Иероним Константинович Лабунский родился 19 мая (по старому стилю) 1904 г. в Чёрном Яру в семье старшего помощника акцизного надзирателя Уездного Попечительства о народной трезвости по городу Чёрный Яр. Его дед, Валентин Константинович, был товарищем прокурора Астраханской губернии (с 1894 г.). Его отец, Константин Валентинович, родившийся 7 февраля 1873 г., выполнял почётные обязанности председателя Правления Черноярского благотворительного общества (с 1906 г.), члена Черноярского уездного отделения Епархиального училищного совета (с 1910 г.). На его традициях вырос Иероним. Детство его прошло на фоне спокойных очертаний белой кладбищенской церкви Пётра и Павла, «в кругу жёлтых пустынных берегов, усеянных точками майских ласточкиных гнёзд».
Дед и отец были людьми недюжинного ума, всесторонне образованными, отличались своими юридическими талантами (отец окончил в 1892 г. Астраханскую 1-го мужскую гимназию с золотой медалью, затем юридический факультет Московского университета).
Именно знатный отец вводил Иеронима в круг своих интересов, всячески способствовал расширению умственного кругозора, развивал любовь к наукам и искусству. То, что отец всегда был выше обывательских предрассудков, не могло не повлиять на формирование личности Иеронима. Очень много значила для сына неизменная приверженность отца философии, юриспруденции и литературе. Отец разрешал пользоваться подросшему ребёнку любовно собранной большой домашней библиотекой, охотно обсуждал с ним прочитанные книги. Отсюда же и его образованность, знание трёх языков: французского, немецкого и украинского. Иероним рано штудировал труды не только русских классических, но и западных поэтов, сам писал стихи и целые поэмы, постоянно цитировал французских корифеев.
Юного И. Лабунского не могла не интересовать история родного Чёрного Яра. Его родина памятна первыми русскими первопроходцами во главе с московскими воеводами, напомнила о разинской вольнице, перебравшейся с Дона на раздольных волжских берегах. Она знавала о разгроме Пугачёва у Сальниковой ватаги под Чёрным Яром (астраханские степи). Родители Иеронима свято чтили Боголепа Черноярского.
В представлении Иеронима этот старый городок стоит на правом волжском берегу, чрезвычайно крутому, и чёрные тучные пласты земли пропастью обрываются у самой реки. Словно на вороном крыле навис родной городок над великой Волгой. Как этому созвучны строки Иеронима:
Летний день, томительный, как счастье,
Золотую отмель изласкав,
Заблудился в водной синей чаще
И дохнул степной свободой трав.
Кушаком свивая Волги струи
В пены розовеющем снегу,
Пароход по небу расписную
Перекинул дымную дугу.
В 1912 г. семья Лабунских переехала в Астрахань, обосновавшись на Татаро-Базарской улице № 7 (в другом источнике, указанном самим И. Лабунским, - ул. Горшковская, д. 7; ныне это ул. Ташкентская), в доме Лопатина, бывшего Полякова. (Поляков имел доходный дом на Большой Демидовской, где родители Велимира проживали с 1914 по 1931 г. Не однофамилец ли? Явно ощущается какая-то связь?). В конце того же года, после 30-летнего отрыва от Астрахани возвращались родители Велимира в тот же город, переезжая со всей семьей в дом Куликова, на Петропавловскую площадь, что рукой подать до Татаро-Базарной улицы. Случайно ли совпадение? Трудно сказать. Ведь дед Иеронима, Валентин Константинович, с 1879 г. был товарищем прокурора по Черноярско-Енотаевскому округу, с 1894 г. стал товарищем прокурора Астраханской губернии, а отец Константин Валентинович — известный представитель Черноярского уездного Попечительства о народной трезвости, глава Правления Черноярского благотворительного общества. Отец Велимира прославился как государственный смотритель Баскунчакских соляных промыслов, но попал в опалу полиции и уехал с молодой женой и двумя детьми Екатериной (1883-1924) и Борисом (1884-1908) в Черноярский уезд, где служил попечителем Малодербетовского улуса. Здесь родились ещё трое детей: Виктор (Велимир) (1885-1922), Александр (1887-1920) и Вера (1891-1941). Они стали своего рода земляками Иеронима. Мать Велимира, Екатерина Николаевна, приходилась двоюродной сестрой известному революционеру - народовольцу Александру Дмитриевичу Михайлову (1855-1884), осуждённому в 1882 г. по «процессу двадцати» и скончавшемуся в заточении в Алексеевском равелине Петропавловской крепости.
