Поэзия и правда в судьбе Сергея Есенина. (Часть 1).
   К современным дискуссиям о пути русского поэта.
   Сергей Николаевич Земляной - кандидат философских наук, журналист.
   Классика.
   ВСЕ на свете когда-нибудь проходит. Как молодость и как любовь. Схлынули
и торжества по случаю столетия со дня рождения гениального русского поэта
Сергея Александровича Есенина. Минуло вот уже два года, а все не
выветривается впечатление не то чтобы незавершенности, а усеченной
начатости, неадекватности состоявшегося тогда и продолжающегося теперь
разговора о поэте. У меня оно не изгладилось, а только усилилось после
внимательного прочтения приуроченной к юбилею книги Станислава и Сергея
Куняевых "Сергей Есенин" (М.: Молодая гвардия, 1995). (Далее "СЕ".)
   О ПОЛЬЗЕ И ВРЕДЕ АПОЛОГЕТИЧЕСКИХ БИОГРАФИЙ.
   Авторы "СЕ" изо всех сил стремились сотворить биографическую апологию
своего героя. Предложить что-то вроде символа веры, обязательного для всех,
кто любит поэзию Есенина. И Россию. Ничуть не меньше. Но Гегель как-то
невпопад заметил: "Суть дела исчерпывается не своей целью, а своим
осуществлением" (курсив Гегеля). С целями у отца и сына Куняевых все
обстоит как нельзя лучше. А вот с осуществлением.. Тут меня берут
сильнейшие сомнения.
   Начну, однако, с выражения соболезнований. Я, например, вполне могу
понять Куняевых, когда они жертвуют рационализмом, предают поруганию
ненавистную им фигуру "рационалиста до мозга костей". В противном случае им
пришлось бы как-то обосновывать такие вводимые безо всякого обсуждения
аксиомы, как "поэзия - жизнь души"; "добро и зло" в человеческой натуре -
это "светлая и темная стихии"; Маяковский есть "явление абсолютно
несамостоятельное"; "гоголевский прекрасный мир". Либо отказаться от
категориального употребления слова "какой-то" (осенью 1924 года Есенин
нащупал "какую-то (!) лирическую (!) повествовательную (!) интонацию").
Здесь сочувствие как нельзя более уместно.
   Но убейте меня, уважаемые читатели, я не могу взять в толк, из-за чего
оба Куняевых так пренебрегли незаурядным Ratio самого Есенина, по поводу
коего старательно выписали в свою книгу догадки А. Воронского: "Есенин был
дальновиден и умен.. Он легко добился успеха и признания не только
благодаря мощному таланту, но и благодаря своему уму". Авторы "СЕ" ни в
грош не ставят исповедальные письма и признания Есенина, видя в них чуть ли
не сплошь подделки под "жесты" героев Ф. Достоевского, ища их прообразы "в
сюжетах, разработанных и воплощенных классиками". Допустим. Они рассуждают
далее о полном отказе поэта от исповедей, откровения души перед друзьями.
Но при этом почему-то произносят от имени Есенина длиннейшие "внутренние
монологи" по вопросам, о которых тот счел за благо блюсти полное молчание
или отделываться невнятицей. Умом и дальновидностью Есенина поступаются
Куняевы также при рассмотрении основополагающих для его художественного
развития сближений-разрывов с Блоком, Клюевым, Белым, Ивановым-Разумником.
   Еще более характерна позиция Куняевых в отношении источников к биографии
Есенина. С ними биографы обращаются брутально, без церемоний: нравятся,
укладываются в схему - целиком используют и щедро цитируют; не нравятся,
ложатся не в масть - уничижают, процеживают через схематическое сито либо
вообще замалчивают. К примеру, не нравится обоим Куняевым спутник Есенина и
Дункан во время их поездки в Америку А. Ветлугин (псевдоним, подлинная
фамилия Рындзюк В.И.), аттестованный в книге как "мелкий писатель, циничный
журналист, авантюрист по натуре" и - "ростовский еврей". И в "СЕ" ни
полсловом не упоминается о воспоминаниях Ветлугина, где содержится пусть
требующая всесторонней перепроверки, но уникальная информация об одном из
эпизодов в жизни Есенина, относящаяся к его альянсу с ультрамонархическими
кругами в 1916-м - начале 1917 года.
