Великая Отечественная война 1941–1945 гг. унесла, по официальным данным, 26,6 млн жизней наших граждан. Она стала самым жестоким испытанием всех материальных и духовных сил нашей страны и самой суровой проверкой боевых качеств Красной Армии и Красного Флота. Наш народ, наше государство, его вооруженные силы разгромили агрессора, которому покорились десятки стран Европы, водрузили победное знамя над Рейхстагом. Но до сих пор продолжаются споры о том, что стало причиной неудач первых месяцев сражений, того, что наши войска откатились от западных границ до Волги, а потом с огромным напряжением сил дошли до Берлина.
Гитлеровская Германия по многим параметрам была наиболее отлаженной и грозной военной машиной в мировой истории, не раз демонстрировавшей экстраординарные результаты. Значительная часть вермахта и войск СС сохраняли дееспособность вплоть до конца войны. И нашим войскам, и войскам наших союзников по антигитлеровской коалиции не раз приходилось вести тяжелые бои с немецкими войсками вплоть до капитуляции нацистской Германии. Вспомним хотя бы наступление 6-й танковой армии СССР в Арденнах в конце 1944 г. или бои Красной Армии в Венгрии, в районе острова Балатон в марте 1945 г.
Нашей стране, нашему народу выпала важнейшая миссия сыграть главную роль в ликвидации нацистского государства, в разгроме его военной машины. В отечественной исторической науке по разным причинам многие сильные стороны этой машины до сих пор недоучитывались, а некоторые практически не упоминались. Между тем их полный учет делает нашу победу в Великой Отечественной войне еще более впечатляющей. В России появляется все больше важных исследований, посвященных рассмотрению реального положения дел перед началом Великой Отечественной войны и в ходе этой войны в Красной Армии и на Красном Флоте, в их отдельных компонентах. Там не менее в комплексе проблемы и просчеты, которые имелись у наших вооруженных сил накануне войны, еще, как представляется, не раскрыты. Неполнота этих оценок, выводов имеет значение и для современности.
Сталин был, безусловно, прав, когда говорил, что будущая война, ставшая для нас Великой Отечественной, – это «война моторов». И для обеспечения Красной Армии «моторами» перед войной делалось очень и очень многое – и в количественном, и в качественном отношении. Но в формуле «война моторов» содержалось и определенное упрощение. Сама формула не включала целый ряд важных компонентов технического оснащения армии и флота, особенно оснащение средствами связи и управления. Упускался из виду и уровень подготовки военного персонала наших вооруженных сил, в ведении которых находилась эта техника.
«Война моторов» с новым уровнем организации и управления предполагала и новые оперативные формы применения разнородных сил и средств, которые, в свою очередь, приводили к весьма значительным изменениям в стратегии. Раскрытие, по выражению выдающегося отечественного военного историка и теоретика Александра Андреевича Свечина, «оперативной тайны» будущей войны вело бы к познанию и того, что можно назвать «стратегической тайной». В данном случае – «стратегической тайной» Второй мировой войны. К сожалению, ни советское государственное руководство, ни высшее военное командование не смогли вскрыть «стратегическую тайну» будущей войны накануне гитлеровской агрессии против СССР.
Разгадка оперативно-стратегических замыслов зависела и от понимания политико-идеологических установок инициатора Второй мировой войны – гитлеровской, нацистской Германии. Последняя тема требует особого рассмотрения с учетом того, что реально было известно (и могло быть известно) высшему советскому руководству и военному командованию о таких установках Гитлера и его ближайшего окружения.
Познание «оперативной тайны» будущей войны во многом зависело и от понимания того, какие оргштатные формы принимают войска, нацеленные на реализацию новых оперативно-стратегических задач. Забегая вперед, можно сказать, что одним из наиболее показательных примеров такого рода было формирование в вермахте еще в середине 1930-х годов танковой группы – прообраза будущих танковых армий. В Красной Армии в этот период создавались мехкорпуса, затем танковые корпуса, которые были ликвидированы в 1939 г., потом снова мехкорпуса… О танковых группах (танковых армиях) в тот период речь в РККА не шла, хотя штатная численность танковой техники в советских мехкорпусах 1940–1941 гг. была примерно такой же, как и танковой группы вермахта. (В танковой группе было значительно больше мотопехоты и артиллерии, чем в советском мехкорпусе того периода.)
