиму не повлияли ни будущий НЭП, ни порыв масс к культуре, ни воссозданная руками большевиков централизованная, псевдоимперская государственность, традиционно называемые среди опытных, исторических причин появления разного рода "синтетических", компромиссных по отношению к большевизму течений (национал-большевизм, евразийство, сменовеховство). Позиция Бердяева переменилась летом -осенью 1918 г., в эпоху террора и предельной анархии, когда ни о внятной экономической политике, ни о государственности, ни даже о сколько-нибудь централизованной власти большевиков нельзя было и думать, - то есть переменилась, исходя из не-исторической, а из - антиисторической, чисто умозрительной интуиции мыслителя. Одним словом, в этом, новом для науки, обстоятельстве генезиса бердяевской "пореволюционности" обнаруживаются не только анархические инстинкты мыслителя, но и не проясненные ещё в полной мере глубины действительной внеисторичности бердяевского сознания, при всей его широко известной зависимости именно от исторических (политических, публицистических, личностных) обстоятельств и формулировок. Неслучайно авторская правка, направленная на придание тексту большей идейной чистоты, затронула и чисто исторические обстоятельства 1917 - 1918 гг., ссылки на которые Бердяев истребил с методической аккуратностью . В результате появилась обобщающая мысль ведущих мыслителей России 1918 г. о необходимости выработки новой пореволюционной идеи: "Русским людям, плененным духовно революционным максимализмом, свойственны переживания, очень родственные иудейской апокалиптике, той апокалиптике, которая была преодолена и побеждена апостолом Павлом и Христианской Церковью. Победа над этой иудейской апокалиптикой и сделала христианство всемирно-исторической силой. Русская апокалиптика заключает в себе величайшие опасности и соблазны, она может направить всю энергию русского народа по ложному пути, она может помешать русскому народу выполнить его призвание в мире, она может сделать русский народ народом неисторическим. Революционная апокалиптика отвращает русских людей от реальностей и повергает их в царство призраков. Освобождение от этой ложной и нездоровой апокалиптики не означает истребления всякого апокалиптического сознания. В русской апокалиптичности скрыты и положительные возможности. В русской революции изживаются русские грехи и русские соблазны, то, что открывалось великим русским писателям. Но великие грехи и грехи великие соблазны могут быть лишь у великого по своим возможностям народа. Негатив есть карикатура на позитив. Русский народ низко пал, но в нём скрыты великие возможности и ему могут раскрыться великие дали. Идея народа, замысел Божий о нем остается и после того, как народ пал, изменил своей цели и подверг свое национальное и государственное достоинство величайшим унижениям. Меньшинство может остаться верно положительной и творческой идее народа. Но путь к возрождению лежит через покаяние, через сознание своих грехов, через очищение духа народного от духов бесовских. Вину свою должны признать все. И, прежде всего, необходимо начать различать духов. Старая Россия, в которой было много зла и уродства, но также и много добра и красоты, умирает. Новая Россия, рождающаяся в смертных муках, еще загадочна. Она не будет такой, какой представляют ее себе деятели и идеологи революции, но и не такой, какой представляют себе многие деятели и идеологи контрреволюции" (50).

Идеи пореволюционости станут основой многих поисков в первое пореволюционное 10-летие.
_________________________________________________________________________________
1. Капустин М.П. Судьба интеллигенции - судьба России. (О духовных "вехах" российской истории) // Из глубины: Сборник статей о русской революции. - М.: Новости, 1991. - С. 328, 342.

2. Казанин И.Е. Забытое будущее: Советская власть и российская интеллигенция в первое послеоктябрьское десятилетие. - Волгоград: Издательство ВолгГУ, 2001. - С. 58.

3. Вехи. Из глубины. Приложение к журналу "Вопросы философии". - М.: Правда. 1991.

4. Колеров М.А., Плотников Н.С. Примечания // Вехи; Из глубины. Сб. - М., 1991. - С. 555; Новые сведения по истории сборника см.: Колеров М.А. "Новые Вехи": к истории "веховской" мифологии // Вопросы философии. - М., 1995. - N 8. - С. 145.

