Поэзия и правда в судьбе Сергея Есенина. (Часть 2). "ПОЭТИЧЕСКОЕ ХОЗЯЙСТВО" СЕРГЕЯ ЕСЕНИНА. Самое неубедительное и случайное, что есть в творческой биографии Есенина, это его породнение с Вадимом Шершеневичем, Анатолием Мариенгофом, Рюриком Ивневым, Сандро Кусиковым на платформе имажинизма. Безусловно, Есенин прошел искусы и изломы модернизма и авангардизма начала XX века. Но не в том смысле, в котором это понимал, например, Юрий Кублановский: "Немало шедевров как лирического (романсового) плана, так и произведений в весьма авангардном духе - в так называемом имажинистском стиле - характеризуются яркой и острой деформацией "реального образа". Уже в опубликованном отрывке "Быт и искусство" из так и не увидевшей свет книги "Словесные орнаменты" Есенин указывал на поверхностность уподобления его собственной поэзии стихотворной продукции имажинистских коллег, исходящего из школьных "деформаций": "Собратья мои увлеклись зрительной фигуральностью словесной формы.. Такой подход слишком не серьезный". Но тогда что же удерживало Есенина в имажинистской с бору по сосенке собранной когорте на протяжении целой трети его поэтической карьеры, с 1919-го по 1924 год? По существу - небывалое еще в русской литературе, если не считать футуристов, понимание задач организации литературного дела, в котором только и был безраздельно солидарен со своими "собратьями" Сергей Есенин. Это единственное, после ленинского, понимание литературного дела, которое выказывает снова и снова свою живучесть и непотопляемость. Имажинизм, и я хочу подчеркнуть это со всей силой, в своем истинном значении для истории отечественной словесности был не столько художественной школой, сколько фирмой. Предприятием. Особым способом ведения поэтического хозяйства. Охватывающим создание, тиражирование, рекламу, официальное прикрытие, маркетинг и дистрибьюцию литературных артефактов. Ничего, кроме улыбки, не могут вызвать у всякого, хоть сколько-нибудь знакомого с литературной практикой имажинистов в 1919-1921 годах, до отъезда Есенина за границу, рассуждения С. и С. Куняевых о "догутенберговской эпохе", о невозможности "печатать книги во время бумажного голода" в конкретном приложении к Есенину с компанией. Ведь только у Есенина за эти годы вышло книг по крайней мере вдесятеро (если учесть и корпоративные издания имажинистов) - вдесятеро больше, чем за предшествующий гутенберговский период бумажной сытости. В нищей и разоренной Советской России товарищи Есенин с Кусиковым и Мариенгофом поставили дело в своей имажинистской фирме не хуже, в сопоставимом масштабе цен, чем господа Михалков и Лисовский в своих процветающих фирмах в нынешней демократической России. Есенина-имажиниста можно смело назвать одним из родоначальников и первопроходцев индустрии культуры и шоу-бизнеса в нашей стране. В самом деле. Оглашу по пунктам безусловные, нетленные завоевания фирмы "Имажинизм" в пору "военного коммунизма" и на заре нэпа. Оставив безнадежную затею духовно возглавить имажинистов, которые отнеслись к "Ключам Марии" и "Словесным орнаментам" как рудиментам "идиотизма деревенской жизни", подписав имажинистский Манифест, вышедший из-под пера Шершеневича, Есенин со своими новыми соратниками активнейшим образом взялся за отстройку организационных структур фирмы. Выколотив мытьем и катаньем в Моссовете у Льва Борисовича Каменева ордер на квартиру под "писательскую коммуну" в Козицком переулке, Есенин вместе с Р. Ивневым, секретарем Анатолия Васильевича Луначарского, выставили того на бумагу, легализующую "Ассоциацию вольнодумцев в Москве". В числе ее отцов-основателей, помимо обязательного имажинистского набора граждан, - "нужные люди", способные порадеть фирме. Авторы "СЕ", за что им следует выразить искреннюю признательность общественности, раскрыли инкогнито этих славных людей. А. Сахаров - заведующий полиграфическим отделом Высшего Совета Народного Хозяйства РСФСР, Г. Колобов - сотрудник ВЧК и руководитель транспортно-материального отдела ВСНХ, Я. Блюмкин - чекист, секретарь Троцкого, воспетый В. Катаевым кровавый коммунистический "креститель" Монголии и Ирана; А. Силин - финансист и администратор кафе "Стойло Пегаса", которое было безвозмездно передано Ассоциации. Разве это не предвосхищение получившей у нас полное торжество методы формирования состава учредителей всяческих ТОО и Ltd? Все схвачено: мэрия, то бишь Моссовет, Наркомпросс, полиграфия, транспорт, матснабжение, финансы и