В дальнейшем Владимир Алексеевич Хлебников не раз поменяет место и род службы. Так, он с марта 1910 по июнь 1912 г. служил районным заведующим «имениями Симбирского отделения Крестьянского поземельного банка по Курмышскому уезду» (так его должность обозначена в документе).
Тем временем отец К. Лабунский устроился с 1 сентября 1912 г. в Астраханскую 4-классную торговую школу им. Г.З. и М.С. Косовых преподавателем коммерции (по отделу политэкономии), одновременно выполняя почётную обязанность акцизного надзирателя по VI участку г. Астрахань. Здесь уникальная библиотека отца тоже была к услугам любознательного Иеронима, который мог пользоваться лучшими изданиями классиков мировой литературы, истории, философии, коммерции, в частности книгами Дарвина «Происхождение видов», Гомера «Илиада», Библией. Сам же отец Велимира - «поклонник Дарвина и Толстого, большой знаток царства птиц, изучавший их целую жизнь». Неудивительно, что Иероним начитался сочинений Чарльза Дарвина и не раз в своих воспоминаниях упоминал это имя (имеется у меня подобное издание, взятое из букинистического магазина, когда-то списанное из библиотеки). Творческий путь Лабунского начинается ещё с раннего детства в благоприятной семейной обстановке. Им уже создано несколько стихотворений. Уже с самого начала юный поэт ищёт новый путь. Занятия французской поэзией, немецким романтизмом вводят Лабунского в круг своих стремлений, интересов, познаний. Войдя в контакт с поэзией Велимира Хлебникова (сам Велимир «увлекался произведениями новой французской поэзии, читал книги Бодлера, Верлена, Гюисманса, Верхарна, Метерлинка») и, по моему мнению, с самим автором, он проявляет интерес к проблемам истории, философии, мифологии. Об этом свидетельствует использование впоследствии в своих стихотворениях таких слов, как «жакери», «Офелия», «валькирий», «Парижская коммуна», «Эдисон», «Тагеблатт», «Штреземан», а также в прозе — «безумец Маринетти», «Логос», «бездарный Бурлюк», «Фио эу», «Заратустра Русской Баячи», «звукопись», «голова Горгоны», «слово-уродец», «удар Толедской шпаги», «лал», «Яхнот», «гиппопотамно слово», «светозар», «Мог - существо, силой воли достигшее всемогущества, могеющее, моганствующее, могатое, могунное, можественное, могатырское», «средневековые Звездочеты», «шествующее будетлянское», «ненужная ижица», «Будетлянин», «промилль», «Мариенгоф» и др. Потом обнаружилось, что увлечённость Иеронима архаикой, историей, философской проблематикой почти не отличалась от пристрастий и убеждений кумира Велимира. Та же знакомая Екатерина Николаевна, влюблённая в музыку, свободно владевшая английским, французским и немецким языками, способствовала гуманитарному развитию Велимира, под её влиянием мог оказаться и Иероним, уже превосходно освоивший французский и немецкий языки. Кумирами Е.Н. Хлебниковой были Бетховен, Рафаэль, Леонардо да Винчи. Впоследствии Иероним стал на всю жизнь глашатаем образного видения мира, проповедником искусства глухих, музыки сердца, прекрасным переводчиком указанных иностранных языков. В 1914 г. после перенесённой скарлатины Иероним потерял слух, в этот период Велимир «Астрахань разлюбил» и уехал в Питер, скитаясь по чужим углам. С этого же года по 1931 г. родители Велимира проживали в доходном доме Полякова на Большой Демидовской (ныне Свердлова, 53). На этой же улице недалеко от этого дома в своё время находилось Училище глухонемых в доме священника Покровского. Десятилетний Иероним, хотя неожиданно оглох и страдал этим всю жизнь, всё же сохранял прекрасное врождённое чувство ритма, изливая звучащие свои строки в стихах, запечатляя память детства, некую музыку. Вместе с азами грамоты - к глухому мальчику приходило осознание себя как личности, а это, в свою очередь, вызывало потребность самовыражения, закрепление собственных чувств и мыслей в прозе и поэзии. С этого и началась творческая реабилитация глухоты. Несомненно, что Иерониму, уже глухому, в 1914 г. попался «Вестник попечительства государыни императрицы Марии Фёдоровны о глухонемых», где появляется сонет позднооглохшего поэта П.А. Овцына «Летнему утру»:
«Привет тебе, утро лучисто-златое!.. С божественным солнцем и пением птиц. Ты снова нисходишь на лоно земное И сон изгоняешь с природы зениц! Так пышно твоё молодое сиянье, Так дивно-роскошен твой светлый наряд…».