5. Аскольдов Сергей Алексеевич (наст. фамилия - Алексеев) (1870 - 1945) - философ, внебрачный сын философа А.А. Козлова. По окончании естественного факультета Московского университета работал экспертом по химии в Департаменте таможенных пошлин и акциза. В 1902 г. один из авторов сборника "Проблемы идеализма". С 1908 г. член петербургского Религиозно-философского общества. В 1914 г. защитил магистерскую диссертацию по философии "Мысль и действительность". С 1917 г. профессор Петроградского университета. В 1918 - 1920 гг. жил в Казани. По возвращении в Петроград активно включился в работу философского общества при университете, сотрудничал в журнале "Мысль" (1922), альманахе "Литературная мысль" (1922 - 1925), участвовал в сборниках "Достоевский" (1922 - 1925). Основал тайное религиозно-философское общество, получившее в 1926 г. название "Братство Серафима Саровского". Преподавал химическую технологию в Ленинградском политехническом институте. В 1928 г. сослан в Коми автономную область. В 1935 г. получил разрешение поселиться в Новгороде. С немецкой оккупацией Новгорода принял участие в антимарксистской и антикоммунистической пропаганде. Умер в мае 1945 г. в Потсдаме (его семья всю войну прожила в Ленинграде). Философские интересы Аскольдова лежали в области теории познания. В своей главной книге "Мысль и действительность" он критикует учение Шуппе, неокантианцев, Гуссерля и Н.О. Лосского, развивая учение о чистом опыте как чистом доструктурном качественном основании познания, которое само непознаваемо и доступно лишь алогической формулировке. В этом Аскольдов старался найти примирение между спиритуализмом и наивно-реалистическим принятием действительности. 16 апреля 1918 г. С. А. Аскольдов писал из Казани (куда он переехал из Петрограда) Вяч. Иванову в Москву: "Дорогой Вячеслав Иванович! Ваше пожелание написать статью в 3-недельный срок исполнить не смог... Но я все же сегодня закончил статью листа в 2-2 1/2 и надо только ее переписать, на что потребуется дней пять, т. к. мне же это и придется проделывать. Рискованно посылать по почте, но я все же не имею иного способа Вам переслать. Имейте в виду, что пошлю Вам статью, не надписывая ее заглавия, так как это может заинтересовать с точки зрения политической цензуры, а цензоров теперь, конечно, не меньше, чем при старом режиме. А потому и прошу уже Вас по получении статьи надписать заголовок: "Религиозный смысл русской революции" (ОР ГБЛ, ф. 109, оп. 1, карт. И, ед. хр. 19, л. 7-7 об). И через неделю: "С перепиской у меня дело задержалось... Надеюсь, что в Вербную субботу отправлю Вам рукопись; все равно ведь до Пасхи уже к набору не приступят. Жена написала, что Вы выразили готовность взять на себя корректуру" (там же, л. 6). Жена С.А. Аскольдова - Е.А. Алексеева-Аскольдова - в описываемое время работала в Наркомате путей сообщения в Москве (ОР ГБЛ, ф. 25, оп. 1, папка 8, ед. хр. 6); 9 июня 1918 г. она присутствовала на рукоположении С.Н. Булгакова в сан. (Булгаков С. Н. Автобиографические заметки. - Париж, 1946. - С. 41-42). В письме от 24 апреля Аскольдов сообщил об отсылке статьи и напомнил Вяч. Иванову о надписании заголовка и корректуре (ОР ГБЛ, ф. 109, оп. 1, карт. 11, ед. хр. 19, л. 9). Почтовый штемпель на конверте указывает, что письмо отправлено из Казани 30 апреля. Поэтому, видимо, Вяч. Иванов по его получении 8 мая принял 29 апреля за день окончания работы над статьей, что и отразила её датировка в сборнике.

6. Из глубины: Сборник статей о русской революции. - М.: Новости, 1991. - С. 9.

7. Там же, с. 9.
8. Там же.
9. Там же, с. 10.
10. Там же.
11. Там же.
12. Там же, с. 11.
13.Там же.
14. Там же.
15. Там же, с. 12.
16. Там же.

* Потебня Александр Афанасьевич (1835-1891) - филолог, этнограф. Вслед за В. Гумбольдтом развивал идею "внутренней формы" слова.

17. Из глубины: Сборник статей о русской революции. - М.: Новости, 1991. - С. 157.

