О целесообразности пищевых добавок.
   Сильному искусству интерпретация не во вред, слабому - на пользу.
   Критика.
   Сьюзен Зонтаг. Мысль как страсть. Под ред. Бориса Дубина. - М.: Русское
феноменологическое общество, 1997, тираж не указан.
   ИСКУССТВО давать удачные, заманчивые названия в наши дни кажется просто
одной из отраслей рекламной индустрии. Во что следует инвестировать больше
- в производство продукта или его обертки - вопрос выбора стратегии. Опыт
показывает, что и тот и другой пути могут привести к успеху.
   Берешь книжку, открываешь страницу с содержанием и читаешь: "Против
интерпретации", "Порнографическое воображение", "Магический фашизм". Такие
броские заголовки - как не прочитать работу, название которой отсылает к
классическим трактатам, писавшимся на латыни. Тема неинтерпретирующих
стратегий работы с текстом особенно привлекательна. Деконструктивная ли
деятельность Деррида или "экспозитивная" - Нанси, но попытка найти некий
нейтральный, не сводимый к утверждению или отрицанию модус говорения, было
в последние десятилетия одной из самых интересных претензий философии. Увы,
то, что говорит по поводу интерпретации Сьюзен Зонтаг, сводится отчасти к
руссоистскому призыву отстоять естественное чувство, поглощаемое безудержно
расширяющейся Культурой, отчасти - к критике определенного вида
интерпретации, опирающейся на представление о дихотомии формы и содержания.
При этом процесс выявления все более глубокого содержания напоминает
перевернутую конструкцию Барта из его "Мифологий", поясняющую, что такое
миф (означающее вкупе с означаемым дают знак, который, будучи взятым как
новое означающее для нового означаемого, образует миф). Подобным образом и
назойливая интерпретация способна брать произведение искусства, уже
подвергнутое анализу на предмет выделения содержания, вновь рассматривая
его как только форму, нуждающуюся в вычитывании (или вчитывании)
содержания.
   ПАФОС обличения понятен. Хотя иным вещам подобная интерпретация показана
как пищеварительная добавка - их можно безболезненно употреблять разве что
в качестве иллюстрации к соответствующей интерпретации. Вот Зонтаг
обижается за Теннесси Уильямса. Но, пожалуй, единственным поводом перечесть
пресловутый "Трамвай "Желание" может послужить сегодня какое-нибудь
экстравагантное его перекодирование. С другой стороны, полчища
комментаторов, паразитирующих на таких крупных фигурах, как Джойс или
Кафка, едва ли способны исказить процесс восприятия самих произведений.
Короче, сильному искусству интерпретация не во вред, убогому - на пользу.
Да и в конце концов отнюдь не только о поиске содержания или автора в
произведении искусства должна идти речь, если заявлена тема
"интерпретация". Однако надо вспомнить, что статья Зонтаг датирована 1963
годом, опубликована в периодическом издании, является частью актуальной
некогда полемики (статья Барта "Две критики", трактующая сходные проблемы,
хотя и не с таким глобальным пафосом, тоже вышла в 1963 году, правда, она и
не нуждается в подобном оправдании). Но при всех недостатках статьи более
чем тридцатилетней давности она радует рассыпанными по тексту удачными
формулировками или точно схваченными темами. Например, утверждение о том,
что "..прозрачность есть высшая ценность в искусстве и критике сегодня",
может оказаться стимулирующим для размышлений о восприятии искусства. Но
автор так поспешно движется к финалу, что извлекает из этой темы лишь
скромный призыв: "Нам надо научиться видеть больше, слышать больше, больше
чувствовать". Так что проблема интерпретации в интерпретации Зонтаг
оказывается сведенной всего лишь к "содержанию", если не "биографии"
последней. Тот, кто умеет давать названия, вероятно, умеет подбирать и
звонкую финальную фразу. Статья "Против интерпретации" заканчивается так:
"Вместо герменевтики нам нужна эротика искусства". И опять как раз тут мог
бы начаться разговор. Например, о различном отношении интерпретации
искусства и эротизации его к идеологии. Но после финальной фразы ставится
только дата.