Любопытно, что ещё в 1913 г. Велимир строчил строфы, посвящённые жестовой песне: «Тёмной славы головня, Не пустой и не постылый, Но усталый и остылый, Я сижу. Согрей меня. На утесе моих плеч Пусть лицо не шелохнётся, Но пусть рук поющих речь Слуха рук моих коснётся. Ведь водою из барвинка Я узнаю, всё узнаю...».
Кто поёт речь руками, коснувшись рук Велимира? Это тайна поэта! Лабунского, прекрасно владеющего украинским языком, живо заинтересовала украинская лексика, поворот к которой произошёл в поэзии Хлебникова. Да, Велимир совершил большую работу по перестройке поэтической речи, включив в неё и огромный материал фольклорного украинского языка. Им же запечатлена украинская история в «Смерти Паливоды». Отсюда за словами ряда украинской лексики в поэзии Лабунского можно чувствовать «немой язык понятий». Впоследствии во многих стихах Иероним воспевал язык глухого человека, его «тишину», «молчание», осознавая диалогичность жестового языка и роль контекста. Уже в 1922 г. Хлебников сам писал: «Слова особенно сильны, когда они имеют два смысла, когда они живые глаза для тайны и через слюду обыденного смысла просвечивает второй смысл...». В поэзии Хлебникова особое место занимает языковая «заумь», «заумный язык»; изобретаются «звездный язык», язык птицы. Эти языки как бы возмещают, по идее Хлебникова, безмолвие мира, недостаточность языка, т.е. глухонемой язык, истоки которого поэт находил «в священном языке язычества». Так, «пиц, пац, папу» в заговорах есть жестовый язык, как бы «заумный язык в народном слове». Хлебников считал, что глухонемой язык способен стать «разумным», что он не «бессмысленная» речь, созданная «как средство нетрадиционно¬го общения» (по Тынянову). «Заумь» ярко показана в поэме «Зангези», в стихах «Немь лукает», «Бобэоби пелись губы» и др. Здесь в сверхповести «Зангези» отражаются неожиданные отголоски: «спящих богов речи», «взрыв языкового молчания», «пространство звучит через азбуку», «слова — нет, есть движения в пространстве и его части - точек, площадей». Здесь поэт в представлении о глухонемой речи показывает своё «насквозь, до тончайших оттенков речи» знание языка, которое «не укладывается ни в какие рамки науки о языке» (по В. Маяковскому). В действительности, он, применяя заумь, разрушил привычные грамматические связи между словами, образовывал около 16 000 неологизмов, окказионализмов (у Маяковского - 2000) для выражения реалий фантастического будущего. На таком примере показана конструкция: «Бобэоби пелись губы. Вээоми пелись взоры. Пиээо пелись брови. Лиэээй пелся облик. Гзи-гзи-гзэо пелась цепь, Так на холсте каких-то соответствий Вне протяжения жило Лицо». Можно предположить, что слова Хлебникова о глухонемом языке для Лабунского стали своего рода воззванием, зовом, мобилизацией, кликом, заявлением. Отсюда видна его установка на семантическое и экспансивное преобразование пиитического языка во всех его произведениях от звучания до синтаксиса. Таким образом, экзистенциальная тема глухонемоты как вымысел Хлебникова, краеугольным камнем которого является рождение слова из языка тишины, нашла отражение в реальности, предметности нового языка с его заумью и новым синтаксисом, в