18. Котляревский Сергей Андреевич (1873-1939)- историк, правовед, общественный деятель. Окончил историко-филологический факультет Московского университета, защитил магистерскую диссертацию ("Францисканский орден и римская курия в XIII - XIV вв.", 1901), затем докторскую ("Ламенне и новейший католицизм", 1904) и занял место приват-доцента кафедры всеобщей истории. В начале 1900-х гг. член либеральных организаций "Беседа", "Союз земцев-конституционалистов". Участник совещаний и съездов "Союза Освобождения" в России и Германии, член его Совета (1902- 1905). В мае 1902 г. в составе земской делегации посетил в Германии П. Б. Струве, после чего стал сотрудничать в журнале "Освобождение" (по 1905 г.). Избирался земским гласным Балашовского уезда и Саратовской губернии. Член ЦК кадетской партии с момента ее основания. Сотрудник "Полярной Звезды" (1905 - 1906) и "Русской Мысли" (1907 - 1918)., выходивших под редакцией Струве. Депутат I Государственной Думы от Саратовской губернии (1906). В июне 1906 г. присутствовал при составлении Выборгского воззвания депутатов Думы, выступил против его принятия, но предстал перед судом и был приговорен к трехмесячному заключению, закрывшему ему путь к избранию в последующие составы парламента. Тем не менее, продолжал участвовать в формировании думской политики кадетов, вошел в их делегацию для переговоров с П.А. Столыпиным в апреле 1907 г. Сдал экстерном экзамены за юридический факультет и защитил в Московском университете магистерскую ("Конституционное право, Опыт политико-морфологического обзора", 1907) и. докторскую ("Правовое государство и внешняя политика", 1909) диссертации, получив звание профессора государственного права. Одновременно в качестве приват-доцента читал лекции по истории Франции и международных отношений XVIII-XIX вв. на Высших женских курсах в Москве (1908 - 1917). В годы Первой мировой войны участвовал в пропагандистской работе и в организации снабжения армии во Всероссийском Союзе Городов и Земском Союзе. В 1915 г. поддержал планы захвата Проливов, получившие ранее "либерально-национальное" обоснование у Струве и поставленные в ходе войны на повестку дня царским правительством. В мае - июне 1917 гг. член-учредитель "Лиги русской культуры". Тогда же включен в состав комиссии Временного правительства по выработке закона об Учредительном Собрании, С 1918 г. член ряда подпольных организаций. В феврале 1920 г. привлекался по делу "Тактического центра". По поручению следователя Особого отдела ВЧК составил записку по истории "Тактического центра" и приговорен к условному заключению на 5 лет. "Выйдя из суда на свободу, заявив на суде о своем ,,положительном отношении" к власти и сделавшись юрисконсультом комиссариата юстиции, Котляревский продолжал выступать с докладами в Вольной Академии Духовной Культуры наряду с Бердяевым, Франком и другими, выступал и с церковными проповедями о христианской морали, участвовал в литературных сборниках" (Мельгунов С. П. Суд истории над интеллигенцией // На чужой стороне. - Берлин; Прага, 1923. Вып. III. - С.158). Работал в Институте советского права, журнале "Советское право". Автор многочисленных работ по советскому финансовому праву, местному хозяйству, международным отношениям. Соч.: Юридические предпосылки русских основных законов. - М,, 1912; Власть и право: Проблема правового государства. - М., 1915; Война и демократия. - Пг., 1917; Австро-Венгрия в годы мировой войны. - М., 1922; СССР и союзные республики. - М., 1924.

19. Из глубины: Сборник статей о русской революции. - М.: Новости, 1991. - С. 205.

20. Там же, с. 206.

21. Там же, с. 212.

22. Там же.

23. Там же.

24. Муравьев Валериан Николаевич (?-1932) - публицист. В 1905 г. окончил Александровский лицей, в котором редактировал "Лицейский журнал". В 1910-е гг. сотрудник "Русской Мысли" и "Русской свободы". В 1912 г. поддержал выдвинутую Струве концепцию "Великой России". В 1917 г. член-учредитель "Лиги русской культуры", начальник политического кабинета в МИДе Временного правительства. В 1918 г. член подпольного "Национального центра". В 1918- 1922 гг. участвовал в работе Вольной Академии Духовной Культуры. В 1920 г. привлекался по делу "Тактического центра". Умер в ссылке. Соч.: Мелкая единица самоуправления в русском законодательстве. - Новгород, 1912; Четвертая Дума и наше великодержавное будущее. - Спб., 1912; Овладение временем как основная задача организации труда. - М., 1924.