Очевидно, что управление немецкими танковыми группами и входившими в них моторизованными корпусами за счет боевого опыта, полученного в ходе польской кампании 1939 г. и войны на Западе в мае-июне 1940 г. было отработано значительно лучше, чем советскими бронетанковыми войсками. Исключительно важную роль играло взаимодействие танковых групп (да и сухопутных войск вермахта в целом) с немецкими ВВС, люфтваффе
* * *
Положение дел со связью в начальный период войны маршал войск связи А. И. Белов в своем послевоенном труде оценивал как крайне неудовлетворительное. Он писал о том, что в начале войны в силу недостаточного уровня производства радиостанций радиосвязь, особенно в звене Генеральный штаб – фронт – армия, ни организационно, ни материально не была в полной мере подготовлена к решению задачи управления в новых условиях.
Г.К. Жуков в своих «Воспоминаниях и размышлениях» писал, что недооценка роли радиосвязи в современной войне в Советском Союзе шла с самого верха: «И.В. Сталин недостаточно оценивал роль радиосредств в современной войне, а руководящие военные работники не сумели своевременно доказать ему необходимость организации массового производства армейской радиотехники».
И дело было не только в самих средствах связи, но и в организации управления с использованием радиосвязи, к чему были плохо подготовлены штабы и командиры. Белов писал: «Положение усугублялось серьезными недостатками в самой организации управления войсками. Многие командиры и штабы не имели навыков управления войсками по радио с помощью коротких распоряжений, допускали отрыв от средств связи, развертывали пункты управления в неподготовленных местах». В последующем советским Государственным комитетом обороны была принята серия масштабных мер по выправлению положения дел со связью в руководстве войной и конкретными военными действиями. К 1943 г. положение с обеспечением средствами связи Красной Армии стало значительно улучшаться, в том числе за счет поставок по ленд-лизу.
Следует напомнить, что гитлеровское военное командование приложило огромные усилия для нарушения связи, для разрушения системы управления войсками РККА в западных округах с первых же минут развязывания военных действий 22 июня 1941 г. – особенно в оперативном звене. Слабость в обеспечении средствами связи и управлении войсками в сочетании с упомянутыми действиями гитлеровцев относятся к числу важнейших факторов, определивших тяжелые поражения и огромные потери РККА летом и осенью 1941 г.
Значительные проблемы со связью перед началом Великой Отечественной войны были и в авиации РККА, и в танковых войсках. По данным, приводимым современным исследователем М. Барятинским, из 832 танков Т-34, имевшихся в приграничных военных округах на 1 июня 1941 г., только 221 машина была оснащена радиостанциями. Оставляло желать лучшего и качество этих радиостанций. В результате резко снизились боевые возможности даже мехкорпусов, почти полностью укомплектованных танками, в том числе новейшими, которых не было у гитлеровского вермахта; к этому следует добавить огромный некомплект автомобильной техники в мехкорпусах, резко снижавший их мобильность, реальные возможности по сосредоточению и развертыванию.
Ситуация с оснащением «тридцатьчетверки» – этого выдающегося творения советских оружейников – средствами радиосвязи, по ряду данных, не очень изменилась и в первой половине 1942 г. По оценкам, приводимым этим же автором, с января по июль 1942 г. Сталинградский тракторный завод, например, отправил в войска 2140 танков Т-34, из них только 360 (т. е. примерно около 17 %) с радиостанциями. Примерно такая же картина наблюдалась и на других заводах. Фронтовики отмечали, что невысоким было и качество внутренней связи на танках Т-34 выпуска 1941–1942 гг. Положение дел с оснащением наших танков адекватными средствами радиосвязи радикально изменилось к лучшему лишь в 1943 г.