материальности жестового сообщения как средства межличностного общения. Материя мимического диалекта для Хлебникова обладала мировоззренческим характером, сопровождалась образами неожиданностей (например, «птичий» и «звездный» языки, возрождение и обновление популярного в XVIII в. жанра «Разговоров в царстве мертвых», код поэта «Звезда розово проплакала в сердцевину твоих ушей»). Тем не менее зиму 1914-1915 гг. Велимир проводил в Астрахани, на Большой Демидовской улице в «полном одиночестве». Его мог навещать уже оглохший Иероним. В первой половине 1916 г. Вера Хлебникова совершала двухмесячное путешествие в Швейцарию и лишь в середине года через Лондон возвращалась в Астрахань, поселившись у родителей. Вполне возможно, что Иероним здесь познакомился с Верой впервые. С той поры произошли романтические отношения между 12-летним Иеронимом и 25-летней Верой и потекли вплоть до февраля 1924 г. О существовании Астраханского училища глухонемых Иероним узнал ещё при переезде в Астрахань благодаря известному наименованию переулка Глухонемых в честь этого учебного заведения. Интерес к очагу глухонемых обострялся у Иеронима, когда тот стал оглохшим. Отсюда произошли контакты Лабунского с воспитанниками и преподавателями училища. Как созвучна заметка Велимира духу 1912 г.: «Простой ум только видит мысли; мыслитель властвует над их весом и владеет ими». «Простой» Лабунский именно как оглохший мыслитель «видит мысли» глухонемых и «властвует над их весом». Он знает, что училище основано глухонемой учительницей Анастасией Васильевной Тимофеевой, которая впоследствии стала его активным соратником в становлении и развитии Астраханского Общества глухих. Февральская революция 1917 г. дала новый импульс объединению глухонемых. 19 марта 1917 г. на массовом митинге глухонемых в Москве звучал призыв: «Граждане глухонемые, объединимся в единый союз!». Вскоре была выпущена брошюра «Всероссийский Союз глухонемых». Попала ли она в руки Лабунского — неизвестно. Между тем после Февральской революции 1917 г. Велимир получил пятимесячный отпуск и в армию больше не возвратился. Летом он снова очутился в Астрахани. Встречался ли с ним Иероним, посетивший родителей Хлебниковых, — одному Богу известно. Тем временем 17-24 июля 1917 г. в Москве состоялся первый Всероссийский съезд глухонемых, делегатами которого были чертёжник Хлебников Николай Васильевич (из Киева) и фотограф Хлебников Александр Семёнович (из Курска). Являются ли они однофамильцами поэта Велимира - точно неизвестно. Ранее до съезда была распространена газета «Известия Московского комитета глухонемых» (№ 3, 18.06.1917), где упоминается А.С. Хлебников, по инициативе которого в Курске создаётся кружок глухонемых. Дошла ли она до Иеронима - неизвестно. Хотя Иероним получил хорошее домашнее образование «с помощью отца и матери», ему далось экстерном «среднее образование» в Астраханском реальном училище дважды, в 1917 и 1918 гг. Несмотря на это, Иероним не сторонился Астраханского училища глухонемых, благодаря чему он осваивал пальцевую азбуку - дактилологию, научился читать устную речь с лица при любой позе говорящего: прямо, с фаса и профиль, сбоку и «даже с затылка».