25. Из глубины: Сборник статей о русской революции. - М.: Новости, 1991. - С. 223.

26. Там же, с. 225.

27. Новгородцев Павел Иванович (1866 - 1924) - правовед, философ, общественный деятель. Окончил юридический факультет Московского университета (1888), где был оставлен для подготовки к преподаванию. Находился в научной командировке в Берлине и Париже. С 1894 г. приват-доцент, с 1897 г. магистр права (диссертация: "Историческая школа юристов, ее происхождение и судьба. Опыт характеристики основ школы Савиньи в их последовательном развитии"). С 1898 г. читал курс истории философии права. В 1902 г. составитель и участник сборника "Проблемы идеализма". В 1903 г. защитил в Петербургском университете докторскую диссертацию "Кант и Гегель в их учениях о праве и государстве", избран экстраординарным профессором юридического факультета Московского университета по кафедре энциклопедии права. Одновременно преподавал на Высших женских курсах, сотрудничал в журнале "Вопросы философии и психологии". С 1904 г. член Совета "Союза Освобождения", с 1905 г. член кадетской партии. Депутат I Государственной Думы от Екатеринославской губернии. За участие в Выборгском воззвании был заключен в тюрьму (1906). В 1906 - 1918 гг. ректор Московского коммерческого института, отказался от профессуры в университете, читая лекции в качестве приват-доцента. В 1911 г., протестуя против политики министра просвещения Л.А. Кассо, покинул университет. В годы Первой мировой войны работал во Всероссийском Союзе Городов, был московским уполномоченным Особого совещания по топливу. В 1917 г. вновь стал профессором университета; избран в ЦК кадетской партии. Член-учредитель "Лиги русской культуры", ее Временного комитета в Москве. В 1918 г. Новгородцев был одним из руководителей подпольных центров в Москве. В конце 1918 г. переехал в расположение белых армий, где в 1919 г. проводил кадетские конференции в Екатеринодаре и Харькове. По болезни выехал за границу, работал в газете "Руль" (Берлин, 1920). В 1921 г. вернулся в Крым, занятый войсками П.Н. Врангеля. Зимой 1921 - 1922 гг. читал лекции в Ахейской технической школе. Основатель и декан Русского юридического института (факультета) в Пражском университете. П.И. Новгородцев - признанный глава идеалистической школы в русской философии права (И.А. Ильин, Б.П. Вышеславцев и др.). Через критику историзма и релятивизма в философии права он пришел к необходимости нового обоснования идеи естественного права (см.: Новгородцев П.И. Нравственный идеализм в философии права // Проблемы идеализма. - СПб., 1902). Подлинной основой этой идеи для него является этика, конституирующее начало которой - "абсолютная ценность". Философия права, по Новгородцеву, опирается на метафизику, раскрывающую смысл ценностей, и указывает на возможность их осуществления. Развивая этическое учение Канта и полагая, что центром и целью нравственного мира является личность, которая не может быть принесена в жертву обществу, он, однако, считал необходимым дополнить идею этической автономии (обоснованной Кантом) идеей правового государства и историческим подходом (нашедшим воплощение в гегелевской философии права). В результате правовой и нравственный идеал, созданный Новгородцевым, соединял в высшем синтезе личное и общественное начала, раскрывал связь личности с общественным целым, сутью которого является конкретное взаимодействие индивидуальностей. Утверждение абсолютности этого идеала сочеталось у Новгородцева с критикой "утопий земного рая" (консервативных, либеральных, социалистических), абсолютизирующих относительные формы социальной жизни. Оставаясь всегда регулятивным, абсолютный идеал не может быть осуществлен полностью и окончательно, ибо процесс социально-нравственного совершенствования бесконечен. В последние годы жизни Новгородцев сосредоточил внимание на религиозном обосновании свободы и права, стремился синтезировать западническую идею правового устроения социальной жизни с православной тенденцией внутреннего преобразования личности. Соч.: Кризис современного правосознания. - М., 1909; Политические идеалы древнего и нового мира. Об общественном Идеале. - М., 1917; Вып. I. О праве на существование. - СПб.; М., 1911 (совместно с И.А. Покровским). Политические идеалы древнего и нового мира. - М., 1913-1914. Вып. I - II. Существо русского православного сознания // Православие и культура. - Берлин, 1923.