менеджмент, карательные органы. Вскоре фирма "Имажинизм" полностью обустроила и оснастила оборонительно-наступательный плацдарм, с которого можно было вести правильные боевые действия против конкурентов, прежде всего футуристов. Несколько издательств. Пусть эфемерных, но своих. Включая фирменный издательский кооператив "Имажинисты" (кооператоры: Есенин, Мариенгоф, Шершеневич). Две книжные лавки. Собственный журнал "Гостиница для путешествующих в прекрасное", первый номер которого Есенин презентовал Троцкому при встрече с ним еще до поездки за границу. Два "поэтических" кафе - знаменитое "Стойло Пегаса" и "Домино". Литературные вагоны под "служебные" командировки Сахарова и Колобова и возможность свободного перемещения физических лиц и печатной продукции по всей территории Советской России. Рационально, абсолютно по-современному поставленная реклама фирмы "Имажинизм". Именно имажинисты довели до совершенства технику скандалов на "литературных вечерах" и в "литературных" кафе, на которые всегда был обеспечен спрос платежеспособной публики. Именно имажинисты устроили первый за всю историю настоящий "хеппенинг" 28 мая 1919 года с графитти ("Господи, отелись" и прочие), а через несколько месяцев другой - с переименованием Кузнецкого моста в "улицу имажиниста Есенина", Большой Никитской - в "улицу имажиниста Шершеневича", Петровки - в "улицу имажиниста Мариенгофа" и т.д. Эту рекламную кампанию Сергей Есенин блистательно развил в своем знаменитом путешествии в Европу и Америку в 1922-1923 годах, сочетая ее с углубленными маркетинговыми исследованиями. Он успешно начал свои рекламные акции, разместил имажинистские евробонды 12 мая 1922 года исполнением "Интернационала" на литературном вечере с белоэмигрантской публикой в берлинском "Доме искусств", получившем желанную широчайшую огласку в западной прессе. Несмотря на обещание "впредь ни-ни", данное Есениным доверчивому Максиму Максимовичу Литвинову, он продолжил эту кампанию в Америке. Огорошив лощеную публику Карнеги-Холла выходом на сцену в высоких смазных сапогах, русской рубашке и с длинным шарфом на шее. Больше смерти боялся Есенин того положения вещей, о котором писал Мариенгофу из Нью-Йорка: "По-видимому, евреи самые лучшие ценители искусства, потому что ведь и в России, кроме еврейских девушек, никто нас не читал". Такова имажинистская жизнь. Без легенд. А Есенин - нестерпимо и закономерно - хотел, чтобы его читали и помимо этого узкого круга ценителей. Именно с этим, по существу, связан его разрыв с имажинизмом, с налаженным поэтическим хозяйством: Есенин осознал, что эта машина на ходу работает вхолостую. И, как сказочный персонаж, ушел один. Ушел от Мариенгофа, Шершеневича, Кусикова. На свои поэтические вершины. ВЕРШИНЫ. Тем, чем стал Есенин для читающей и поющей России вопреки всем гонениям и запретам, о которых справедливо напоминают авторы "СЕ", он сумел стать в созданном им на пике скандалов и после них. Перед еще более убийственными. В ту пору и вырвались у него откровения, свидетельствующие о некотором, пусть даже сугубо литературном, освобождении из плена оргиастических соблазнов и авангардистского штукарства. Уже в 20-е годы наиболее зоркими и концептуальными критиками, прежде всего Ю. Тыняновым, В. Шкловским, Б. Эйхенбаумом, была предпринята плодотворная попытка осмыслить поворот ("отступление") Есенина к Пушкину, поднявший его творчество к вершинам, в терминах поэтического канона Золотого века. Тынянов формулировал это так в заметке 1927 года "Что было с Есениным и что стало с Есениным": "Его стихи - резкий и канонический жанр - элегия с кающимся героем, со смертью героя etc. (Мюссе). В конце XVIII века билась ода с элегией, так теперь бьется Маяковский с Есениным. Державин был разбит Жуковским. Диапазон ораторской, возбуждающей лирики сменился камерным человеческим голосом". (К "голосу", хотя и охрипшему, далеко не камерному, пришел в своей последней, неоконченной поэме "Во весь голос" и Владимир Владимирович Маяковский, рискнувший ослабить железный захват на "горле собственной песни". - С.