Зиму 1917-1918 г. Велимир проводил у родителей в Астрахани на Большой Демидовской улице. В этот приезд он был свидетелем борьбы за политическую власть в Астрахани. А что же Иероним? Видел ли он перестрелки, рукопашные схватки? К сожалению, ничего об этом нам он не оставил. Только отец Иеронима в 1918 г. считался пропавшим без вести. С Иеронимом остались мать и два брата, Валентин и Федор. Можно предположить, что они знали, что произошло с отцом, но скрывали этот неприятный факт. О чём они думали по поводу исчезновения отца, сведения пока не обнаружены. Но несомненно одно: на глазах юного Иеронима горели Русский двор, магазин братьев Ганштер (самый богатый в Поволжье), мужская гимназия, где учились в своё время отец Константин Лабунский и Алексей Хлебников, дед поэта (впоследствии имел 14 детей, младший из которых был отец Велимира). Пылала ещё Входоиерусалимская церковь, где говели воспитанники училища глухонемых в 1886-1904 гг. Эта памятная ночь во взорах юных поэтов Велимира и Иеронима представлялась как светопреставление, при котором астраханцы проливали кровь друг друга. На глазах юного Иеронима по Велимиру «...сквозь живопись прошла буря, позднее она пройдёт сквозь жизнь, и много поломится колоколен...». Закон Божий, освоенный Иеронимом только на «отлично» в Реальном училище, теперь превратился в пожарище, а его почитания — в пепелище?! Однако вера в Бога, в воскресение мёртвых у Иеронима Лабунского была ещё жива, нерушима даже при усилении репрессий духовенства в период Гражданской войны в Астрахани (были расстреляны 11 человек - причт и Совет церкви села Карантинное; 15 марта расстрелян староста Князь-Владимирской церкви А.И. Кочкарев; 23 июня 1919 г. были физически уничтожены владыка Митрофан и викарий Астраханской Епархии епископ Царевский Леонтий, которые в проповеди коснулись «погибших в результате ненужных и бесполезных действий гражданских властей». Ведь раритет Астрахани в действительности неотделим от раритета небольшого пространства, вмещавшего редчайший на свете многообразный этнический заповедник: 30 православных церквей, 5 армяно-григорианских, 2 римско-католических, 8 татарских мечетей, 2 еврейские синагоги, лютеранская кирха, персидская мечеть и калмыцкий хурул (на 1900 г.). В результате репрессий пострадало духовенство практически всех конфессий: в Астраханско-Енотаевской епархии Русской православной церкви до революции насчитывалось порядка 300 храмов, в 1924 г. количество приходов сократилось в 10 раз. О религиозной убежденности свидетельствует такой факт: Иероним 19 апреля 1924 г. в своём письме к возлюблённой «Ире», т.е. Вере Хлебниковой писал: «Верю грядущему просветлению и озарённости духовной. Чаю воскресения мёртвых». Воспевал уже 21 апреля ещё строфы: «Вчера ведь было Вербное Воскресенье. Вера. Христос воскресе!». То, что Лабунский окончил Реальное училище экстерном 10 июня 1918 г., совпало с приездом Велимира в Астрахань; приезд оказался последним и затяжным, по март 1919 г. Если Велимир поступал на службу штатным сотрудником газеты «Красный воин» (орган политического отдела Революционного военного совета Каспийско-Кавказского южного фронта, позже орган политотдела 11-й армии), то Иероним уже стал переписчиком на машинке Красноярского уездного земельного отдела Астраханской губернии и, несомненно, начитался газеты «Красный воин», где Хлебников публиковал стихи, прозу, статьи (стихотворения «Жизнь», «Над глухонемой отчизной», «Не убей», статьи «Октябрь на Неве», «Союз изобретателей», «Открытие художественной галереи», «Открытие народного университета», «Астраханская Джиоконда» и др.). Пятнадцатилетний Иероним в «Глухонемой отчизне» видит мучительные раздумья 34-летнего Велимира, как бы «оправдание смертям». Любопытно, что на Агабабовской улице (ныне ул. Епишина), где в доме бывшего Штылько издавался «Красный воин», располагалось училище глухонемых в доме