28. Из глубины: Сборник статей о русской революции. - М.: Новости, 1991. - С. 255.

29. Там же, с. 256.

30. Покровский Иосиф Алексеевич (1868 - 1920) - правовед. В 1896 - 1904 гг. читал лекции по римскому праву в Университете св. Владимира в Киеве. С ?904 г. профессор римского и гражданского права Петербургского университета, редактор журнала "Вестник права". С 1906 г. профессор юридического факультета Высших женских курсов. В 1911 г. уволен "за отказ читать лекции под охраной полиции во время студенческих волнений" (Санкт-петербургские Высшие женские (Бестужевские) курсы. - Л., 1973. - С. 158). Сотрудничал в "Юридическом вестнике", "Журнале министерства юстиции", преподавал в Дерптском и Московском университетах. В 1917 г. сотрудник "Русской свободы". Соч.: Пpaвo и факт в римском праве. - Киев, 1898-1902. Ч. 1 - 2. Гражданский суд и закон. - Киев, 1905; О праве на существование. - Спб.; М., 1911 (совместно с П.И. Новгородцевым). История римского права. - Спб., 1913 (5 переизд. 1915-1924). "Прагматизм" и "релятивизм" в правосудии. - Пг., 1916; Основные проблемы гражданского права. - Пг., 1917; Государство и человечество. - М., 1919.

31. Из глубины: Сборник статей о русской революции. - М.: Новости, 1991. - С. 262.

32. Там же, с. 263.

33. Там же, с. 269.

34. Там же, с. 270.

