С двух сторон ощущаешь на себе возможные, невозможные и еще нарастающие упреки и обвинения.
Александр Солженицын. Двести лет вместе. Том 1
Самый остроумный отзыв, донесшийся с русской стороны: для обоюдного взрыва обид хватило бы в этой книге и обложки Соединить в одном сюжете русских и евреев! Нерасторопные русские если еще не обиделись, то обидятся непременно, как только почувствуют, что обиделись расторопные евреи. А та сторона уже в обиде. "Солженицын пишет, что у него много друзей-евреев. А зачем он их считает?"
Вообще-то я не помню, чтобы Солженицын оправдывался друзьями-евреями (такого рода оправдания действительно отдают пошлостью, но все зависит от контекста). Зачем он их считает? Затем, что он в данном случае исследует эту тему. Если бы он писал о шведах или о тасманийцах, считал бы и их.
Если же вы думаете, что евреев пересчитывают без повода и причины одни только антисемиты (в годы гонений в интеллигентской среде так боялись самого слова, что антисемитом казался каждый нееврей, произносящий слово "еврей"), то отвечу: их считают без повода, но не без причины. А причина та, что евреи, хотят они того или нет, тысячи лет являются фактором мировой истории. Если перестанут, тогда их никто и считать не будет. Вы этого хотите?
У меня появление книги Солженицына вызвало совсем иные чувства. Сам факт появления такой его книги. Подумалось: как, он и это успел?! И сил хватило, и времени! И никто не ведал, что готовится такое! Втайне, что ли, работал, как в советские времена? Во хватка, во схрон - молодец, зек!
Теперь насчет обилия материала. Иронизируют: "цитатник". Переворошил пару-тройку энциклопедий А с другой стороны: "неточная тенденциозная подборка цитат".
Вы можете объяснить, что такое "точная подборка цитат"? Это, надо думать, вся, как формулируют социологи, генеральная совокупность: все, что написано. А подборка (социологи говорят: выборка) всегда так или иначе тенденциозна. Что бы вы ни выбрали, вам скажут: у вас тенденция.
Дойдем и до тенденции, а пока - о солженицынской выборке. Там не пара-тройка энциклопедий (хотя и они тоже). Там к каждой из двенадцати глав - сотня ссылок. "Цитатник"? Да! Любой поворот исторического течения событий выщупан свидетельствами, так что от свидетельства к свидетельству выстраивается сюжет, читаемый запоем. Нет, это не "цитатник", господа заседатели, и не "фактограф", - это драма, выстроенная из исторических реплик, прошитая острым пунктиром ремарок.
Ремарки эти выдержаны в убойном солженицынском стиле - и потому, что непоежисты, то есть пахнут "Словарем расширений" и - узнаваемы по неотступной точности эмоционального окраса. Кто подлец, кто трус, кто болван, кто проныра - в каждом эпизоде сказано очень даже определенно.
И - главная загадка, потаенный нерв, бытийный парадокс текста: при беспощадности частных оценок - сверхзадача щадящая: ни на чью сторону не встать! Если обе стороны виноваты, то пусть обе и каются, причем сами, без указующего перста от правосудного автора (таких призывов к чужому покаянию сейчас полно, и всегда зовущий других выглядит самым совестливым). Так вот: эту мерихлюндию Солженицын спокойно отметает. Он "погружен не в полемику, а в события". Он исследователь (подчеркну: художественный исследователь, то есть вооруженный писательской психологической интуицией), а не прокурор и не адвокат. И не метафизик-проповедник. Метафизику он тоже отводит. Хотя знает, что она "есть", и предупреждает об этом читателей.
Тем не менее ему очередной упрек: зачем уклонился? Зачем не взял в расчет религиозную несовместимость евреев и русских? В ней-де все дело: "все от иудофобии, то есть от неприятия иудаизма".