Котельникова в 1894 г. Интересно отметить, что Хлебников хорошо знает члена группы «Мезонин поэзии», поэта-футуриста Рюрика Ивнева, автора повести, где показана распущенность российской правительницы Анны Леопольдовны, четырехмесячная дочь которой в результате дворцового переворота, упав с рук гвардейцев, разбилась и оглохла. Он же вместе с Р. Ивневым в сентябре 1918г. участвовал в выборе места под будущий Астраханский заповедник. Вскоре весной 1919 г. В. Хлебников навсегда расстался с Астраханью, с «городом предков». Это для него была последняя встреча с близкими, вполне возможно, с глухим Лабунским, ставшим рьяным почитателем его поэтического таланта, таланта русского кубофутуриста. Огромное значение имело творчество А. Блока для Хлебникова и Лабунского. В драме В. Хлебникова «Девий бог» (1909) появляется блоковская тема «несказанного, прекрасного и вечного», фон таинственного бытия человека, нередки интонации и мотивы А. Блока, близкие к образу глухого человека: «робкий приступ слов осады», «ты... полна задумчивой досады». Для Лабунского и его дебюта кумиром являлся поэт, драматург Александр Александрович Блок (1880-1921), двоюродный брат которого Андрей Кублицкий—Пиоттух (р. 1886) был глухонемым от рождения, поэт Блок беззаветно любил глухого грамотного родственника. В январе 1918 г. Блок пишет поэмы «Двенадцать» и «Скифы», которые хранятся в библиотеке Хлебниковых, там же находится издание «Памяти Александра Блока» (1922). А. Блок, как один из лидеров русского символизма, не был чуждым мистическому настроению глухого Иеронима, его желанию знать реальное положение глухого человека в обществе. Отсюда язык поэта Лабунского отличается умозрительностью, выразительностью, абстрактностью, книжностью... Успех его произведений определило, с одной стороны, тяготение к мимической и жестовой выразительности для глухих читателей и, с другой стороны, экспрессия и рельефность поэтического языка для слышащих. Неслучайно уже в 1928 г. известный лидер глухих поэтов М.Л. Шорин (1901-1954) отмечал, что стихи И. Лабунского отмечены «сильным влиянием А. Блока». Таким образом, хлебниковский футуризм и блоковский символизм относятся к модернизму. Если В. Хлебников пытался воплотить изобразительные принципы французских художников-кубистов и поэтические установки итальянских футуристов, то Лабунский перенял, по тому же М.Л. Шорину, у русского поэта Игоря Северянина (1887-1941), лидера группы эгофутуристов (Р. Ивнев и др.), «короля поэтов», сочетание приёмов звукописи, характерных для лирики символизма, с футуристическими приёмами словообразования, стремился к пропаганде художественного и бытового индивидуализма, что часто не осуществлялось практически. Всё же под влиянием Хлебникова, экспериментировавшего с заумным языком, глухой поэт Лабунский впоследствии обновлял поэтическую лексику и синтаксис, углубляясь в поиск новых интонационных средств («Люди тишины», «Осененные тишиной», «Потомок», «Цветы по почте», «Пролетариату», «На баррикадах тишины»). Французская поэзия особенно привлекала Лабунского. Он мог целыми часами цитировать любого классика. По нашей версии, на мировосприятие Лабунского оказало влияние творчество французского поэта Артура Рембо (1854—1891), первое стихотворение которого в России впервые издавалось в брошюре Альфреда Бинэ «Вопрос о цветном слухе» (1894). Эту книгу можно было найти в семейной библиотеке Хлебниковых, она могла «пробудить интерес Велимира к звукоцветовым связям». Кстати, по версии А. Мамаева, цветные искания французского поэта можно сравнить с палитрой великого глухого Франсиско Хосе Гойя (1746-1828), всемирно известного испанского живописца и гравера, оглохшего в 1794 г., который в 1812 г. написал гравюру «Руки», своего рода азбуку глухонемых, в своём загородном доме «Кинто дель Сордо» («Дом Глухого»).
Кто из писателей, поэтов, учёных впервые обратился к образу глухого человека?