35. Струве Петр Бернгардович (1870-1944) - общественный деятель, экономист, историк, публицист, философ. Сын пермского губернатора, внук астронома В. Я. Струве. Струве "был звездой первой величины на либеральном небосклоне России" (Шацилло К. Ф. Русский либерализм накануне революции 1905 - 1907 гг. М., 1985. С. 90). В 1888 г. осознал себя социал-демократом. В 1890-е гг. один из лидеров русского марксизма. В 1889-1894 гг. учился на естественном и юридическом факультетах Петербургского университета. Активно работал в марксистских самообразовательных и пропагандистских кружках. В 1892 г. учился в Граце (Австрия) у социолога Л. Гумпловича, тогда же начал литературную деятельность статьями против народников в немецкой социал-демократической прессе. В апреле 1894 г. был арестован за связи с "Группой народовольцев". В августе опубликовал книгу "Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России", которая открыла эпоху борьбы русского марксизма с народничеством в легальной печати и стала "символом веры" русских марксистов. В январе от имени земской депутации составил "Открытое письмо Николаю II", подтвердившему курс на политику контрреформ. "Вы первый начали борьбу,- говорилось в письме,- и борьба не заставит себя ждать". Вместе с А.Н. Потресовым составил и издал марксистский сборник "Материалы к характеристике нашего экономического развития" (1895), уничтоженный цензурой. В 1896 г. участвовал в Международном социалистическом конгрессе в Лондоне (IV Конгрессе II Интернационала) от российской социал-демократии; написал аграрную часть доклада делегации, с которым выступил Г.В. Плеханов. Вместе с М.И. Туган-Барановским редактировал марксистские журналы "Новое Слово" (1897) и "Начало" (1899). В числе книг по теории и истории капитализма и рабочего движения в 1898 г. под его редакцией вышел 1-й том "Капитала" К. Маркса. По предложению члена ЦК РСДРП С.И. Радченко написал "Манифест РСДРП" (1898). Один из создателей "Союза Освобождения". В сентябре - октябре 1904 г. секретарь Конференции революционных и оппозиционных партий в Париже. После Манифеста 17 октября 1905 г. Струве по амнистии вернулся в Россию. Член ЦК кадетской партии с момента её создания. С декабря 1905 г. в Петербурге редактировал еженедельный журнал "Полярная Звезда", в котором призывал к строительству правового государства на основе существующей "конституции" и к прекращению правительственного террора и революционной борьбы. В марте 1906 судебным решением журнал закрыт. По май 1906 г. Струве сотрудник журнала "Свобода и Культура" (под ред. С.Л. Франка), в апреле - июне редактор газеты "Дума". Летом 1906 г. присутствовал в Выборге при составлении воззвания группы депутатов Думы и выступил против его принятия. Член II Государственной Думы (1907). 2 июня 1907 г. в составе группы депутатов посетил П.А. Столыпина с целью предотвратить роспуск Думы. С осени 1906 г. преподавал политэкономию в Петербургском политехническом институте (до 1917 г.), а с 1910 г. также и на Бестужевских женских курсах; был приват-доцентом университета. С конца 1906 г. редактор "Русской Мысли". Привлек к сотрудничеству в журнале Франка, Изгоева, Бердяева, Булгакова, Новгородцева и др. В 1908 г. сдал магистерский экзамен в Московском университете. Тогда же выдвинул концепцию "Великой России", "национально-либеральный империализм" которой, опираясь на представления о мистических основах нации и государства, имел целью захват Проливов и экспансию на Ближнем Востоке. Участник сборника "Вехи" (1909). В 1909 - 1913 гг. принимает активное участие в деятельности Религиозно-философского общества. В 1913 г. опубликовал сборник "Крепостное хозяйство", объединивший его исследования с 1899 г., в Московском университете защитил магистерскую диссертацию "Хозяйство и цена" (М., 1913. Т. I), был избран экстраординарным профессором Петербургского университета. В январе 1914 г. выступил со статьей "Оздоровление власти", видя необходимость "самоограничения" самодержавия и общества во имя "Великой России". С началом первой мировой войны стал одним из руководителей Всероссийского Земского Союза, председателем комитета по борьбе с торговлей с неприятелем. В июне 1915 г. вышел из кадетской партии из-за разногласий по национальному вопросу (фактически отошел от партии в 1908). В 1917 г. в Киевском университете защитил докторскую диссертацию "Хозяйство и цена" (М., 1916. Т. II). В качестве "идейного центра для духовно-обоснованного патриотизма" организовал "Лигу русской культуры", избран членом ее Временного комитета. Фактическим органом "Лиги" стало приложение к "Русской Мысли" еженедельник "Русская свобода". В марте - мае 1917 гг. - директор экономического департамента МИДа. Летом 1917 г. избран академиком Российской Академии Наук по отделу политэкономии (исключен в 1928 г.), работал в её Отделении Исторических наук и Филологии. В ноябре 1917 г. Струве прибыл в Новочеркасск, где вошёл в состав "Донского гражданского совета" для организации Добровольческой армии. С февраля 1918 г. в Москве, участвует в деятельности ряда подпольных организаций. В декабре 1918 г. из Петрограда перешел по льду в Финляндию. В Гельсингфорсе стал членом "Русского комитета" и военно-политического центра при генерале H.H. Юдениче. В начале 1919 г. в качестве представителя кадетского Национального Центра находился в Англии и Франции с целью организовать материальную, политическую и дипломатическую поддержку контрреволюции Западом, был включен Колчаком в состав "Политического совещания" в Париже. В конце лета 1919 г. вернулся на юг России, в Ростове редактировал орган Совета государственного объединения России газету "Великая Россия". Член Особого совещания при генерале А.И. Деникине. В апреле 1920 г. возглавил Управление внешних сношений в правительстве П.Н. Врангеля в Крыму. В эмиграции, отказавшись от предложенной ему должности директора Экономического Института в Софии, возобновил издание "Русской Мысли" (1921 - 1925, 1927, Прага - Берлин)" редактировал газету "Возрождение" (1925 - 1927) и "Россия" (1928), участвовал в руководстве газетой "Россия и Славянство" (1928 - 1932). В конце 1921 г. выступил против вмешательства Карловацкого собора эмигрантского духовенства в политику. В 1924 г. вошел в "Братство св. Софии", организованное Булгаковым, но деятельного участия в нем не принял. В 1926 г. председатель Зарубежного съезда, призванного объединить правые и монархические силы; один из создателей эмигрантской правомонархической организации "Русское национальное объединение", оказывал содействие Российскому общевоинскому Союзу. В 1930 г. участник съезда русских писателей в Белграде, где поселяется до 1943 г. (прежде жил с 1921 г. в Праге, с 1925 г. в Берлине) и становится председателем отделения общественных наук Русского Научного Института. Читает курс социологии в университетах Белграда и Субботицы, В это время Струве отходит от политической деятельности. В конце жизни работает над итоговыми трудами "Система критической философии" (рукопись погибла) и "Социально-экономическая история России" (не окончена; опубликована в 1952 г.). В 1941 г. арестован гитлеровцами, выпущен после трехмесячного заключения в Граце. В 1943 г. ему удается выехать в Париж.

