Место России в глобальном (мировом) развитии зависит не столько от (внешнего) позиционирования по отношению к крупнейшим политическим акторам, сколько от (внутреннего) позиционирования по отношению к своим собственным, весьма прочным и долговременным, геополитическим образам-архетипам. Мировое развитие в российском контексте есть, очевидно, постоянное, длительное `коловращение` вокруг неявных поначалу цивилизационных образных центров, чье значение признается, как правило, роst fасtum, по мере того, как цивилизационные, культурные, политические, институциональные заимствования становятся естественной и неотделимой частью собственного культурного наследия. В этом смысле, место России в глобальном развитии определяется как, по сути, `черная дыра`, в которой любые образы поступательного и/или расширяющего мысленного движения (включая образы сосуществования, коэволюции, конвергенции, устойчивости, разнообразия и т.д.) приобретают энергетически (в контексте их последующего развития) избыточный характер, они продуцируют `сверхплотные`, а потому и неравновесные структуры, стремящиеся как бы вывернуть наизнанку конкретные принципы и модели мировых политик. Иначе говоря, Россия очень часто бывает готова к созданию и/или развитию мировых политических институтов, иногда инновационных, не предполагая при этом их когнитивной конвертации на любых других иерархических уровнях политического развития. Мир в российском понимании может расходиться с мiром, они могут существовать параллельно, порождая казусы и парадоксы неожиданного российского участия в международных делах и знаменитой российской непредсказуемости. Ожидая и предвосхищая мир, сама Россия становится неожиданным образом мирового развития.
Российские политики мирового развития представимы как, прежде всего, политики евразийского развития. Каковы бы ни были желания российских политической, культурной и бизнес-элит, настроения российских избирателей, отдельных групп и классов российского общества, `повернуться в сторону` Европы, Америки, Китая, или же мира в целом, они, так или иначе, должны опираться и, как правило, опираются на весьма ясное понимание `неустранимости` евразийского наследия и евразийского `происхождения` России. Если бы речь шла просто о политической самоидентификации самой России в мире (читай - ее политических элит), то определение и выбор магистральных путей российских политик мирового развития происходили бы `автоматически`, в силу элементарной необходимости для традиционных политических элит иметь направленные вовне четкие репрезентации собственных политических норм, идеалов и образцов и уметь артикулировать вариантами подобных репрезентаций. Однако, известная `двусмысленность`, символическая неоднозначность политического происхождения современной России - как государства, обязанного постоянно `оправдываться` за наличие очевидных рудиментов различных политических традиций и норм, господствующих в разных социальных слоях - ведет к осознанию политической существенности, если хотите, фундаментальности собственно географических `контуров` российской государственности в мировом контексте.
Признавая неясность и `туманность` всяких российских политических устремлений за пределами Евразии (будь то в прошлом, настоящем или будущем), следует обосновать саму `укорененность` России в евразийских политиках, попытаться дать их интерпретацию как мировых политик. Евразия как геополитический образ мирового значения, явный ключевой центр геополитического господства в большинстве геополитических теорий и концепций, `диктует` своего рода ментальные (когнитивные) модели глобального политического поведения. Россия как евразийская держава имеет шанс предлагать вполне жизнеспособные варианты мировых политик, опираясь прежде всего на явные геополитические векторы ее развития, не идущие вразрез с господствующими (доминирующими) представлениями о мировом развитии.
Претендуя на роль некой `черной дыры` в процессе выработки конкурентноспособных политик мирового развития, Россия, тем не менее, может по-прежнему рассматриваться и как `белое пятно`, или как Теrrа Inсоgnitа в плане когнитивных возможностей создания таких политик. Ситуация определяется тем, что российская государственность, основные российские политические институты постоянно `зависают` в процессах своего собственного развития - будучи нацеленными на ментальное конструирование непосредственной политической `почвы`, достаточно `плодородной` для их существования. Быстрое расширение российской территории в ХVII-ХIХ веках послужило фундаментом для перманентных политических формообразований; эти формообразования были активно продолжены и в ХХ веке. Однако, экстравертная в плане выражения и интровертная в плане содержания, российская государственность превратилась, по существу, в институционального `гаранта` политического функционирования и политической репрезентации занимаемых и обслуживаемых ей территорий и пространств. Отсюда, кстати, известный провинциализм и в то же время `местечковый` прагматизм большей части российской политической элиты в любую историческую эпоху. Образы российских пространств, представлявшиеся и представляемые часто как неконтролируемый кошмар и тягостная обуза (вспомним `Петербург` Андрея Белого), фиксируют между тем когнитивную `недоношенность` российских политических институтов в контекстах мирового развития.
Россия как страна, чей образ (политико-географический или культурно-географический) вполне сравним с образами крупнейших держав мира (США, Германия, Великобритания, Франция, Китай), занимает в большинстве интерпретаций мирового развития эксцентричную позицию. Это означает, что ее вхождение в какие-либо политические соглашения, коалиции либо политические союзы не предполагает, как правило, наращивания или накопления когнитивных (читай - идеологических) преимуществ, связанных с центрированием, поставлением себя в условный центр принятия каких-либо судьбоносных для мира в целом политических решений. Россия в подобных ситуациях выступает чаще всего как `формальный` игрок, действующий по принципу: `Лучше синица в руках, чем журавль в небе`. Оправданность такой позиции очевидна с точки зрения российской внутренней политики, традиционно жестко отделяемой от ее внешней политики; говоря шире, политика евразийских пространств (возможный синоним политики российских пространств) есть властная стратегия отъединения, отграничения, отдаления всякой институциональной `воли`, закрепляющей каким-либо образом проспективное (перспективное) мировое будущее. Мир не может быть без России, однако, сама Россия не помышляет себя в мире, направленном, в том числе, и в ее будущее.
Российские политики мирового развития представимы пока лишь как условные конструкты, или, скорее, как возможные образы, фреймы, обрисовывающие поле потенциальных политических решений. Если согласиться с тем, что само по себе мировое развитие представимо как некий компромиссный интерферирующий образ, то собственно российские векторы могут формироваться как редуцирующая составляющая более общего евразийского геополитического вектора. Россия как мини-Евразия, или как наиболее репрезентативный образ Евразии, может предлагать спектр политик, заранее ограниченных не- или внеевразийскими интерпретациями мирового развития. По сути, если действительно воспринимать Россию в ее длительном историко-географическом мегатренде аутентичного развития как существенную и основную часть (ядро) мирового хартленда по Маккиндеру, то ее глобальная политическая роль состоит в постоянном уничтожении самой возможности какого-либо единого представления о мировом развитии. Другими словами, российские варианты политики мирового развития чаще всего есть не что иное, как сжатие, или переработка любой масштабной политической (когнитивной) модели в совокупность оперативных представлений и образов, работающих лишь в евразийском когнитивном контексте.
В настоящее время можно говорить о двух ведущих образах российских политик мирового развития. Первый образ опирается на представление о России как мировой (великой) державе - безотносительно к современной геополитической и геоэкономической ситуации. Это представление вполне жизнеспособно и, более того, оно продуктивно как в рамках процессов выработки стратегий внешней политики России, так и в рамках политического общения с крупнейшими мировыми державами современности (хотя бы в составе `большой восьмерки`). Не следует думать, что данное представление сводится в итоге лишь к русскому (российскому) великодержавному национализму и шовинизму и ложному, дутому самомнению части российских политических и культурных элит. Заметим, кстати, что такое представление `на руку` и другим державам, ибо оно позволяет взаимодействовать максимально экономно, используя достаточно простые геополитические коды.
Второй образ российских политик мирового развития ориентирован на представление России как пограничного, фронтирного государства - и в политическом, и в цивилизационном (культурном) смыслах. (Само)державность России отходит на второй план, являясь, тем не менее, естественной составной частью такого представления. Такое представление возрождается всякий раз, когда Россия переживает серьезные политические, культурные и социально-экономические кризисы. Состояние пограничности позволяет упростить процессы внутриполитического маневрирования российских элит, однако осложняет понимание российской внешней политики ее основными политическими партнерами.
Российская политика глобального (мирового) развития должна определяться исходя из серьезного стратегического анализа существующей конфигурации двух ведущих образов. По всей видимости, в первой половине ХХI века России следует акцентировать внимание на цивилизационных `стыках` в пределах Евразии, ища, тем не менее, союзников и за границами Евразии. Хотя по преимуществу европейская самоидентификация российских элит не вызывает сомнения, России следует точно определить свои культурные и политические координаты по отношению к Европе. Действительными союзниками России в деле глобального развития являются, в первую очередь, США и Китай. Очевидные потенциальные союзники России - Европейский союз и Индия.
http://nvolgatrade.ru/