Впервые обратил внимание на особенности познавательной деятельности глухонемых и сделал по этому поводу вывод философ и учёный Древней Греции Аристотель (384-322 до н.э.). Без овладения языком, по его мнению, развитие глухонемых невозможно: «Те, которые, от рождения являются глухими, также немы, хотя они способны кричать, они никогда не придут к тому, чтобы произнести слово». Этот вывод Аристотеля не сразу дошёл до потомков, до XVI в. не был сформулирован никем другим. Только Хлебников замечал: «Логика Аристотеля помогает беречь в разговорах то, что кажется истиной... Дитя Аристотеля всегда приводилось как пример вечного непревзойденного знания. Здесь оно превзойдено...».
«Подлинной предтечей поэзии безмолвия» является Ф. Тютчёв, крылатым становится его стихотворение «Silentium»:
Молчи, скрывайся и таи
и мысли и мечты свои...
В русской поэзии часто востребован изумительный образ «демонов глухонемых», раскрытый Ф. Тютчёвым:
Одни зарницы огневые,
Воспламеняясь чередой,
как демоны глухонемые,
ведут беседу меж собой.
Здесь «вспыхивающие зарницы похожи на всплески рук, бросающие пригоршни света при разговоре жестами» (Я. Пичугин). Однако В. Хлебников считал крупнейшего русского поэта-лирика Фёдора Ивановича Тютчёва (1803—1873) «странным» в свете вершин «величавой веры» и «жалкого неверия» в Русь. Он назвал Тютчёва «с оттенком строгого долга» «рядом угасания сомнения». Вспомните пылкость глухого Лабунского, его ярость и необузданность в общении с Верой Хлебниковой.
Первым из русских поэтов XX в. обратился к образу глухого человека российский поэт Осип Эмильевич Мандельштам (1891-1938), имя которого обычно связывается с акмеизмом. В стихотворении «Ода Бетховену» он воспевал глухого музыканта:
Ты перенёс свой жребий дивный
То негодуя, то шутя!
В своей поэтической прозе «Египетская марка» Мандельштам посвятил большую часть глухонемым. А Хлебников до конца жизни с редким упорством возвращался к своим «заумным» стихам, которые Лабунский, как его поклонник, считал откровением искусства будущего, тогда как А. Блок и О. Мандельштам только отмечали талант Хлебникова и выделяли его из числа других поэтов-футуристов. Мандельштам ещё подчеркивал, что Хлебников настолько трепетно относился к живому слову, что «униженно покорился ему».
28 июня 1922 г. Велимира Хлебникова не стало. Он был похоронен в деревне Санталово Новгородской губернии. Футуристы называли Хлебникова «Председателем Земного Шара» [18, с. 520]. Так он назван и в надписи на своей могиле. Спустя 1 год 9 месяцев по этому поводу Лабунский, уже в качестве статистика Астраханского Губсовнархоза (позднее производного из него Астрпромторга и Астрпромкомбината), вспоминал: «Полторы седмицы назад я был на именинах. Скучный был вечер, чужие люди окружали меня, но я плавал в далёком озере потухшего детства. В ту ночь мне приснилась летняя деревня. Велемир [Лабунский пишет имя «Велемир» через «е»] лежал на койке молодой и странно-знакомый. Дрожало сознание, что он - воскрес. Он был уже жив и вскоре встал, и мы пошли по зеленоватой от весны улице. И было огромное чувство братской любви». Такое письмо от 19 апреля 1924 г., адресованное «фее Вере Хлебниковой», сохраняется в Доме-музее Велимира Хлебникова в г. Астрахань. С «братом» Велимиром глухого Иеронима роднило внимание к языку безмолвия (тишины, молчания) и глухоты, к будущему, к мысли о том, каким станет человечество и попытки приблизить, ускорить наступление этого будущего с помощью искусства, а именно к работе над созданием языка свободных людей, в том числе и глухих, к попытке освободить своих читателей, разговаривая с ними на этом языке. Смею полагать, что Хлебников, близко познавший глухого человека, своими стихотворениями доказывал, что в использовании мимической речи, языка жестов глухой человек свободен, он может брать любые средства общения, чтобы выразить свою мысль, а если подходящих нет - придумывать новые. Так и некоторые приёмы поэзии Лабунского были схожи с футуристическими хлебниковскими: неологизмы, новации в системе стихосложения. Но Хлебников превысил границы одного направления, став выдающейся и ни на кого не похожей фигурой, ярким мыслителем науки и искусства, из синтеза которых должно возникнуть новое синтетическое знание, «сверхязык», которым будут пользоваться люди будущего. Таким же человеком вошёл Лабунский со своим богатым багажом поэтического языка в открываемое им в марте 1926 г. новое Астраханское Общество глухих.
