К 90-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ А. Т. ТВАРДОВСКОГО
Когда я досиживал лагерный срок ещё при Сталине - как представлялась мне русская литература будущего, после коммунизма? - светлая, искусная, могучая, и о народных же болях, и обо всём перестраданном с революции! - только и мог я мечтать быть достойным той литературы и вписаться в неё.
И вот - видные российские литераторы хлынули в эмиграцию, освободились наконец от ненавистной цензуры, и тутошнее общество не игнорирует их, но подхватывает многими издательствами, изданиями, с яркими обложками, находками оформления, рекламами, переводами на языки, - ну, сейчас они нам развернут высокую литературу!
Но что это? Даже те, кто (немногие из них) взялись теперь бранить режим извне, из безопасности, даже и те слбова не пикнут о своём подлаживании и услужении ему - о своих там лживых книгах, пьесах, киносценариях, томах о Пламенных революционерах, - взамен на блага ССП-Литфонда. А нет раскаяния, так и верный признак, что литература - мелкая.
Нет, эти освобождённые литераторы - одни бросились в непристойности, и даже буквально в мат, и обильный мат, - как шкодливые мальчишки употребляют свою первую свободу на подхват уличных ругательств. (Как сказал эмигрант Авторханов: там это писалось на стенах уборных, а здесь - в книгах.) Уже по этому можно судить об их художественной беспомощности. Другие, ещё обильнее, - в распахнутый секс. Третьи - в самовыражение, модное словечко, высшее оправдание литературной деятельности. Какой ничтожный принцип. Самовыражение не предполагает никакого самоограничения ни в обществе, ни перед Богом. И - есть ли ещё чтбо выражать? (Замоднело это словечко уже и в СССР.)
А четвёртым знбаком ко всему тому - выкрутасный, взбалмошный да порожний авангардизм, интеллектуализм, модернизм, постмодернизм и как их там ещё. Рассчитано на самую привередливую элиту. (И почему-то отдаются этим элитарным импульсам самые звонкие приверженцы демократии; но уж об искусстве широкодоступном они думают с отвращением. Между тем, сформулировал Густав Курбе ещё в 1855: демократическое искусство это и есть реализм.)
Так вот это буйное творчество сдерживала советская цензура? Так - пуста была и трата сил на цензурный каток, коммунисты-то ждали враждебного себе, противоборствующего духа.
И почему же такая требуха не ходила в самиздате? А потому что самиздат строг к художественному качеству, он просто не трудился бы распространять легковесную чепуху.
А - язык? на каком всё это написано языке? Хотя сия литература и назвала сама себя русскоязычной, но она пишет не на собственно русском языке, а на жаргоне, это смрадно звучит. Языку-то русскому они прежде всего и изменили (хотя иные даже клянутся в верности именно - русскому языку).
Получили свободу слова - да нечего весомого сказать. Развязались от внешних стеснений - а внутренних у них не оказалось. Вместо воскресшей литературы да полилось непотребное пустозвонство. Литераторы - резвятся. (Достойным особняком стоит в эмигрантской литературе конца 70-х Владимир Максимов.) В другом роде упадок, чем под большевицкой крышкой, - но упадок. Какая у них ответственность перед будущей Россией, перед юношеством? Стыдно за такую свободную литературу, невозможно её приставить к русской прежней. Не становая, а больная, мертворожденная, она лишена той естественной, как воздух, простоты, без которой не бывает большой литературы.
Да им мало - расходиться по углам, писать, затем свободно печататься, - их потянуло теперь на литературные конференции (праздник русской литературы, как пишет нью-йоркская газета), пошумней поглаголить о себе и смерить свои растущие тени на отблеклом фоне традиционной русской литературы, слишком погрязшей в нравственном подвиге, но, увы, с недоразвитым эстетизмом, который как раз в избытке у нынешних. По наследству ли от ССП они считают: чем чаще собираться на пустоголосье литературных конференций, тем больше расцветёт литература? Прошлой весной собирали сходку в Лос-Анджелесе, близ Голливуда, этой весной - в Бостоне. И все их возглашения: что подлинная культура ныне - только в эмиграции, и что вторая литература Третьей эмиграции и есть живительная струя. (Второй тупик Пятой линии...) А Синявский и тут не удерживается от политической стойки: опять - о пугающей опасности русского национализма, верный его конёк много лет, почти специальность; ещё и с лекциями об этой пугающей опасности колесит ведущий эстет по всему миру.
Но вот ужасная мысль: да не модель ли это и будущей свободной русской литературы в метрополии?..
И вот только сейчас, при русском литературном безлюдьи, и при этом третьеэмигрантском шабаше, я с возросшим пониманием вижу, как много мы потеряли в Твардовском, как нам не хватает его теперь, какая это была бы сегодня для нас фигура! Когда я был ожесточён борьбой с советским режимом и различал только заборы цензуры, - Твардовский уже тогда видел, что не к одной цензуре сводятся будущие разлагающие опасности для нашей литературы. Твардовский обладал спокойным иммунитетом к авангардизму, к фальшивой новизне, к духовной порче. Теперь, когда претенциозная эмигрантская литература поскользила в самолюбование, в капризы, в распущенность, - тем более можно вполне оценить такт Твардовского в ведении Нового мира, его вкус, чувство ответственности и чувство меры. Уже тогда натягался, а я не понимал, ещё и этот конфликт: противостояние Твардовского наплыву художественной и национальной безответственности. Я только видел, что его окружение - всё правоверные коммунисты; не видел, как он держит плотину от потопления чужестью. (Хотя не абсолютно он в этом успел.) Прорывом Ивана Денисовича Твардовский не дал литературной оттепели излиться в ревдемократическом направлении или исключительно о тюремных страданиях образованных горожан. Я так был распалён борьбой с режимом, что терял национальный взгляд и не мог тогда понять, насколько и как далеко Твардовский - и русский, и крестьянский, и враг модернистских фокусов, которые тогда ещё и сами береглись так выскакивать. Он ощущал правильный дух - вперёд; к тому, что ныне забренчало так громко, он был насторожен ранее меня. Лишь теперь, после многих годов одиночества - вне родины и вне эмиграции, я увидел Твардовского ещё по-новому. Он был - богатырь, из тех немногих, кто перенёс русское национальное сознание через коммунистическую пустыню, - а я не полностью опознал его и собственную же будущую задачу. Мне уже тогда посылался лучший и наидальний союзник - а мне некогда было помочь ему рассвободить душу и путь. Нашей больной литературе, встающей на ноги, ещё как бы помогли его крупные руки, его подсадка!
Но его перепутало и смололо жестокое проклятое советское сорокалетие, - охват его литературной жизни, все силы его ушли туда.
Из 2-й части книги Угодило зёрнышко промеж двух жерновов. В полном объеме этот эпизод, написанный в 1982 году, публикуется впервые.
© А. Солженицын.
www.magazines.russ.ru
viperson.ru