В обеспечении реальных боевых возможностей танков огромную роль, наряду со средствами связи, играли (играют) прицелы для танковых орудий. У наших танков были проблемы (на протяжении не одного года) и с качеством прицелов. Значение высококачественных прицелов стало особенно очевидным в ходе танковых боев и сражений на Курской дуге летом 1943 г., когда в частях и соединениях вермахта и войск СС появились «Тигры» (T-VI), «Пантеры» (T-V), модернизированные средние танки T-IV с длинноствольной пушкой.
* * *
Не следует упускать из виду и проблемы с техникой, необходимой для ведения тактической и оперативной разведки. В частности, в наших вооруженных силах до конца Великой Отечественной войны так и не появился специальный самолет серийного выпуска для разведки и корректировки артиллерийского огня, подобный знаменитой «раме» («Фокке-Вульф 189»), которая широко использовалась гитлеровскими войсками, существенно повышая их боевые возможности.
В СССР во время войны в КБ Сухого был создан самолет-разведчик, аналогичный «Фокке-Вульф 189», с такой же компоновкой фюзеляжа (трехместный двухбалочный самолет с двумя двигателями воздушного охлаждения – «проект РК»). Однако по разного рода причинам он так и не был запущен в серию. После войны на базе модернизированного «проекта РК» создан самолет-разведчик Су-12, значительно больший по размерам, чем «рама». Но и он в серийное производство запущен не был.
Как отмечали немецкие специалисты, одной из задач такого рода самолетов было наблюдение за продвижением своих войск. (Это крайне важная функция боевого управления, которая часто недоучитывается в наших вооруженных силах. Оценивая общую боевую обстановку, вышестоящим инстанциям нельзя полагаться лишь на доклады нижестоящих штабов и командиров.) Достаточно большое число таких самолетов-разведчиков требовалось для ведения практически постоянного наблюдения (и аэрофотосъемки) за одними и теми же районами. При этом в германских вооруженных силах много внимания уделялось тому, чтобы данные аэрофотосъемки (и разведданные из других источников) не оставались в виде «коллекций» в высших штабах, а немедленно размножались и в требуемом количестве срочно рассылались в войска. К тому же «Фокке-Вульф» был весьма малоуязвимой машиной, на что обратили внимание многие асы советских Военно-воздушных сил.
Один из командующих гитлеровского люфтваффе фельдмаршал Альбрехт Кессельринг в своих воспоминаниях отмечал, что завоевание господства в воздухе германскими ВВС в первые дни войны против СССР обеспечила «прекрасно проведенная аэрофотосъемка» (и в целом «непрерывная воздушная разведка»). Благодаря ей, по оценке Кессельринга, советские самолеты в больших количествах были поражены на земле. К сожалению, этому во многом способствовал довоенный запрет высшего советского руководства сбивать гитлеровские самолеты, вторгавшиеся в воздушное пространство СССР. В результате, по ряду оценок, люфтваффе смогло практически беспрепятственно осуществить сотни разведывательных полетов над войсками приграничных военных округов РККА в предвоенные месяцы 1941 г.
Завоевание гитлеровцами преобладания в воздухе с первых же часов войны позволило, в свою очередь, бомбардировщикам, штурмовикам и истребителям люфтваффе почти безнаказанно наносить удары по советским войскам, продвигающимся к линии фронта и от нее как в пешем строю, так и по железным дорогам, а также по обнаруженным местам скопления советских войск, усилить поддержку с воздуха действий танков и пехоты по подавлению местных очагов сопротивления (или по отражению попыток частей Красной Армии зайти во фланг гитлеровских войск).
Что касается ВВС Красной Армии, то, как отмечает в своем исследовании отечественный современный автор Б. Хазанов, «разведывательная и корректировочная авиация исполняла в предвоенный период роль “золушки советских ВВС”. Она не получала ни современной материальной части, ни опытных экипажей».