36. Из глубины: Сборник статей о русской революции. - М.: Новости, 1991. - С. 279.

37. Там же.

38. Там же, с. 287.

39. Там же.

40. Там же.

41. Там же, с. 279.

42. Франк Семен Людвигович (1877 - 1950) - религиозный философ и общественный деятель. Родился в семье еврея-врача. В 1887 г. поступил в гимназию при Лазаревском институте восточных языков. В 1892 г. переехал с семьей в Нижний Новгород. В 1894 г. окончил гимназию, где с 1893 г. состоял в марксистском кружке. В 1894-1899 учится на юридическом факультете Московского университета у П.И. Новгородцева и А.И. Чупрова, ведет марксистскую пропаганду среди рабочих (по 1896 г.). Сближается с кругом марксистских издателей. В 1899 г. за связь с социал-демократической организацией арестован, исключен из университета, выслан на два года в Нижний Новгород и лишен права проживания в университетских городах. С 1899 г. продолжал образование в Берлинском университете. В 1901 г. экстерном сдал экзамены при Казанском университете. В 1900 г. вышла первая книга Франка "Теория ценности Маркса и её значение", направленная против марксовой теории стоимости. Это ввело его в ряды представителей "критического направления" в марксизме, быстро развивавшегося к либерализму и идеализму. С 1898 г. сблизился с П.Б. Струве, до конца жизни которого оставался его ближайшим другом и сотрудником. По предложению Струве приглашен Новгородцевым участвовать в сборнике "Проблемы идеализма" (1902). Происхождение помешало Франку в 1902 г. получить направление в Петербургский университет на подготовку к профессуре. Начиная с совещания в Шафгаузене (1903) принимал активное участие в либеральном движении, печатался в журнале "Освобождение", состоял членом "Союза Освобождения". После событий 9 января 1905 г. отказался от дальнейшего сотрудничества в журнале "Освобождение", так как считал исчерпанными идейные средства борьбы с самодержавием. Признавая необходимой "борьбу с оружием в руках", чувствовал себя к ней неспособным. После Манифеста 17 октября 1905 г. вместе с П.Б. Струве редактировал еженедельники "Полярная Звезда" и "Свобода и Культура" (декабрь 1905 - май 1906 гг.), в которых обосновывались идеи конституционализма, противопоставленные антиправовому экстремизму как бюрократии, так и революционеров. В 1907 г. был привлечен Струве к редактированию философского отдела журнала "Русская Мысль", деятельным сотрудником которого оставался до 1917 г. На страницах "Русской Мысли" развернулась борьба за так называемое "религиозное возрождение", против "ереси утопизма" радикальной интеллигенции. В 1909 г. участвовал в сборнике "Вехи". В 1912 г. принял православие, сдал магистерский экзамен и стал приват-доцентом философии Петербургского университета. В 1913 - 1914 гг. в Германии готовил диссертацию. С началом Первой мировой войны через Италию и Балканы вернулся в Россию. Читал лекции на возглавляемом Струве экономическом отделении Петербургского политехнического института. Стал членом редакции "Русской Мысли", где в дополнение к философскому и научному начал курировать беллетристический отдел. В мае 1916 г. защитил магистерскую диссертацию "Предмет знания". Весной 1917 г. член-учредитель "Лиги русской культуры", секретарь редакции журнала "Русская свобода". В сентябре 1917 г. по предложению министра народного просвещения С.Ф. Ольденбурга и товарища министра В.И. Вернадского переехал в Саратов, где возглавил историко-филологический факультет университета, стал его профессором и основал Саратовское философско-историческое общество. В 1918 г. к защите не была допущена докторская диссертация Франка "Душа человека". Осенью 1921 г. он возвратился в Москву, принял деятельное участие в работе Вольной Академии Духовной Культуры. Избран профессором Московского университета. Осенью 1922 г. после ареста выслан в Германию. В эмиграции Франк был одним из основателей Русского Студенческого Христианского Движения. Осенью 1924 г. член-учредитель "Братства св. Софии". С 1930 г. читал лекции по истории русской мысли и литературы в Славянском институте Берлинского университета. В конце 1937 г., либо в начале 1938 г. выехал в Париж. В 1940 г. переселился на юг Франции, "скрываясь от немецкой оккупационной армии". "...В силу моего не-арийства,- писал он,- мне грозила депортация и смерть в газовой камере. С 1945 года соединился с моими детьми, которые по разным обстоятельствам уже раньше переселились в Англию" (Франк С. Л. Биография П.Б. Струве. С. 368).

