Тот, кто навязывает безмолвие.
   К выходу сборника прозы Мориса Бланшо.
   Морис Бланшо. Последний человек. - СПб.: Азбука, 1997, 10тыс. экз.
   ЭТА НЕИСТОВАЯ в своем леденящем оцепенении проза, сразу, буквально с
первой же фразы, словно бы отказывает тебе в понимании. "Noli me tangere":
не прикасайся ко мне. Отсюда почти непреодолимая трудность, преследующая
того, кто взял на себя смелость заговорить о Бланшо (в данном случае это не
дежурное оправдание): есть в нем нечто такое, что властно отметает любые
поползновения досужего публичного интереса, нечто, что ровным счетом никого
не может - и не должно - касаться.
   Пафос дистанции, которую настоятельно диктует эта интонация, во все
возрастающем устранении себя. Начинаешь догадываться, что и пишет Бланшо из
этого самоустранения, к которому собой же и призван. Как если бы, лицом к
лицу с некой сокрушительной, обрекающей на безмолвие истиной, он уже не
может от нее отступиться, ее не предав. И здесь, сменив тон, необходимо
сказать о самоустранении Бланшо в иную область, область критического
письма.
   Дело в том, что проза как по своему удельному весу, так и по количеству
уделенного ей критиками внимания, находится несколько в тени его ставшей
сегодня уже всемирной славы мыслителя. Заслуженная слава того, кто,
совершенно осознанно не стремясь к роли властителя дум и живя затворником в
полном смысле этого слова вот уже на протяжении полувека (никаких снимков
для печати, никаких интервью, адрес засекречен, общение даже с близкими
людьми исключительно по переписке), тем не менее во многом предвосхитил
наиболее радикальные по части письма идеи Деррида, по части безумия - Фуко,
а по части праздности и сообщества - Жан-Люка Нанси (если брать только
самые заметные явления последнего времени). На обложке переводного
американского издания сборника статей Бланшо "Бесконечная беседа",
вышедшего в престижной академической серии, в рекламных целях приводится
фраза Жака Деррида, высказывающегося в том смысле, что мысль Бланшо
настолько забежала вперед, что нам еще долго предстоит к ней приближаться.
По-видимому, сам Бланшо приложил руку к тому, чтобы его присутствие на
интеллектуальной сцене в качестве критика и теоретика письма выглядело
более, скажем так, беспрекословным, нежели на сцене литературной в качестве
писателя.
   Что касается русскоязычного читателя, он имел возможность познакомиться
сначала с переводами эссеистики Бланшо, время от времени проникавшей в
отечественную периодику, начиная с конца восьмидесятых, и уж только затем с
его прозой. Возможно, в такой последовательности и нет ничего
несправедливого по двум причинам. Во-первых, именно опыт писателя,
несводимый ни к какому другому, позволил ему в более доступной и
конвенциональной форме критического эссе с изысканным тактом и вместе с тем
с неукоснительной строгостью сформулировать самые труднодоступные, самые
невероятные и дерзкие вещи. А во-вторых, благодаря суггестивности и
изощренности стиля, призванных, скорее, внушить мысль, нежели ее доказать,
и даже не столько самое мысль, сколько ее строй, настроение, погрузить в
некое медитативное состояние, близкое к состоянию потери почвы под ногами,
каковое, однако, остается под контролем разума и никогда не переходит
роковой черты, благодаря всему этому лучшие образцы эссеистики Бланшо
вполне могут читаться как первоклассная проза. Что позволяет не только не
проводить границу между Бланшо-мыслителем и Бланшо-писателем, но и с полным
правом говорить о его критической и художественной прозе как неком целом.
   Вот и этой книге, впервые дающей русскому читателю более или менее
полное представление о прозе Бланшо, предусмотрительно предпослано эссе
"Пение Сирен". Вероятно, по замыслу составителя, оно должно послужить
облегчающим понимание введением в чтение, своего рода интеллектуальным
громоотводом, или, если воспользоваться другим образом, не чуждым и самому
Бланшо, мачтой, к которой привязал себя хитроумный Улисс, чтобы насладиться
пением Сирен без риска исчезнуть в этом пении. Тщетное упование. Уже здесь
читатель рискует оказаться ввергнутым в стихию письма, не выдающего никаких
гарантий, кроме разве что головокружительности того мгновения, опереться на
которое невозможно, но с которого, по утверждению Бланшо, только и может
начаться письмо. Оно препровождает нас к другому важнейшему эссе Бланшо,
"Взгляд Орфея" (см. "Комментарии" N 11). Это мгновение, когда Орфей в
порыве вдохновения, преступая запрет, оборачивается и утрачивает тем самым
изводимую из ада Эвридику, лишает искусство произведения. Вдохновение,
которое традиционно принято рассматривать как силу созидательную,
связывающую творца с некой предвечно существующей гармонией и,
следовательно, с законом, Бланшо парадоксальным образом трактует как
беззаконный разрушительный порыв, приносящий произведение в жертву тому,
что бесконечно выше произведения, и заботы о нем некой безрассудной
беззаботности, благодаря которой произведение в конечном итоге только и
может таковым стать. Бесконечно проблематичный, на взгляд и самого Орфея,
порыв, но "только в этом взгляде произведение и может выйти за собственные
пределы, воссоединиться с собственным истоком и утвердить себя в
невозможности".