Отвечу на это так: если все упереть в несовместимость религиозных начал, то и толковать не о чем, кроме как о том, что они несовместимы. Такие начала в принципе несопрягаемы и даже необсуждаемы, они - предмет веры, результат духовного опыта, сокровение судьбы. Ни один иудей не объяснит вам и не докажет, что хорошего в том, чтобы придерживаться шести сотен ритуальных запретов тысячелетней давности, и зачем надо быть богоизбранным народом, точно так же, как ни один православный не растолкует вам внятно, зачем ему древлее благочестие и чем ему не угоден римский папа. Это именно метафизика, с этим надо жить, то есть уживаться, не пытаясь ничего свести к общему знаменателю и признавая, что религиозная пестрота в человечестве природна и будет всегда.
Упереть русско-еврейский вопрос в юдофобию или христолюбие - значит не наплодить ничего, кроме новых обид. Правильно Солженицын "небесное оставил Богу".
Это не значит, что в его исследовании вообще нет метафизической сверхзадачи. Она есть, только возникает из "событий" как бы "сама собой". Это план "историко-бытийный", историософский, соотносимый с дальним смыслом событий, и прежде всего - с судьбами стран и народов. В конце концов, это и геополитический аспект тоже, в каковой мы теперь все время с изумлением утыкаемся. В таком общечеловеческом контексте действующие лица солженицынской драмы обретают символическую значимость и требуют от автора чисто писательской интуиции.
Действуют тут два собирательных героя: евреи и русские.
Евреи в этой драме динамичны, практичны, радикальны в решениях и действиях, беспокойны, предприимчивы, шумливы, сметливы, неугомонны, увертливы, упорны (самоупорны), фанатичны, страстны, чутки и быстры, талантливы к учению, блистательны умом и пером, слитны духом, отточенно напористы, у них "ловкость и энергия", они "плуты и обманщики", они борцы, говоруны, теоретики и всегда знают, что делать.
Русские - не знают, что делать. Они делают все невпопад, растерянны, нерасторопны, великодушны, недальновидны, непрактичны, рыхлы духом и - в стыке с евреями, то есть в той точке, где сходится с еврейским галутом русская интеллигенция, русские, как и евреи, - пламенно беспочвенны.
В концентрации, какую я придал этим характеристикам, они могут показаться обидными (кое-что я взял в кавычки: это определения, данные другими авторами, коих Солженицын цитирует, но не оспаривает). Однако в каждом конкретном случае эти определения, четко привязанные к событиям, выдают в авторе их не столько решительность, сколько опаску: боязнь обидеть, перейти грань.
Он нигде и не перешел грани. Он эту грань перелетел, отнесясь в сверхзадаче к смыслу драмы: к тому, что свело русских и евреев во всемирной истории, почему этот контакт оказался столь значим, чему они научили друг друга, в том числе и горькими уроками.
Не хочется выверять, где и как Солженицын подобрал цитаты, или ловить его на фактах. А то еще и сам поймаешься. Я, например, раньше знал, что Ходасевич - внук Брафмана, но, возможно, что Солженицын выяснил точнее, что - внучатый племянник. Или: у Солженицына уловка французов при Березине состоит в том, что они через евреев подбросили Чичагову ложные сведения о месте переправы, и адмирал поверил. Я знаю другую версию: объегорили французы Чичагова тоньше: подослали евреев с истинными сведениями, рассчитывая, что евреям адмирал не поверит, и тот не поверил-таки: попался. Вообще обильнейшая по материалу книга содержит бездну увлекательных конкретных сюжетов, но важнее общий ее сюжет: русско-еврейский дуэт в мировой истории и смысл его.
Вопросы в связи с этим возникают вечные, то есть проклятые, окончательного решения не имеющие. Думать над ними в связи с книгой Солженицына - счастливый труд. И требуется тут, конечно, не газетная, а журнальная площадь. В журнале "Дружба народов", где есть у меня соответствующая теме "персональная рубрика", я и надеюсь подробнее поговорить о сути проблемы. Но в ситуации, когда упреки и обвинения нарастают с двух сторон, надо для начала постараться пригасить бикфордов шнур, двести лет тлеющий под ногами.
http://sila.by.ru/
viperson.ru
