Легкая, изящная, на светском рауте она неотразима. И нельзя предположить, что эта маленькая волшебница - действительный член Российской академии художеств, профессор Суриковского института. Ее картины, полные трагизма и света, иронии и сарказма, теперь - в Третьяковке, в Русском музее, в частных собраниях Германии, Франции, Испании, Италии, Англии...
На презентации книги `Опрокинутое небо` поэта Владимира Салимона и художника Татьяны Назаренко собралась московская интеллигенция - послушать стихи, вглядеться в рисунки, на которых живет-печалится бедная Россия. У этой маленькой женщины - сильная рука и смелая кисть. На том празднике искусства она делала мгновенные надписи на книгах, набрасывала миниатюры `на память`. Многие любовались ее жизнерадостностью, разглядывали украшения: огромный малахитовый перстень, серьги, отливающие волшебным светом зеленого хризолита. Потом, неделю спустя, у нее в мастерской я спросила:
- Татьяна, слежу за вашим творчеством с давних пор, а встречаю вас редко, и радуюсь: вы не меняетесь внешне, только стали эффектнее одеваться. Быстротекущее время отражается в ваших полотнах, а вам лично придает новый шарм и обновленную экспрессию. Есть ли у вас какая-то спасительная житейская философия?
- Честно говоря, никогда не анализировала свое умение жить. Просто я безумно увлекающийся человек. Люблю все новое, люблю путешествовать. Людей люблю! Ищу острые ощущения. Зимой каталась на горных лыжах под Зальцбургом, в Австрии.
В этот момент зазвонили сразу два телефона. Всем нужна Назаренко - галерейщикам, телевидению, друзьям. Я тем временем разглядывала огромную мастерскую. Она до предела заполнена полотнами, прислоненными друг к другу. На стенах - пейзажи, портреты, жанровые картины. В центре - новый сюжет с `обманками`: еще мокрые вырезанные из фанеры фигуры - две девушки и парень в современном прикиде.
Уже в своем первом огромном полотне `Казнь народовольцев` воспитанница Суриковского института Назаренко предстала живописцем с мощным темпераментом.
Трубки замолчали, и я спросила Татьяну о той первой картине.
- Мои `Народовольцы` были попыткой обратить внимание сограждан на героизм людей. Меня всегда привлекали экстремальные поступки. Я не могла себе представить: как женщина может руководить террористическим актом, а потом стоять на эшафоте?
- Таня, вокруг `Казни народовольцев` кипели страсти. И вдруг вы получили премию Ленинского комсомола. На мой взгляд, картина заслуживает и более высокой награды за дерзкий замысел и отменное мастерство.
- (Тяжелый вздох.) Все было куда трагичнее. Друзья, близкие восприняли работу как слишком официальную. Ее практически никто не понял. Если бы `Народовольцев` прочли как мне бы хотелось, то картину просто не повесили бы, она бы не путешествовала на трех выставках. А после них картину передали Третьяковке. Сейчас картина - в запаснике. Перевозки с выставки на выставку очень ее повредили.
- Будете ее реставрировать?
- Если отреставрировать - значит, ее надо выставить, а в Третьяковке никогда не хватает места. До меня дошел слух о намерении отреставрировать ее к моей выставке в Третьяковке, которая намечена на начало декабря.
- Таня, вы начали с грандиозного успеха, но суриковская профессура вела себя, мягко говоря, странно.
- Всю жизнь меня сопровождает двойственность: с одной стороны, мне дали премию, но отторгла академия. Выпускники мастерской Академии художеств, которую я тоже заканчивала, всегда были под опекой академии: с ними заключали договоры, их поддерживали. Еще хорошо, что `Казнь народовольцев` ушла в Третьяковку, а не на помойку. Но никакого следующего договора со мной не заключалось. Я как бы перестала там числиться.
- Вас не защитил ваш руководитель Гелий Михайлович Коржев?
- Он повел себя довольно странно.
- Но он же мощный мужик, монументалист...
- И живописец. Я к нему очень хорошо относилась. Он поддерживал меня, когда я писала эту картину. Но, парадоксально, он изменил ко мне отношение.
- Не потому ли, что живописец не захотел воздать должное другому монументалисту - женщине?
- Может быть.
- Таня, вы страдаете от зависти?
- Всю жизнь я себя считала независимым человеком. Да и завидовать чему-то или кому-то мне и в голову не приходило. Какой-то относительный успех у меня был. Материальное существование вполне устраивало. Я довольно рано поехала за границу. Впервые была в Италии, когда туда еще никто не мог попасть. Когда я закончила Суриковский, меня послала академия на целый месяц на свою дачу в Риме. Путешествовали по всей Италии. Все, что увидела, очень сильно повлияло на мою дальнейшую жизнь в искусстве.
Через 25 лет я попала в те же места, и у меня было впечатление, будто я видела все это только вчера. Перед фресками Джотто испытала такое же благоговение, было желание преклонить колени. Я рассматривала их с прежним чувством восторга и какого-то ученичества.
Удивительно: в теперешней Италии все осталось, как в давние века, - и здания, и памятники, и даже мальчики на улице носят такие же локоны до плеч, и у них такой же взгляд, такие же лица, словно сошедшие с полотен великих художников. У нас в России очень изменился облик людей, и уже почти не встретить похожих на тех, кого изображали художники ХVIII или ХIХ веков. Не найти в Москве тот самый поленовский дворик...
- А что предпочитают коллекционеры покупать у вас?
- Их все-таки притягивают русский взгляд и все необычное у наших художников. У меня часто покупают пейзажи.
- Суриков очень любил писать снег. Как вы относитесь к зимней природе?
- Не люблю писать летний пейзаж. Зеленый цвет листвы живописцу неинтересен. Люблю наслаждаться зеленью, а писать предпочитаю снег, ветку на снегу, былинки, птиц на снегу... Снег подчеркивает цвет домов и неба, абрис деревьев. Он очищает все. Ужасно люблю Москву заснеженную. Меня охватывает чувство гордости и радости, что я живу здесь, а не где-нибудь в Майами или в Сан-Франциско.
- Что стало с вашим великолепным, огненным `Пугачевым`?
- Я долго не хотела с ним расставаться, надеясь, что его купит Третьяковка. Но там денег на моего `Пугачева` нет. И я продала картину человеку, чей портрет буду сейчас писать.
- Наверно, тут дело не только в деньгах?
- `Пугачев` был мне очень дорог, считаю эту работу одной из моих самых лучших. Но все решило заманчивое предложение: у этого коллекционера будет первый в России частный музей искусства ХХ века. Поэтому я согласилась продать картину.
- Вы уже видели, с кем рядом он повесил ваши полотна?
- Мне было очень приятно, что мои работы развешаны рядом с прекрасными работами замечательного художника Виктора Попкова.
Мои работы он сам отбирал - пришел, увидел и сказал: `Я это беру`. Собственно, так поступают и другие. У меня в мастерской многие бывали. Например, замечательный художник Петер Людвиг. Он покупал для своей коллекции, которую потом предлагал Москве для музея современного искусства, которого здесь нет. Но, увы, Москву это не заинтересовало. И Людвиг часть своего собрания предложил Петербургу: там открылся Музей современного искусства в Мраморном дворце.
- Таня, чувствую, вы не стремитесь принимать заказы на парадные портреты...
- Честно говоря, все мои попытки писать на заказ чрезвычайно тяжелы. Как правило, заказчик диктует свои пожелания. Даже самые умные, просвещенные и замечательные хотят в портрете побольше волос и реснички подлиннее. (Смеется.)
- Любого талантливого, независимого художника всегда подстерегает конфликт с окружением, со всеми, от кого зависит его путь к зрителю. Ваша потрясающая `Циркачка` балансирует на канате. У тех, над кем она парит, лица узнаваемы?
- Я написала ее под впечатлением совершенно драматической ситуации: в 82-м году я должна была поехать в Гамбург, на выставку `Русское искусство сегодня`. Уже висел плакат с моей работой, издан каталог, где на первой странице была напечатана репродукция моей картины. Журнал `Штерн` вышел с моей фотографией. Но накануне отъезда узнаю: меня не пускают. Почему? Отчего? До сих пор не знаю. Работы мои уехали, а я терзалась в Москве. Но когда меня не пустили за границу несколько раз, я пришла в отчаяние. И никто не объяснял ничего! Иногда нагло говорили: `Ваш паспорт не готов`.
Однажды в Доме дружбы меня назначили руководителем зарубежной поездки, а потом чиновники с выпученными глазами упрекали меня: `Мы вас руководителем выбрали, а вы, оказывается, невыездная!` Слово наконец-то было произнесено. Один человек сказал мне тогда: `Еще лет 20 вам не удастся поехать за границу`. И вот тогда я написала `Циркачку`. Я - на проволоке, над головами этих чиновников. Их лица вполне конкретные: с усиками - вице-президент Академии художеств Кеменов, стоят чиновники из СОДа, секретари Союза художников - групповой портрет людей, которые в лицо мне говорили: `Какая вы замечательная`, а за спиной...
Новое поколение не понимает, что такое `невыездной`. Мой младший сын тоже этого не понимает. У знаменитого французского мима Марселя Марсо была замечательная пантомима `Клетка`. Он выходил на сцену и руками как бы ощупывал значительное пространство. Потом пространство сжималось, сжималось, и наконец, он уже был бессилен отодвинуть эту клетку от груди. И он замирал, засыхал в ней. Я тоже тогда себя чувствовала в клетке. А моя циркачка на проволоке - свободна! Свободное искусство сковано жизнью. Об этом говорили многие художники мира.
Моя `Циркачка` не была показана. Это был 84-й год. Она стояла у меня в мастерской. Но в 86-м у меня была первая выставка в Германии - и она туда поехала.
Картина Татьяны Назаренко `Трапеза` своеобразно и остро обыгрывает античный сюжет о Юдифи с головой Олоферна. Живописец нового времени, Назаренко положила на поднос собственную голову на гордой шее. Отчаянная и бесстрашная женщина в `Трапезе` бросила вызов самому Провидению. Она расположила вокруг прекрасной жертвы сонм чудовищ, приготовившихся к пирушке. В картине метафорически осмыслено трагическое ощущение художника после поездки в Америку, куда ее пригласили, пообещав выставку. Татьяна вывезла туда много работ. Заокеанские галерейщики принимали ее гостеприимно: водили в рестораны, совершили вместе с ней самолетные вояжи в Сан-Франциско, Лос-Анджелес - а потом предъявили русской женщине счет на 25 тысяч долларов. Ее картины стали заложниками.
- Меня там надули, как облапошивают многих художников. Нет у нас защищенности. Вот и нарываешься на мафию манипуляторов. В Америке я потеряла всякие права на свои картины. Мои попытки искать помощи у доброжелателей, у каких-то адвокатов кончались тем же самым: все хотели откусить от меня какой-то кусочек: дескать, нет проблем - расплачивайтесь картинами.
- Великие художники писали свою мастерскую, где автор был счастлив в окружении друзей...
- Я всю жизнь писала портреты своих друзей. Но не могу сказать, что нас объединяло духовное единство. И никогда этого единства не изображала. Может быть, я накликала на себя свои ощущения - я ведь всегда говорила: пишу одиночество. Мне кажется, человек чрезвычайно одинок. Даже когда я была весела, счастлива и взглядом художника окидывала нашу компанию, то проносилась мысль: как бы все это нарисовать? Анализируя, ты не можешь так же беспечно выпивать, участвовать в веселье. Ты хватаешь бумагу, карандаш и начинаешь делать какие-то почеркушки, чтобы запомнить, оставить замечательный момент - и выключаешься из общей атмосферы, из момента праздника.
...Я даже на заметила, что закончилась кассета, а мы еще долго говорили. Она не любит посвящать посторонних в свои семейные дела. От первого раннего брака у нее - взрослый и вполне успешный сын Николай. Он отец счастливого семейства. Второму браку Татьяны с Сашей Жигулиным уже 22 года. И сыну, тоже Саше Жигулину, - 17. Несколько лет назад они купили в тульском селе Дворянинове кусок земли с крестьянской избой, постепенно построили свой дом с печкой и камином, с мастерской.
У Татьяны совсем нет времени предаваться тоске и горевать в одиночестве. Когда устает рука выпиливать `обманки` - фигуры персонажей `Перехода`, она пойдет бродить по улицам и припомнит стихи Володи Салимона: `Внезапная потеря зренья/в смятение приводит нас./Надежда лишь на Провиденье./На дар прозренья./Третий глаз`.
Московский Комсомолец
от 11.06.2004
Наталья ДАРДЫКИНА.
http://nvolgatrade.ru/