З.). Тынянов лишь неверно спрогнозировал "недолговечность" новой есенинской элегии. Она намного успешнее, чем маяковская ода, выдержала испытание безжалостным хроносом. Но как ни велики творческие свершения Есенина, связанные с новой элегией, его возврат к поэтическому канону Золотого века к этому не сводится. С большим или меньшим успехом Есенин пробует себя в жанре дружеского письма ("Поэтам Грузии"), набрасывает собственные "Стансы", следуя Пушкину и предвосхищая, к худому или доброму, Пастернака; создает в поле тяготения "Подражаний Корану" свой ориентальный лирический цикл "Персидские мотивы"; дает свой аналог излюбленных в пушкинском кругу "стихов по случаю"; пишет сюжетную поэму "Анна Снегина" с отступлениями. Поэзия Есенина чудодейством гениально освеженной традиции меняет свой облик - или впервые обретает его. И отсюда не следует, что Есенин растеривает, выбрасывает, как ненужную вещь, все то, что прежде придало ему самобытность как поэту. Его стилевые находки просто утрачивают свое самодовлеющее значение, перестают "торчать вбок", отдавать намеренно выпяченной манерностью, органически включаются в целостность художественного произведения. Есенину больше не приходится прикладывать к своим стихам словарь диалектизмов или переписывать казавшиеся некогда ему столь прельстительными стихотворения (вместо: "Я странник улогий в кубетке сырой" - "Я странник убогий с вечерней звездой"), зато редкие теперь в его стихах необщерусские языковые инкрустации обжигают своей образной накаленностью: только у самых бессердечных не вышибает невольную влагу на глазах "старомодный, ветхий шушун" из "Письма матери". Позабыв, позабросив неоязыческие "бедра ив", Есенин обрел "клен заледенелый", навсегда вошедший в народный песенник наряду в "Тонкою рябиной" и "Калинкой". В его новых элегиях уже не встретишь диковинного воробья, читающего Псалтирь, но царапает душу "роща золотая" да обдает холодом "костер рябины красной". Есенин перестал бахвалиться своим "корнесловием" и попрекать современников глагольными рифмами, однако обнаружил удивительную, названную "моцартовской" способность к совершенной естественности, незатрудненности поэтической речи, которая будто по природе своей отливается у него в изумительные, как бы от века существовавшие, богато инструментированные строфы. Он сумел без истерики, без надрыва, без сцен Богу написать стихи, которые, может быть, напомнили Иисусу, которого люди назвали "другом грешников", его собственные слова о том, что Бог "повелевает солнцу Своему восходить над злыми и посылает дождь на праведных и неправедных" (Матфей 5, 45): "Ах! Какая смешная потеря! Много в жизни смешных потерь. Стыдно мне, что я в Бога верил. Горько мне, что не верю теперь". В народном сознании, и именно в применении к Сергею Есенину, эти слова Иисуса никогда не изгладятся. А что до идеи Куняевых в "СЕ" насчет замены Пушкина на Есенина в пророчестве Гоголя, насчет исторической приговоренности России к "есенинскому пути", с ней авторы не все додумали. Упование Есенина на эсхатологическую устремленность стихийных начал российской жизни обернулось внутренним и внешним катастрофизмом его собственной судьбы. Хотя не исключено, проживи Есенин долее, ему стал бы внятен сверхлитературный, внутрижизненный смысл пушкинского (и блоковского) канона. В Пушкине тоже жило, и с не меньшей мощью, чем в Есенине, влечение к демоническому, стихийному, не признающему никаких стеснений: "Все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья". Но Пушкин в отличие от Есенина сумел до конца утвердиться в понимании жизни как нормы и гения как Божьего дара. Не дудки, а дара. Воля без границ столь же опасна и губительна для жизни и для гения, как опасны и губительны для них границы без воли. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ. Об этом знают все, кому дорог Есенин. Но многие не все. В последний вечер перед смертью Сергей Есенин за неимением чернил написал кровью восьмистишие, которое уже на следующий день приобрело магическую силу: "До свиданья, друг мой, до свиданья.." Загадку его поэт унес в могилу. Но рукописи, как известно, не горят. Эти стихи, записанные кровью, - не вполне есенинские. Они написаны Есениным "по мотивам" похоронной песни масонов "До свиданья, брат, о до свиданья!", переведенной на русский язык Аполлоном Григорьевым. Зачем это было сделано? Почему?. Объяснение авторов книги "Сергей Есенин" Станислава и Сергея Куняевых иначе, чем пустой и беспомощной отговоркой, не назовешь: "Мы имеем дело с чисто книжным стихотворным упражнением на заданную тему". Человек-легенда не пишет упражнений на заданную тему. По-книжному. Перед смертью. Кровью. Значит, что-то не так с легендой. //* Источник информации : НГ-Ex Libris (прил. НГ), 2.10.97 //* Рег.Ном.- 6071000310.14-------------------------------------------