   Стоит полностью воздать должное: они, соавторы, тщательно отмечают
есенинские заимствования у тех поэтов и прозаиков, что любы их сердцу. У
Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Блока, Клюева, Белого, Кольцова, Никитина,
даже у Шкулева. А вот Мандельштаму в "СЕ" не повезло. Допускаю, очень даже
охотно допускаю: Куняевы могли не заметить или не знать, что выпад Есенина
в "Ключах Марии" против Клюева, у которого "виноград стилизуется под
курчавый порядок воинственных всадников", содержит в себе парафразу
мандельштамовских строк про виноград, который "как старинная битва живет,
где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке". Или что есенинская
"ложноклассическая Русь" (И небо, и земля все те же) является калькой с
"ложноклассической шали" из стихотворения Мандельштама "Ахматова". Но вот
за что исследователи Куняевы возводят худое на бедного Осипа Эмильевича,
лютеранского вероисповедания, приписывая тому списывание у Есенина, теряюсь
в догадках: "Мандельштамовская "Пшеница человеческая" могла выйти только
из-под пера поэта, прочитавшего есенинского "Пугачева" и "Песнь о хлебе".
Да ведь оба поэта в отличие от Куняевых назубок знали Новый Завет, откуда и
почерпнули частый там образ "пшеницы человеческой": "И сказал Господь:
Симон! Симон! се, сатана просил, чтобы сеять вас как пшеницу" (Лука 4, 37).
   С. и С. Куняевы вознамерились, и это сверхзадача "СЕ", "темному"
апокалипсису противопоставить "светлый". Придать провиденциальность мифу о
Есенине. Легенде о нем. Толкуя этот миф и эту легенду предельно
расширительно. Как миф и легенду о России. Ключ к выполнению своей
сверхзадачи они видят в том, чтобы совершить подтасовку в пророческом
определении Гоголя, согласно которому Александр Сергеевич Пушкин - это
"русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через
двести лет". Подставить в нее вместо Пушкина - Есенина. Цитирую: "Велик
соблазн поменять имя в пророчестве Гоголя, поменять с дерзкой надеждой: а
может быть, сущность русской жизни и русского национального характера мы
поймем тогда, когда завершится сотворение легенды о Есенине и когда нам
станет окончательно ясно, что он есть для России. Как будто бы он -
последняя и роковая, самая крупная наша ставка. Оснований к тому не счесть.
И сегодня история идет "по есенинскому пути".."
   ЕСЕНИН И ХУДОЖЕСТВЕННО-НРАВСТВЕННЫЙ КАНОН РУССКОЙ КЛАССИКИ.
   Каким бы нарочитым ни казался замысел Куняевых "исправить" пророчество
Гоголя, его выдвижение подстегнуто неудовлетворительным освещением в
литературе о Есенине его отношения к Пушкину. Шире - к заложенному Пушкиным
художественно-нравственному канону русской классики. К Золотому и
Серебряному векам российской культуры. Что касается постановки этой
проблемы в "СЕ", она страдает гипертрофированным смирением С. и С. Куняевых
перед есенинским "предупреждением для всех, кто соберется писать о нем": "У
меня нет периодов - через все мое творчество проходит одна и та же тема:
любовь к родине". Во избежание недоразумений подобные заявления, равно как
и шутки, лучше всего комментировать. Есенин, а за ним и Куняевы, от
комментариев воздержались. Жаль. И с Пушкиным, и с монотемностью и
однолинейностью в есенинском наследии все обстоит далеко не просто. Равно
как с автобиографиями поэта.
   Авторы "СЕ" мудро отказываются полагаться на слово есенинским
автобиографиям, рассказывая о том, как "при последнем посещении Госиздата"
поэт уговаривал редактора своего трехтомника Н.Евдокимова "выкинуть к черту
написанную им автобиографию: "Ложь, ложь там все!" И дерзновенно громоздят
легендарную ложь на автобиографическую, сооружая эпиграф к первой,
концептуальной главе книги из высказываний Есенина, переданных В.Эрлихом в
"Праве на песнь": "Я ведь теперь автобиографий не пишу. И на анкеты не
отвечаю. Пусть лучше легенды ходят!" Из-за чего Есенин открещивался от
автобиографий, точнее всех объяснил он сам. В "Черном человеке": "Черный
человек! Ты не смеешь этого! Ты ведь не на службе живешь водолазовой. Что
мне до жизни скандального поэта. Пожалуйста, другим читай и рассказывай".
Другим.