22 июня 1927 г. была основана председателем Астраханского общества глухих И. Лабунским и его секретарём И. Домонтовичем в доме бывшего Печенкина на углу проезда 25 октября и ул. Бабушкина (ныне ул. Ленина, 2) Астраханская швейная мастерская глухонемых. Любопытно, что в этом доме проживали Харлампий Николаевич Хлебников (1837-1908), двоюродный дядя поэта Велимира, губернский предводитель дворянства, действительный статный советник, владелец шести пароходов и именных «хлебниковских» вод, директор Николаевского приюта гласный Городской думы, председатель Попечительства о бедном учащемся юношестве и его брат Павел Николаевич Хлебников, купец, благотворитель, директор Николаевского детского приюта для девочек. Последним владельцем упомянутого дома был выходец из крепостных Семён Михайлович Печенкин, дочь которого Татьяна стала женой Алексея Алексеевича Хлебникова, двоюродного племянника Велимира (впоследствии до конца своих дней служившего в Москве, в Генштабе).
Жизненный и творческий путь Иеронима Лабунского противоречив. Основными штрихами этого неистового оглохшего поэта, журналиста, прозаика, редактора, певца глухих были парадоксальная оригинальность, феноментальная словоохотливость, блестящее ораторство, непостижимое упоение творческим познанием особенностей в развитии глухого человека. Многонациональная действительность в Астраханском крае, её предреволюционные и послереволюционные конфликты наложили свою печать на противоречивость и сложность мировоззрения в поэзии Лабунского (переход от религиозного к безбожнику). Строй мыслей и чувств Лабунского пронизан лирикой, гражданскими мотивами, идеей торжества «жизни глухонемых» («Желал тебя телом мятежно...», «Он и она», «Осененные тишиной», «Люди тишины», «Савельич» и др.). Читая Велимира Хлебникова, как и других поэтов, учёных, историков, Иероним вкладывает в их концепции своё содержание, придавая ему своеобразное истолкование. Для этих жанров характерны стихотворения «С ленинским девизом» (1926), «Красный ромбик» (1926), «Звезда Парижа» (1926), «Посвящается Р.А. Pay» (1928), «Потомок» (1928), «Сподвижнице» (1928), «Зарубежный собрат» (1929), «В потоке ВОГа» (1929), «Молодёжь» (1929), «Привет передовому бойцу!» (1930), «Месть микробам» (1931) и др.
Для Лабунского поэзия - реальность. В его стихах нашла отражение героическая атмосфера эпохи, они насыщены злободневными лозунгами, эпическим гулом самой истории. Здесь специфическая лабуновская тема пронизывает всё его творчество, разделяя иллюзии своего времени. Лабунский по праву стоит в рядах «поэтических учителей» и борцов за права и социальные и культурные интересы глухих. Как творчество Хлебникова во многом до сих пор остаётся непонятым, так и отношение критиков, историков, писателей к творчеству Лабунского было неоднозначным — Лабунский и его наследие оказались недооцененными.
Статья составлена по материалам Государственного архива Астраханской области, Астраханской областной научной библиотеки им. Н.К. Крупской, Астраханского Дома-музея Велимира Хлебникова, Центрального музея истории ВОГ (Москва).
Особую благодарность выражаю за предоставление своих находок, материалов астраханскому краеведу, историку Наталье Шевченко, заведующей отделом редких книг Астраханской областной научной библиотеки им. Н.К. Крупской Зое Маломётовой, хлебниковеду Александру Мамаеву.
Владимир Гусев, член Союза журналистов России, член Российского Общества историков-архивистов, бакалавр психологии
3 августа 2015 года
