Вековой юбилей Октябрьской революции прошёл по России почти незамеченным. Некоторое количество проигнорированных широкой публикой научных конференций (часто весьма дельных). Некоторое количество прошедших стороной публикаций (в том числе – поучительных). Масса «революционной» теле-попсы с ворохом исторического вздора (тут интерес публики был неисчерпаемым). Верноподданическое равнодушие к теме высших госначальников. Оно доходило порой до вывернутого наизнанку понимания важности отмечаемой даты: накануне и в дни 100-летнего юбилея выхода России из-под обломков сгнившего самодержавия по городам и весям стали бурно устанавливать памятники русским самодержцам. А в иных местах – даже придумывать взамен 7 ноября новые праздники во здравие империи. Старой? Новой? Скорее – той и другой…
Нам оказалось мало века, чтоб уяснить историческую суть прожитого в нём. И чем дальше, мы отходим от краеугольной даты, тем, судя по всему, решительней отмежовываемся от необходимости заглянуть в самую глубь проблемы. Проблемы – русского коммунизма. Разглядеть его истоки. Распознать смысл. Уберечься от поверхностных суждений. Избежать конъюнктурного вздора. В конце концов – не скатиться в пошлость и попсу на тему «революцию завезли к нам из-за границы в бронированном вагоне». Типа – «санкционный продукт»…
«Коммунизм, - написал в 1937 году явно не симпатизирующий ему Николай Бердяев, - оказался неотвратимой судьбой России, внутренним моментом в судьбе русского народа». Чтобы это уяснить, надо «всего лишь» ясно отдавать себе отчёт в этой самой судьбе. Н.Бердяев в книге «Истоки и смысл русского коммунизма» такой отчёт отдал. Сумев удержаться от ненужной для историка и философа (оппозиционного, причём) чрезмерной эмоциональности. Обойти стороной излишнее политиканство (что в годы публикации труда, а именно – в 1937 году, в разгар жестоких сталинских репрессий, было сделать весьма непросто). Разглядеть в социальных механизмах, запустивших революционные жернова в России, их главные приводные ремни, основные источники движения.
Ещё со школьных учебников историю у нас принято разделять на просто историю и новейшую. До 1917 года и после. Сквозной наша история просматривается с трудом. Взаимоувязанной. Обусловленной. Она почему-то «квантуется» и подаётся отдельными квантами: до Петра, после Петра, до Революции и после неё и т.д. Увязать «квантовую» историю с «волновой», в отличие от аналогичной проблемы в физике, удаётся редко. Это чувствуется, особенно сейчас, в условиях острого дефицита серьёзного осмысления феномена русского большевизма. «Большевизм, - продолжает Н.Бердяев, - оказался наименее утопическим и наиболее реалистическим, наиболее соответствующим всей ситуации, как она сложилась в России в 1917 году, и наиболее верным некоторым исконным русским традициям, и русским исканиям универсальной социальной правды, понятой максималистически, и русским методам управления и властвования насилием».
Русская революция – не столько причина, сколько следствие. 1917 год начался на несколько веков раньше. И пока вроде бы не заканчивается. Начался раньше раскола. Или – вровень с ним. Он уже был, когда Пётр брил бороды боярам. Когда Пестель с Рылеевым фантазировали о диктатуре справедливости. Когда Герцен составил точный эпикриз самодержавия. А Белинский – тем, кто это самодержавие обелял. 1917 год по-хозяйски чувствовал себя в России весь XIX век. Русский интеллигент середине и конце XIX века, не исповедовавший скептицизм по отношению к обносившемуся царизму, не проповедовавший революционно-демократических идей, вызывал сомнение в моральных качествах. Он был чужой.
«Вся история русской интеллигенции, - пишет Н.Бердяев, - подготовляла коммунизм. В коммунизм вошли знакомые черты: жажда социальной справедливости и равенства, признание классов трудящихся высшим человеческим типом, отвращение к капитализму и буржуазии, стремление к целостному миросозерцанию и целостному отношению к жизни, сектантская нетерпимость, подозрительное и враждебное отношение к культурной элите, исключительная посюсторонность, отрицание духа и духовных ценностей, придание материализму почти теологического характера». Русский революционер выковался не в 1917 году. И не в 1905-ом. И не Лениным, и не Троцким. Это был «новый антропологический тип», продолжает Н.Бердяев. Программами политических партий новая антропология не формируется. Она ими только отслеживается. «Ленин не мог бы осуществить своего плана революции и захвата власти без переворота в душе народа, - подчёркивает в своей книге философ. – …Ленин обладал исключительной чуткостью к исторической ситуации».
Накануне 1917 года эта ситуация, как писал Н.Бердяев, «свидетельствовала о господстве иррациональных сил в истории». Они стремительно нарастали. «Старый режим был совершенно иррациональным и не оправдан более никаким смыслом… Разложение императорской России началось давно. Ко времени революции старый режим совершенно разложился, исчерпался и выдохся. Война докончила процесс разложения. Нельзя даже сказать, что февральская революция свергла монархию в России, монархия сама пала, её никто не защищал, она не имела сторонников». Церковь, прикованная цепью к самодержавию и утратившая в этой подчинённости свой авторитет, также затягивалась на дно старым режимом. Итог неутешительный: «В революции происходит суд над злыми силами, творящими неправду, но судящие силы сами творят зло».
В самом деле, отмечает Н.Бердяев, русская революция не вышла за пределы этого порочного круга. Более того – она вернулась к монархии. Но уже коммунистической. К священному царству. К ортодоксии. К самодержавным конструкциям, спроектированным далёкими предшественниками большевиков. Вернулась в тот 1917 год, что начал свой отсчёт задолго до первого выстрела «Авроры». За несколько веков до него.
Русская революция заблудилась? Или шла единственно возможным путём – в пропасть? Или не двигалась вовсе, а вспыхнув раз сверхновой звездой, сожгла себя до состояния чёрной дыры, а за одно - и окружающие пространства? «В коммунизме есть здоровое, верное и вполне согласное с христианством понимание жизни каждого человека, - признаёт в своей книге стойкий антагонист большевизма Николай Бердяев и делает важное дополнение, - Коммунистическая экономика сама по себе может быть нейтральна». Бесклассовое трудовое общество не отрицает Бога. Не третирует свободу. Не порождает репрессии. За то в ответе не коммунизм, а ложное миросозерцание, привитое по неосторожности русскому коммунизму. Обратившее его в религию. В фундаментализм. В изгои. Или – оставившее его там же, где он и был все предшествовавшие века: в вечно терзаемой несбыточной мечтой о справедливом царстве - душе России.