43. Из глубины: Сборник статей о русской революции. - М.: Новости, 1991. - С. 307.
44. Там же, с. 308.

45. Там же.

46. Там же.

47. Там же, с. 309 - 310.

48. Изгоев Александр (Арон) Соломонович (наст, фамилия Ланде) (1872 - 1935) - публицист и общественный деятель. Родился в Ирбите. Окончил юридический факультет Новороссийского университета (Одесса). В 1897 г. сотрудничал в марксистских журналах "Новое Слово", "Жизнь", "Образование", член редакции газеты "Южное Обозрение". С 1905 г. руководитель одесской группы "Союза Освобождения", редактор еженедельника "Южные записки". После еврейских погромов и закрытия "Записок" (декабрь 1905 г.) переехал в Петербург, где стал членом ЦК кадетской партии, на правом фланге которой находился вплоть до 1918 г. С 1906 г. сотрудник журналов П.Б. Струве "Полярная Звезда", "Свобода и Культура", газеты "Дума", один из руководителей газеты "Речь". Участник сборника "Вехи" (1909). С 1910 г. редактор политического отдела "Русской Мысли". В мае - июне 1917 гг. член-учредитель "Лиги русской культуры". В ноябре 1917 г., после закрытия "Речи", Изгоев организовал издание газеты "Борьба", в которой призывал к вооруженному сопротивлению большевикам. В ноябре 1918 - январе 1919 гг. в ссылке на окопных работах в Вологде; возвращен по ходатайству М. Горького и Союза писателей в Петроград. В начале 1921 содержался в Ивановском концлагере. Освободившись из заключения, работал в Публичной библиотеке, печатался в сборниках "Утренники", "Парфенон", выступал с публичными лекциями о "веховском" наследии и "Смене вех". В августе 1922 г. снова арестован, а осенью выслан в Германию. В ноябре 1922 г. встретился со Струве, после чего активно выступал в восстановленной "Русской Мысли" (Прага - Берлин, 1923 - 1925), "Возрождении" (1925 - 1927). Вышел из редакции "Возрождения" в знак протеста против промонархических акций его редактора Струве. После этого работал в газете "Руль". Соч.: Общинное право: Опыт социально-юридического анализа общинного землевладения как института гражданского права. - СПб., 1906; Русское общество и революция. - М., 1910; П.А. Столыпин. Очерк жизни и деятельности. - М., 1912; Пять лет в Советской России // Архив русской революции. - Берлин, 1923; Т. X. Рождённое в революционной смуте (1917 - 1932). - Париж, 1933.

49. Из глубины: Сборник статей о русской революции. - М.: Новости, 1991. - С. 170.

50. Там же, с. 171.
Там же, с. 195.

51. Статья была написана Бердяевым весной - летом 1918 г.

52. Колеров М.А. К истории "пореволюционных" идей: Н. Бердяев редактирует "Из глубины" (1918) // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 1998 год. - М., 1998. - С.319 - 333.

53. Там же, с. 319.

54. Там же, с. 320.
55. Там же, с.321.
56. Там же, с. 322.
57. Там же, с.323.
58. Там же, с.324.

59. Цит. по: Колеров М.А. К истории "пореволюционных" идей: Н. Бердяев редактирует "Из глубины" (1918) // Исследования по истории русской мысли. Ежегодник за 1998 год. - М., 1998. - С.333.

Квакин А.В.
д.и.н., профессор МГУ
Viperson
Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован