Многие умы обозревали эту проблему. Исследовано, и что такое справедливость, и какая она бывает. Правда, остался невыясненным один вопрос: а она вообще-то существует?
Справедливость тем прекрасна, что представления о ней есть у всех и у каждого. И при этом практически все живущие на этой планете страдают от несправедливости: у кого-то суп жидкий, а у другого – жемчуг мелкий.
В английском — justice. Во французском — justice. В немецком — Gerechtigkeit. Это слова о порядке, законе, соразмерности. В русском — «справедливость». И за этим словом стоит то, что не переводится на другие языки без потери смысла.
В России «справедливость» — это не юридический термин. Это экзистенциальная категория. Это вопрос человеческого выживания, правды, смысла.
Но чтобы понять это, нужно начать не с философии, а с тех исторических глубин, когда слово ещё не родилось.
Реликт
Представьте себе раннего гоминида. Десятки тысяч лет назад. Нет ещё ни языка, ни государства, ни законов. Есть только стая, соперничество, иерархия и инстинкты.
В этой среде слабый всегда проигрывает. Сильный отнимает еду, территорию, самку. И у слабого нет другого оружия, кроме одного — негодования. У него возникает чувство, что так не должно быть.
Это чувство ещё не имеет названия. Это не слово. Это древнее, глубокое ощущение: «Я проиграл, я обижен, я хочу, чтобы всё было не так, иначе».
Этот сигнал не помогал выжить. Он не давал силы. Но он до сих пор передаётся из поколения в поколение как тень от несовпадения желаний и реальности. Он не исчез во времени. Значит, от него была какая-то польза.
И вот спустя тысячи и тысячи лет мы нашли название этому чувству — «справедливость».
Мы уже все забыли, что это ощущение впервые родилось в голове обиженного слабого. Постепенно, мутируя, оно превратилось в высокий моральный идеал. Но внутри оно осталось тем же: отрицанием диктата превосходящей тебя силы.
Что говорили великие?
Аристотель разделял справедливость на два вида: уравнивающую («каждому поровну») и распределяющую («каждому по заслугам»). Но он признавал: определить, что такое «заслуга», невозможно без субъективного взгляда.
Платон в «Государстве» утверждал, что справедливость — это когда каждый занимается своим делом. Но кто определяет, чьё дело? Только тот, у кого власть.
Цицерон писал: «Справедливость — это воздаяние каждому по его достоинству». Но что такое «достоинство» — вопрос открытый.
Фома Аквинский связывал справедливость с божественным законом. Но божественный закон, увы, не выдаёт справки, кто прав в земных спорах.
Кант пытался вывести универсальный принцип: поступай так, чтобы твой поступок мог стать всеобщим законом. Но это этический идеал, который сталкивается с реальностью, где у каждого свой интерес.
Маркс говорил о классовой справедливости. Но его справедливость предполагала устранение одного класса другим. И снова — чья-то правда за счёт чужой.
Джон Ролз в XX веке предложил знаменитый «принцип справедливости как честности». Он утверждал, что справедливое общество — это такое, которое было бы выбрано людьми, находящимися за «завесой неведения» (не знающими, какое место они займут в этом обществе). Но и эта теория оказалась утопией.
Соловьёв, русский философ, писал, что справедливость — это нравственное требование, которое не может быть реализовано полностью. Мне представляется, что именно он был ближе всех к истине.
Бердяев говорил о трагедии справедливости: она недостижима, потому что человек конечен, а справедливость требует бесконечности.
Витгенштейн, который знал о словах всё, сказал бы: справедливость — это слово, значение которого определяется его употреблением. А употреблений — миллион.
Что к этому надо добавить?
Я говорю: справедливости в этом мире нет. Есть только разные уровни несправедливости.
Справедливость — это мечта и лозунг обиженных и обделённых. Она отражает свойственное исключительно человеку стремление к моральному обоснованию необходимости постоянного пересмотра в его пользу промежуточных итогов внутривидовой борьбы.
Проигравшие в процессе непрекращающегося сражения за ресурсы и престиж, или пострадавшие от случайного катаклизма природных сил, взывают к справедливости. И она иногда откликается, проявляясь в деяниях резких, а часто и кровавых. В результате одна несправедливость спешит сменить другую, дав неопределённости те самые два часа. Но именно в это время, в этот короткий миг, возникает эйфория: многим кажется, что справедливость есть, и она торжествует — вот оно, царство небесное на землю снизошло!
Как и всё в этом мире, меняются и представления о справедливости. Раньше было справедливо уничтожать мешающих расселению колонистов индейцев и вешать непокорных негров. Сегодня справедливо потомкам ранее притесняемых давать преференции при приёме на работу и в университеты.
Феномен справедливости в обществе связан с формированием, поддержанием и изменением пропорций при распределении благ и наказаний. В более широком смысле налёт справедливости присутствует в законах, нормах морали, традициях и обычаях.
Но справедливо и всё в мире сущее. Одновременно оно же несправедливо.
Община как колыбель справедливости
То особое место, которое занимает «справедливость» в российской ментальности, определяется её общинной природой. Не индивидуальной, не правовой, а именно общинной.
Община — это особое качество российской реальности. Она вечна: колхозы, трудовые коллективы предприятий, разнообразные группы в интернете — всё это одно — община.
Справедливо то, что одобряет община. Несправедливо то, что община осуждает. И это не зависит от закона.
Община берёт на себя роль судьи, присяжных, палача и поминальщика в одном лице. Она решает, кто прав, кто виноват, кому достанется земля, а кому — клеймо на всю жизнь.
И очень важное: община не ошибается. Для общины нет «фактов», есть только её «мнение», которое всегда воспринимается как истина.
Община — это не структура. Это состояние. Это когда все знают, что «все так думают», и никто не может сказать, кто именно. Но если община сказала, что ты не прав — ты не прав. Даже если ты выиграешь в суде. Община — это не закон. Это совесть.
Поэтому и сегодня, когда мы говорим о справедливости, мы часто имеем в виду не правосудие, а именно общинный суд. Своих. Мы хотим, чтобы «свои» нас поддержали, поняли, оправдали.
Это работает и в деревне, и в офисе, и в интернете. Везде, где есть «свои» и «чужие». Потому что справедливость — это ещё и про твою принадлежность.
Справедливость вместо закона
В правовых системах есть понятие «верховенство закона». Закон написан и принят. Он одинаков для всех. Даже если он кому-то кажется неправильным, это закон, и его можно оспорить только через установленные другим законом процедуры.
Справедливость же возведена на пьедестал там, где закон воспринимается как что-то внешнее, чуждое, привнесённое. Издревле считается, что законы у нас пишутся для могучего государства, а не для много уступающего ему в силе человека.
Поэтому русский человек не ищет справедливости в законе. Он ждёт её от Бога или царя. Может быть — от судьбы.
И когда он говорит про «справедливость», то имеет в виду не соблюдение писанных канонов, а высшую Правду, которая должна восторжествовать, даже вопреки всем правилам. «Правда» выше закона.
В русском языке слова «справедливость» и «правда» — почти синонимы. Справедливость — это правда, которая стала реальностью. Это не формальное равенство. Это моральная победа добра.
Западный человек скажет: «Это неправильно, потому что нарушен закон». Русский скажет: «Это несправедливо, потому что так быть не должно».
Разница огромна. В первом случае — процедура. Во втором — интуиция, боль, чувство.
В России так остро воспринимают любую несправедливость не потому, что нарушены правила, а потому что это ассоциируется с попранием главного - Правды.
Справедливость как коллективная память
Русская история полна примеров несправедливости: крепостное право, репрессии, голод, войны, нищета. Но в народной памяти сохранились не только страдания, но и идея о том, что «справедливость есть, она жива и когда-нибудь восторжествует».
Это эсхатологическая надежда. Как в Библии: «Господь судия праведный». Победа справедливости — это не здесь и сейчас. Она в конце времён, когда всё станет на свои места.
Поэтому русский человек может терпеть и ждать. Ждать, что справедливость восторжествует. И в этом ожидании — его сила и его слабость.
Мечта о справедливости в России всегда соседствует с памятью о бунте. Пугачёв, Разин, декабристы, революционеры — все они шли за справедливостью. Не за законом. За правдой.
Это слово — ключ, открывающий дверь к массовому протесту. И это делает его опасным. Потому что справедливость не знает пределов насыщения. Её нельзя удовлетворить частично. У неё нет критерия полноты. Она дана в ощущении. Это я единолично решаю: состоялась она или её нет. И если я считаю, что её нет — мой бунт оправдан и… законен.
Финал
Справедливость в России — это не только слово. Это остатки архаичного мировоззрения. Это способ объяснить себе мир, помочь себе выжить, и когда правила работают против тебя ты апеллируешь к справедливости, потому что это единственный оставшийся инструмент.
И в этом — наша сила и одновременно трагедия. Ведь правда у каждого своя. Поэтому каждый требует своей справедливости. Каждый считает, что его правда высшая и истиинная. А все они не сводимы.
Именно это делает слово «справедливость» бесконечным источником конфликтов, надежды, боли и веры.
Я повторяю: справедливости в этом мире нет. Но есть тот уровень несправедливости, переходить который опасно. Любому. Всем.