   Право же, С. и С.Куняевым стоило бы поразмыслить над тем, чтобы заменить
указанный эпиграф - и заданный им угол атаки на биографию Есенина - на
другой. Каковой можно почерпнуть, например, из беседы поэта с И.Розановым:
"Вы спрашиваете, целен ли был, прям и ровен мой житейский путь? Нет, были
такие ломки, передряги и вывихи, что я удивляюсь, как это я до сих пор
остался жив и цел". Тем более что авторы придерживаются того мнения, что в
случае Есенина жизнь и поэзия, житейский путь и литературный - едины. Хотя,
не исключаю, и в него не мешало бы внести коррективы, хотя бы с учетом
ухваченного зорким взглядом В.Мейерхольда: "Путь Есенина не был прямым,
ровным. Он был изгибным и излучным. Но у Есенина был еще путь подгорья, и
были высокие взлеты и глубокие падения. Он жил - и временами его творчество
сливалось с жизнью, и это трудно отделить. Он рос и формировался под
сильным влиянием среды, иногда ей целиком поддаваясь, иногда с нею борясь.
Тут могли быть и глубокие трагические моменты" (запись П.А. Кузько).
   Что до трагизма, сам Есенин указал его истоки, когда, по свидетельству
С.Толстой, отмечал генетическую связь своей последней поэмы "Черный
человек" с пушкинским "Моцартом и Сальери". Куняевы, старший и младший,
безнадежно мистифицируют это преемство, когда уподобляют есенинского
Черного человека внешнему "носителю зла", Сальери. Да прочли ли они
финальную строфу поэмы: "..Месяц умер, синеет в окошко рассвет. Ах ты,
ночь! Что ты, ночь, наковеркала? Я в цилиндре стою. Никого со мной нет. Я
один.. И разбитое зеркало.." При создании "Черного человека" Есенин и
поэтически, и житейски (Куняевы цитируют в "СЕ" воспоминания В.Наседкина, в
пору завершения работы над поэмой застававшего Есенина перед зеркалом, "с
непередаваемой, нечеловеческой усмешкой разговаривавшим с отражением". -
С.З.) смотрелся в зеркало. То есть в себя.
   Для чего? Чтобы решить пронзающий поэму "Моцарт и Сальери" Пушкина
вопрос-ответ Моцарта о том, что "гений и злодейство - две вещи
несовместные". Чтобы взвесить собственный вопрос-ответ Есенина из "Мне
осталась одна забава": "Но коль черти в душе гнездились - значит, ангелы
жили в ней". В "Черном человеке" его на излете жизни мучит все то же, что
мучило его на восходе и проявилось в оголтелом по откровенности письме к
М.Бальзамовой: "Продал свою душу черту, - и все за талант. Если я поймаю и
буду обладать намеченным мною талантом, то он будет у самого подлого и
ничтожного человека - меня <..> Если я буду гений, то вместе с этим буду
поганый человек <..> Сейчас я вижу, что до высоты мне трудно добраться, -
подлостей у меня не хватает, хотя я в выборе их не стесняюсь".
   Феномен Есенина в отечественной словесности, трагизм его человеческой и
литературной судьбы, его отношение к Пушкину и Блоку - все это и многое
другое невозможно по-настоящему понять без четкого осознания того
непререкаемого факта, что Сергей Есенин был первым в русской культуре
гением, который большую часть своей жизни делал литературную карьеру.
Боролся за то, чтобы заступить место на - пустующем или занятом, без
разницы - пьедестале первого русского поэта. Были полосы в его биографии,
когда он ни о чем, кроме этого, думать не мог. Постоянная оглядка на
пушкинский пьедестал какое-то время была для Есенина своеобразной манией:
"Раз целую ночь у памятника Пушкину просидел. Показалось, не он - я стою
превыше.." .
   Напрасно отец с сыном Куняевы малюют слезоточивые олеографии на темы
того, что Есенин всю жизнь только тем и занимался, что "примерял ее к
пушкинской". Для полноты обзора этой "примерки" им стоило бы привести хотя
бы такую стартовую выдержку из письма юного поэта к другу: "Я имею симпатию
и к таковым людям, как, например, Белинский, Надсон, Гаршин и Златовратский
и др. Но как Пушкин, Лермонтов, Кольцов, Некрасов - я не признаю. Тебе,
конечно, известны цинизм А.Пушкина, грубость и невежество М.Лермонтова,
ложь и хитрость А.Кольцова, лицемерие, азарт, карты и притеснение дворовых
Н.Некрасова, Гоголь - это настоящий апостол невежества". Право же, не
следует сводить содержание этого отрицания нашей классической литературы
Золотого века лишь к "плодам просвещения", эксцессам народолюбия и
невыветрившемуся толстовству. Здесь заявляет о себе и об отчужденности от
русской классической культуры глубинная низовая тенденция, общая у Есенина
с такими его попутчиками, как П.Карпов и Н.Клюев. Прорывается демоническое
озлобление российского крестьянства разом и на имперскую государственность,
и на имперскую культуру Петербургского периода.
   С Есениным, Клюевым, Карповым в русскую литературу вторгалась совершенно
новая народность, имевшая только внешние точки соприкосновения и с
народностью из уваровской "трехчленки", и с народностью в духе
народничества. Это с полной ясностью показала неудача попыток С.Городецкого
и И.Ясинского ассимилировать есенинско-карповско-клюевскую народность в
неонародничество в рамках эфемерных объединений "Краса" и "Страда". Есенин
с Клюевым, участвовавшие и в том, и в другом, не горели желанием вместе с
И.Ясинским проповедовать "не подыгрывание к народу, не опускание до его
низов, а поднятие самого народа до верхов, до каких уже поднялась русская
творческая мысль". У Есенина были совсем другие понятия на этот счет. Как
вспоминал Клюев, "один из исследователей русской литературы представил
Есенина своим гостям как писателя "из низов". Есенин долго плевался на
такое непонимание: "Мы, - говорит, - Николай, не должны соглашаться с такой
кличкой! Мы с тобой не низы, а самоцветная маковка на златоверхом тереме
России..".
   Свою внеположность словесности Серебряного века, незапятнанность своей
народности интеллигентскими воздействиями "питерских литераторов", то есть
по преимуществу символистов и акмеистов, свое нежелание подчиняться
неписанному нравственному кодексу российского литератора Есенин вырубил
топором в письме А. Ширяевцу от 24.VI.1917 и в беседе с А.Блоком 4 января
1918 года, зафиксированной в дневнике последнего. Ширяевцу Есенин
втолковывал, что питерские литераторы "совсем с нами разные и <..> сидят
гораздо мельче нашей крестьянской купницы. Мы ведь скифы, приявшие глазами
Андрея Рублева Византию <..>, а они все романцы, все западники. Им нужна
Америка, а нам в Жигулях песня да костер Стеньки Разина. Тут о "нравится"
говорить не приходится, а приходится натягивать свои подлинные голенища да
забродить в их пруд поглубже и мутить, мутить, пока они, как рыбы, не
высунут свои головы и не разглядят тебя, что это - ты.. (курсив и отточие
Есенина). Таков и Блок, таков и Городецкий и все и весь их легион". Да, с
такой развернутой программатикой баламучения русской литературы и ловли
рыбы в мутной воде до Есенина еще никто не выступал. Ее он воспроизвел в
смягченной форме и в беседе с Блоком, который согласно ретроспективным
прозрениям авторов "СЕ" "сидел и с внимательным почтением слушал". Меня
потрясла историческая щепетильность Куняевых: не утверждают во имя
сотворения легенды, что, мол, стоял навытяжку - нет, все-таки сидел.
   Есенин приоткрыл нечто первоосновно важное в своей поэзии и поэтике, в
неотъемлемой от них народности, когда поставил во главу угла "песню да
костер Стеньки Разина". Для него характерна не только литературная, но и
внутримирская самоотдача стихиям российской жизни: песенно-оргиастической,
бунтовщической, религиозной, властно-политической. Стихийными,
оргиастическими энергиями насыщена у Есенина даже его "странная" любовь к
Родине: "Люблю твои пороки, и пьянство и разбой". В эту любовь он вносит
совершенно немыслимые прежде оттенки: "И всю тебя, как знаю, хочу измять и
взять, и горько проклинаю за то, что ты мне мать" (стихотворение "О
родине"), уместно вспомнить и такие строки: "Зацелую допьяна, изомну, как
цвет, хмельному от радости пересуду нет" (курсив мой. - С.З.).
   Сопричастность поэзии Есенина стихиям русской жизни авторы "СЕ"
вообще-то фиксируют, но как-то чересчур благостно. "Поразительна душевная
сила поэта, гением своим удерживающего обе стихии - "светлую" и "темную"
(то есть, согласно Куняевым, "полюса человеческой натуры - добра и зла,
света и тьмы") - в равновесии". Если бы это было так.. Да ведь стихии
потому и стихии, что они не подозревают о различии между добром и злом,
светом и тьмой. Что не признают меры, середины, закона, порядка,
равновесия. Их онтология залегает глубже различия между добром и злом:
единственное, что можно сказать наверняка с оглядкой на это различие, -
стихии по природе своей бывают только недобрыми. И Есенину, чтобы слиться в
своей поэзии со стихиями, надо было впустить в стихи эти недобрые силы.
Дать им в них вовсю разгуляться: стихия живет, пока она проявляется, пока
рушит все пределы, переступает все запреты. Творчество Есенина - слишком
убедительное и красноречивое тому свидетельство. Равно как и его неровный,
не цельный жизненный путь.
   Поэтический водораздел между Есениным и Пушкиным, чего в упор не
замечают Куняевы, прочерчивается также их разным отношением к стихиям
российской жизни, прежде всего - к бунту, к пугачевщине как его ярчайшему
выражению. В беседе с И.Розановым Есенин прямо указал на это: "Я несколько
лет <..> изучал материалы и убедился, что Пушкин во многом был неправ
<..>. И в повести, и в истории (речь идет о повести "Капитанская дочка" и
"История Пугачева") <..> Многое Пушкин изобразил просто неверно. Прежде
всего сам Пугачев". И хотя, как раскрыла Марина Цветаева в своей
превосходной работе "Пушкин и Пугачев", повесть и "Историю" нельзя ставить
на одну доску: в "Истории" Пушкин развенчивает Пугачева и "русский бунт,
бессмысленный и беспощадный", а в повести - восстанавливает "поэтическую
справедливость", выдает "страсть всякого поэта к мятежу, к мятежу,
олицетворенному одним", - тем не менее пушкинскую позицию, вбирающую в
себя, в целое народного сознания и то, и другое, Есенин не принял. Он до
последнего вздоха оставался "бунтовщик и крамольник", как назвал себя сам.
И итоги устроенной Пушкиным "очной ставки Долга - и Бунта" (Цветаева),
государственного Дела - и народной Стихии: российская жизнь только тогда
перестанет "переворачиваться" и "проворачиваться" (в переводе на русский
"ре-волюция" есть не что иное, как "проворот") и общежитийно "уложится",
когда сойдутся два этих начала, - эти итоги Есенин отверг. Он выбрал - по
жизни, в литературе с поздним возвратом к Пушкину - бунт, стихию. Отсюда
очень во многом проистекает трагизм его судьбы.
   Стихии российской жизни не обошли своим страшным жаром судьбу Есенина,
опалили и обуглили ее. Не хотелось, очень не хотелось Есенину признавать
пронзительную правоту обращенных к нему, к его гению слов Клюева: "Камень
драгоценный душа твоя, выкуп за красоту и правду любимого народа, змеиный
калым за Невесту-песню. Страшная клятва на тебе, смертный зарок! Ты
обреченный на заклание за Россию". У Есенина хватало самомнения цедить
сквозь зубы в ответ на это в письме Иванову-Разумнику: "Чужда и смешна мне,
Разумник Васильевич, сия мистика дешевого православия, и всегда-то она
требует каких-то обязательно неумных и жестоких подвигов. Сей вытегорский
подвижник хочет все быть календарным святителем вместо поэта, поэтому-то у
него так все плохо и выходит". Но ведь национальным поэтом России совсем не
обязательно делает то, что выходит "хорошо". В конце жизни это признал и
сам Есенин. С. и С. Куняевы передают такие его высказывания из разговора со
Всеволодом Ивановым: "Да, есть благородные помыслы, даже душевные движения,
но этим все и кончается. А нужен подвиг! Подвиг!"
   Собственно, таким подвигом - не только гениальным поэтическим, но и
нравственным свершением - стали лирические шедевры Есенина 1923-1925 годов.
Подробнее о них я скажу позже. Здесь уместно отметить, что в эти годы
Есенин все дальше уходил от прежней эксцессуальности своей народности, от
кичливости своего родинолюбия. "В смысле формального развития, - заявляет
он об эту пору, - меня теперь тянет все больше к Пушкину". В стихотворении
"Поэтам Грузии" Есенин связывает "необщее выражение лица" своей поэзии с
возобновлением омертвевшей классической формы: "Писали раньше ямбом и
октавой. Классическая форма умерла, но нынче, в век наш величавый, я вновь
ей вздернул удила". Есенин делает немыслимое раньше в его устах, с которых
сорвалась хула на всех русских поэтов, якобы "не умевших писать стихов",
признание: "Я чувствую себя просветленным, не надо мне этой глупой шумливой
славы, не надо построчного успеха. Я понял, что такое поэзия".
   А поняв это, Есенин прекратил свои счеты с Блоком по поводу
первенствования в русской поэзии (Есенин: "Блок по недоразумению русский",
"Блок, конечно, не гениальная фигура"; Блок "совсем стал плохой поэт"),
назвал его публично "лучшим русским поэтом за последние сто лет". И
перестал скрывать от себя, заглушать в себе то, что видеть ту Россию,
которая стала заглавной темой его творчества, миловать в стихах ее
неповторимый образ, научил его, Есенина, Александр Александрович Блок.
//* Источник информации : НГ-Ex Libris (прил. НГ), 2.10.97
//* Рег.Ном.- 6071000310.13-------------------------------------------