В вермахте накануне вторжения в Советский Союз значительно большее внимание, чем в наших вооруженных силах, уделялось средствам радиотехнической разведки. На первом этапе Великой Отечественной войны это давало германскому командованию дополнительные, весьма важные данные для нанесения ударов по важнейших элементам системы военного управления, особенно в оперативном и даже в оперативно-стратегическом звене.
Если говорить о Красном Флоте, то здесь тоже ощущались острые проблемы со связью, с радиолокационными средствами, с морскими самолетами-разведчиками, с современными скорострельными орудиями для ПВО, с минными тральщиками и их современным оснащением (которое создавало бы условия для адекватных действий соответствующих сил РККФ в ситуациях с донными акустическими и магнитными минами).
В целом высшее советское государственно-партийное руководство и высшее военное командование накануне Великой Отечественной войны и в ее начальный период не смогло обратить должного внимания на многие «тонкие характеристики» технической оснащенности РККА и РККФ. В значительной мере это было прямым следствием сверхцентрализации системы принятия решений по вопросам военного строительства в СССР и массовых репрессий в отношении высококвалифицированных военных специалистов и работников оборонной промышленности.
Средства связи, аэрофотосъемки, радиоразведки, радиолокации – все это были «нерапортоемкие средства» в отличие от танков, самолетов боевой авиации, надводных кораблей и подводных лодок. (С понятием «нерапортоемкие средства» меня познакомили в 1980-е годы работники Комиссии по военно-промышленным вопросам (ВПК) Совмина СССР. В «рапортоемкие», по их определению, попадало более воздействующее на воображение оружие – ракеты, танки, самолеты ударной авиации.)
Инерция доминирования в планах и отчетах строительства Вооруженных сил СССР, развития советского военно-промышленного комплекса «рапортоемких» систем проявила себя в послевоенные десятилетия, о чем не раз говорили мне такие военачальники, как Маршал Советского Союза Н.В. Огарков, Маршал Советского Союза С.Ф. Ахромеев, генерал армии В.М. Шабанов, генерал-полковник В.П. Миронов, генерал-полковник В.В. Скоков, адмирал В.В. Гришанов и др. Эта инерция в ряде случаев продолжает проявлять себя и в наше время.
* * *
Советская военная мысль с конца 1920-х годов упорно работала над поиском новых оперативных форм ведения боевых действий, где могли бы быть в полной мере использованы возможности танков и авиации, массированное применение которых обозначилось на Западном фронте еще в конце Первой мировой войны. На высоком профессиональном уровне были разработаны теория «глубокого боя» и теория «глубокой операции». Значительная часть трудов советских военных теоретиков по этой тематике вполне обоснованно публиковались открыто, становились достоянием большого числа командующих и командиров Красной Армии. К сожалению, в дальнейшем положение дел изменилось. И сегодня до сих пор не найден оптимум между открытыми и закрытыми научными публикациями по военному делу для нужд российских Вооруженных сил. Аналогичные разработки велись и на Западе, в том числе в Германии.
Теория «глубокой операции» начала проверяться на учениях в СССР во второй половине 1930-х годов. Она отрабатывалась в ходе серии маневров и военных игр в Белоруссии, в Киевском и других округах. Формулы «глубокой операции» прошли апробацию и в ходе военно-стратегической игры, проводимой Генштабом РККА в 1936 г. Далее, как отмечают авторы фундаментального труда «История военной стратегии России», в ее развитии наступила совершенно недопустимая пауза, связанная с массовыми репрессиями командного состава Красной Армии. У гитлеровского вермахта такой паузы в развитии аналогичных концепций и их отработке не было. Возвращение теории «глубокой операции» в арсенал способов ведения вооруженной борьбы в нашей стране произошло лишь в 1940 г.: в декабре на совещании высшего командного состава РККА назначенный незадолго до этого командующим Киевским особым военным округом генерал армии Г.К. Жуков выступил с докладом «Характер современной наступательной операции» (вскоре Жуков будет назначен НГШ РККА). В этом докладе фактически развивались идеи В.К. Триандафиллова, М.Н. Тухачевского, Р.П. Эйдемана (которых уже не было в живых) и ряда других советских авторов теории «глубокой операции», разработанной ими еще в начале 1930-х годов. К тому времени гитлеровцы уже дважды применили подобные «оперативные формулы», разгромив в ходе скоротечных боевых действий в 1939 г. Польшу, а затем, в 1940 г. – Францию, Англию, Бельгию и Голландию. Анализируя этот опыт, Жуков говорил в своем докладе о «решительном применении» немцами «танковых дивизий и мехкорпусов», но не отметил наличие у вермахта танковой группы (прообраза танковых армий), состоящей из трех (!) корпусов.
Заметим, в действиях немецких танковых войск не было таранных танковых ударов, где главную роль играли бы тяжелые «танки прорыва» (которым отводилась значительная роль в ряде советских и зарубежных разработок по проведению наступательных операций). Танковые соединения, в составе которых были лишь легкие и средние танки, применялись иным образом. Германия не обладала тяжелыми танками вплоть до 1943 г. (Нельзя не вспомнить, что А.А. Свечин предостерегал советских разработчиков теории «глубокой операции» от увлечения таранными ударами.)
У Жукова же в докладе значительный акцент был сделан на том, как тщательно немцы готовились к прорыву укрепрайонов. Хотя было известно, что в ходе кампании 1940 г. немцы практически не штурмовали укрепрайоны, а обходили их, прежде всего обойдя с севера «линию Мажино» – там, где она была не достроена. (На то, что немцы действовали в обход «линии Мажино», обратил внимание в своем заключительном выступлении на этом совещании нарком обороны СССР С.К. Тимошенко.)
Опираясь на хорошо поставленную войсковую разведку, танковые части и соединения вермахта не «прогрызали» оборону противника, а находили пути прорыва на оперативную глубину противника на стыках соединений, на их флангах, понимая все сложности обеспечения взаимодействия противостоящих им соединений, объединений… В сочетании с массированным применением диверсионных групп в тылу противника, с хорошо скоординированными с действиями сухопутных войск ударами авиации танковые и механизированные войска вермахта прежде всего нарушали систему управления войсками, создавали во многих случаях хаос и панику, оказывая на противника мощное психологическое воздействие. В целом, видимо, эта сторона действий немецких танковых и механизированных войск была недооценена советским военным командованием в 1940–1941 гг.
Сила психологического воздействия их глубокого проникновения в боевые порядки и оперативные тылы противника нашла отражение в одном из рассказов известного французского писателя и военного летчика Антуана де Сент-Экзюпери, наблюдавшего с воздуха действия танковых войск вермахта в 1940 г. «Враг уяснил себе, – пишет он, – одну очевидную истину и пользуется ею. Люди занимают немного места на необъятных просторах земли. Чтобы построить солдат сплошной стеной, их потребовалось бы сто миллионов. Значит, промежутки между войсковыми частями неизбежны. Устранить их, как правило, можно подвижностью войск, но для вражеских танков слабо моторизованная армия как бы неподвижна. Значит, промежуток становится для них настоящей брешью. Отсюда простое тактическое правило: “Танковая дивизия действует, как вода. Она оказывает легкое давление на оборону противника и продвигается только там, где не встречает сопротивления”. И танки давят на линию обороны. Промежутки имеются в ней всегда. Танки всегда проходят».
«Эти танковые рейды… – продолжает Сент-Экзюпери, – наносят непоправимый урон, хотя на первый взгляд они производят лишь незначительные разрушения (захват местных штабов, обрыв телефонных линий, поджог деревень). Танки играют роль химических веществ, которые разрушают не сам организм, а его нервы и лимфатические узлы. Там, где молнией пронеслись танки, сметая все на своем пути, любая армия, даже если с виду она почти не понесла потерь, уже перестала быть армией. Она превратилась в отдельные сгустки. Вместо единого организма остались только не связанные друг с другом органы. А между этими сгустками, как бы отважны ни были солдаты, – противник продвигается беспрепятственно. Армия теряет боеспособность, когда она превращается в скопище солдат». Эти оценки Сент-Экзюпери – весьма ценный элемент вскрытия «оперативной тайны» Второй мировой войны. Писатель не обратил внимания на роль ударной авиации в обеспечении таких действий танковых войск противника, но об этом подробно говорили целый ряд других западных авторов того периода.
Одной из крупных проблем, с которыми столкнулось партийно-государственное руководство СССР и высшее военное командование Красной Армии, было отсутствие в СССР перед началом Великой Отечественной войны теории военной стратегии (включая вопросы стратегического руководства (управления)), столь же глубоко проработанной, как оперативное искусство и тактика. Вообще более или менее откровенно профессиональные авторы стали писать о проблемах с разработкой вопросов стратегии в СССР в тот период в середине 1980-х годов, по прошествии примерно четырех десятилетий после победоносного завершения нашей страной Великой Отечественной войны. До этого доминировали взгляды и публикации совершенно иного толка. Предупреждающие сообщения разведчиков, даже не вызывавшие сомнений, не могли сыграть той роли, которую они должны и могли бы сыграть, если бы вплетались в канву адекватных реальностям того периода политико-военных и стратегических воззрений государственного руководства и высшего военного командования СССР. Это сказывалось и на том, как докладывались руководству разведданные.
Многим отечественным историкам известно, что в 1930-е годы преподавание военной стратегии в академиях было прекращено, а сама тема военной стратегии необоснованно стала прерогативой лишь высшего партийно-государственного руководства страны. Жертвой этого запрета оказались и Тимошенко, и Жуков, и их ближайшее окружение в Наркомате обороны, в Генштабе РККА – все те, кто по своим должностным обязанностям призван был заниматься не только вопросами оперативного искусства, но и стратегией.
По-видимому, этот запрет был связан с тем пониманием высшим партийно-государственным руководством СССР природы военной стратегии, в соответствии с которым, как отмечали многие видные отечественные и зарубежные военные теоретики, она не только находится в подчинении у политики, но и вся «пронизана политикой». Соответственно рассмотрение вопросов военной стратегии высшими военными профессионалами воспринималось партийно-государственными руководителями Советского Союза как вторжение военных в сферу «большой политики», которая в тот период нашей истории стала прерогативой исключительно узкого круга лиц, а фактически – одного человека.
Первые директивы, ушедшие в войска после начала гитлеровской агрессии, подтверждают, что у высшего советского партийно-государственного руководства и военного командования непосредственно перед войной не было адекватного понимания политико-идеологического характера войны, которая была развязана против нашей страны, – как войны тотальной, войны на уничтожение, и не только советского строя, но и великороссов, а также большинства других этносов нашей страны. Между тем именно такой политико-идеологический характер войны, максималистские цели, ставившиеся в отношении Советского Союза нацистским руководством Германии, во многом определяли характер использовавшейся военной стратегии и обеспечивающих ее реализацию форм оперативного искусства. Не была учтена у нас в должной мере и программная книга Гитлера «Майн кампф» (много раз издававшаяся в Германии в 1920-е и 1930-е годы).
В своих воспоминаниях (в полном их варианте, опубликованном уже в 1990 г.) об этом писал Георгий Константинович Жуков: со стороны вермахта «внезапный переход в наступление всеми имеющимися силами, притом заранее развернутыми на всех стратегических направлениях, не был предусмотрен». Далее Жуков признавался: «Ни нарком обороны, ни я, ни мои предшественники Б.М. Шапошников, К.А. Мерецков, ни руководящий состав Генштаба не рассчитывали, что противник сосредоточит такую массу бронетанковых и моторизованных войск и бросит их в первый же день компактными группировками на всех стратегических направлениях». Иными словами, Жуков подразумевал здесь характер стратегической внезапности, с которой пришлось иметь дело командованию РККА в 1941 г. Маршал, правда, оговаривается: «нельзя сказать, что все это вообще свалилось нам, как снег на голову», поскольку в Наркомате обороны, в Генштабе РККА изучали «боевую практику гитлеровских войск в Польше, Франции и других странах». Но очевидно, что при этом упускались из виду определенные детали, оказавшиеся принципиально важными 22 июня 1941 г. и в последующие дни, недели, месяцы гитлеровской агрессии против СССР. Нарком обороны Тимошенко на совещании руководящего состава РККА заявил о том, что война на Западе 1940 г. ничего нового в стратегическом отношении не привнесла; новое, по его оценке, появилось лишь в оперативном искусстве. Он не смог оценить того, как радикально новые оперативные формы повлияли на стратегию и обеспечили скоротечный разгром такой первоклассной военной державы, как Франция, – что было для всех, в том числе и для советских политических и военных руководителей, большой неожиданностью.
Между тем в отечественной военной науке имелся глубокий и серьезный труд, в котором давалась оценка нового качества того, что продемонстрировал вермахт в 1939 г., разгромив в считанные дни Польшу. Автором его является профессор Военной академии им. Фрунзе комбриг Георгий Иссерсон.
Как отмечал этот комбриг в своей книге «Новые формы борьбы», вышедшей в свет в 1940 г., несмотря на очевидный рост напряженности в отношениях между Польшей и Германией еще с конца 1938 г., вылившейся накануне войны в открытые взаимные угрозы, начало военных действий оказалось небывалой стратегической внезапностью. «…Когда 1 сентября (1939 г. – А.К.) германская армия с полностью развернутыми силами открыла военные действия, перейдя границы бывшей Польши на всем протяжении, граничащем с Германией, это все свалилось как небывалая в таком виде стратегическая внезапность».
Далее Иссерсон делает исключительно важное сопоставление этого события и развертывавшейся на Западе Второй мировой войны в целом с тем, что имело место в начальный период Первой мировой войны: «Никто не может теперь сказать, когда же произошла мобилизация, сосредоточение и развертывание – акты, которые по примеру прошлых войн, и в частности первой мировой империалистической войны, вполне определены рамками во времени».
Иссерсон приходит к выводу: «История столкнулась с новым явлением». По его оценке, все разработки военных теоретиков относительно «армии вторжения» как первого эшелона, за которым выступает масса главных сил, оказались несостоятельными. Масса главных сил сразу же была приведена в действие. Георгий Иссерсон при этом обратил внимание на то, что о таком способе развязывания войны открыто писала германская печать накануне самой войны.
Недавно генерал армии Махмут Гареев справедливо вспомнил о труде Иссерсона – этом крупном достижении отечественной военной науки…
Ряд ветеранов советской разведки неоднократно в беседах с автором отмечали, что в докладах, в разведывательных обзорах предвоенного времени акцент прежде всего делался не на добытых данных относительно уровня управления у вероятного противника, умении руководить в наступательных операциях огромными массами войск, а на численности и структуре его вооруженных сил, их дислокации, наличии основных видов вооружений и военной техники, ее тактико-технических характеристиках и т. п. В результате складывалась механистическая картина, не дававшая представлений о реальных боевых возможностях опаснейшего противника, постигшего «оперативную тайну» Второй мировой войны. Такого рода доклады разведки делались с учетом настроений и менталитета высшего руководства страны, его уровня понимания управления в военно-стратегической сфере. По этим данным соотношение сил выглядело неплохо (даже если возможности вермахта и его союзников завышались). И высшее руководство СССР не могло допустить, что при таком соотношении сил Гитлер и командование вермахта могут решиться на войну с Советским Союзом не с ограниченными, а с самыми решительными целями, свойственными тотальной войне, с целями, напрямую вытекавшими из идеологии германского национал-социализма.
Глава 8 из книги Кокошина А.А. «Политико-военные и военно-стратегические проблемы национальной безопасности России и международной безопасности». НИУ ВШЭ; МГУ им. М.В. Ломоносова. М.: Изд. ВШЭ, 2013.