   Было бы соблазнительно сказать, что вся проза Бланшо есть такой выход за
собственные пределы и утверждение себя в невозможности. В каком-то смысле,
наверное, так оно и есть, и тем не менее определение это, будучи
перенесенным с фигуры мифологического певца на фигуру самого Бланшо, каким
бы ореолом величия последняя ни была окружена, звучит все же слишком
по-абстрактному броско и потому натянуто. В своей повествовательной прозе
Бланшо ничего не чурается с большим ожесточением, нежели подобных, готовых
отлиться в широковещательную формулу жестов, предпочитая, напротив,
откровенному озарению некую сокровенную истину.
   Во всех трех вещах, составивших книгу "Последний человек", рассказчик
сомнамбулически кружит вокруг истины некого события, всегда остающегося в
тени за рамками повествования, как бы всегда еще только предстоящего, но
удивительным образом уже успевшего пронизать (затмить) своим светом все, о
чем будет идти речь. Отсюда эта странная, полная намеков и умолчаний,
темная, а порой поразительно отдающая во всем себе отчет предельно властная
речь; по отчаянной серьезности тона, по какой-то едва сдерживаемой
одержимости безошибочно чувствуешь, что на карту в этой решимости говорить
(писать) поставлено все. Изматывающее чтение, безусловно. Но оно под стать
той сверхчеловеческой усталости, в которой пребывают "фигуры" Бланшо. И
опять же, на первый взгляд, парадокс: их полуобморочное состояние - от
горделивого преизбытка сил, мгновенно оборачивающегося нехваткой при
столкновении лицом к лицу с непомерностью задачи - бытия-при-смерти.
Тут-то, в самозабвенном соскальзывании к катастрофе, в изнеможении, когда с
категорией времени начинает твориться что-то неладное (оно то сжимается в
слепящую точку, то застывает в подобие вечности), их и настигает внезапное
ликование, чистый экстаз, ничего общего не имеющий с тем, что в культурном
обиходе принято связывать с этим словом.
   Таинственное происхождение этого экстатического исступления - вот самая,
пожалуй, неотступно влекущая к себе загадка Бланшо. Не в нем ли черпает
силы его речь? "Речь? и однако же не речь, разве что бормотанье, разве что
дрожь, меньше, чем безмолвие, меньше, чем пустота бездны; полнота пустоты,
нечто, что невозможно заставить замолчать, занимающее все пространство,
непрекращающееся и безостановочное, дрожь и уже бормотание, не бормотание,
но речь, и не какая-то там речь, а отчетливая, точная: у меня под рукой"
("Тот, кто не сопутствовал мне").
   Стихия повествований Бланшо - наваждение, взывающее ко всему твоему
существу, исторгающее его из его укорененности в повседневности, чтобы
погрузить в повседневность более глубокую саму бездну повседневности. И
безоглядная преданность его ирреальной обыденности, его ирреальной
реальности (что может быть ирреальнее реальности слов?). Безоглядная: как
взгляд Орфея, но обращенный теперь уже на себя самого.
   Неизбежное восхищение, которое эта проза вызывает у тех, кто не совсем
чужд подобного рода опыту, в чем-то сродни отчаянию. Отчаянию, ибо своим
отмеренным безумием она зовет в нем безрассудно исчезнуть. Испытание не из
легких (как из него с честью вышел переводчик, нам, простым смертным,
остается только догадываться), но в каком-то смысле и одно из самых
чарующих, и самых, как это ни странно, отрезвляющих. Если подходить к
появлению этой книги совсем уж утилитарно, можно сказать и так: она
прививает неведомое прежде отвращение ко всякого рода поделкам от
литературы и заставляет присягнуть на верность невозможному - тому пределу,
по ту сторону которого для меня теперь уже неотступно будет звучать
скрадывающий свой собственный исток голос Бланшо: "Связать себя с
отражением - кто сможет это принять? Но связать себя с тем, что не имеет ни
имени, ни облика, и придать этому блуждающему и не имеющему конца сходству
глубину смертного мига, замкнуться с ним и оттеснить его с собой туда, где
не выдерживает и разлетается вдребезги всякое сходство, - вот чего хочет
страсть. Могу сказать, что связал себя с этой проходящей и через ночь, и
через день неподвижностью, спокойным свечением мгновения, которому неведомо
затмение теней, которое не затухает, не вспыхивает, ибо ничего не
раскрывает, мерцающим счастьем луча, но и эта неподвижность тоже скитается
где попало, и я, может статься, лучше бы переносил очевидность того, что у
меня никогда не будет надежд взглянуть куда-то еще, монументальной колонны,
перед которой держишься на ногах, но это постоянное движение, этот
бесконечный каприз, эта погоня, которая оставляет меня на месте, и тем не
менее беспрестанно заставляет место менять, подталкивает меня поверить в
истинное движение, движение живое и ищущее жизни, пусть оно даже и
облачено, в мощь и неподвижность судьбы" ("Когда пожелаешь").
   Александр СКИДАН.
//* Источник информации : НГ-Ex Libris (прил. НГ), 2.10.97
//* Рег.Ном.- 6071000310.12-------------------------------------------