   И в эссе о порнографии, и в работе о фашистской эстетике встречаешь ту
же разнородную смесь из блестяще точных наблюдений и довольно поверхностных
суждений, соединенных не по канонам теоретического исследования, но и не по
законам драматургическим или беллетристическим. Скорее можно поверить, что
эта неоднородность, пестрота текста определяется временем написания работы.
Временем, в которое текст появился ("Порнографическое воображение"
соседствует по времени публикации с работами Клоссовски или Симоны де
Бовуар о маркизе де Саде) и одновременно временем, затраченным на его
написание (журнальные статьи пишутся обычно немного наспех). И опять, хотя
борьба против ханжеского неприятия возможности для порнографических
произведений быть произведениями искусства за тридцать лет стала чуть менее
актуальной, соображения же о родственности метода производства комического
и порнографического эффекта, о сходстве порождаемой при этом дистанции, о
действующей как в том, так и в другом жанре особой "анестезии", позволяющей
зрителю или читателю не отождествляться с персонажами, - все эти мимоходом
брошенные замечания являются настоящим подарком для читающего (вернее,
пишущего, а еще точнее - думающего).
   МОЖЕТ быть, все эти качества некоторой поспешности мысли, излишней
злободневности, неосновательности теоретических выводов при основательности
моральных суждений - просто свойства самого жанра эссе? Просто таково
содержание опыта Сьюзен Зонтаг, история интеллектуальных приключений
которой включает беллетристику и критику, театральную режиссуру и
кинопроизводство. Она пишет обо всем, скажем, ее книгу о фотографии высоко
оценил Барт. Ее специфическая установка, не вполне теоретическая и не
вполне обыденная, дает иногда чрезвычайно интересные результаты. Скажем,
исследуя какое-либо явление, Зонтаг может определить его (как в "Заметках о
кэмпе"), перечислив в столбик изрядное количество примеров, входящих, по ее
мнению, в канон рассматриваемого явления. Удовольствие от такого чтения
включает в себя сразу и особое удовольствие от перечней вообще (начиная
едва ли не со списка кораблей), и радости игры с классификациями, всегда
зараженными болезнью "китайской энциклопедии" Борхеса, и удовлетворение
удобством наглядных определений технических руководств.
   Статья "Магический фашизм" большей частью посвящена разоблачению Лени
Рифеншталь, доказательству того, что при внешних декларациях чисто
эстетических оснований своей работы самый популярный режиссер третьего
рейха остается верной и эстетическим, и идеологическим принципам фашизма.
Но ценна эта работа не дознанием в отношении автора "Триумфа воли" - фильма
грандиозного и, по всей видимости, порнографического, поскольку он
представляет собой физически невыносимое зрелище массового оргазма
организованных толп, продолжительностью в два с половиной часа, явления
предельно искусственного и естественного одновременно. Ценность статьи - в
анализе эстетики фашизма, вернее даже фашизма как эстетики. Странно,
правда, что интересное исследование завершается моральным суждением в духе
утилитаризма: "Суровая правда заключается в том, что приемлемое в рамках
элитарных кругов не всегда годится в масштабе культуры масс.." Впрочем,
единственной стабильно фиксируемой позицией Зонтаг является позиция
моралиста. В остальном же проявляется упоминавшаяся нестабильность
внутренней установки, порождающая разнонаправленные утверждения.
   Заявление "фашизм сексуальнее коммунизма" из той же странной серии
высказываний, что и "интерпретация появилась в поздней античности". В самом
деле, разве образ комиссарки в черной кожаной куртке, возбужденно
ораторствующей, размахивая наганом, - менее подходящий объект для
сексуальных фантазий, чем щеголеватый садист в эсэсовском мундире? Просто
фашизм имеет в обыденном сознании больше коннотаций, связанных с насилием,
да и умерли основные нацистские государства насильственной смертью,
реальный коммунизм же успел одряхлеть, потому и помниться будет в
старческих образах, а коммунистические клише если и способны обслуживать
сексуальное производство, то какую-нибудь узкую область вроде геронтофилии.
А при теперешнем господстве в воздухе (в смысле - в эфире) западных
телешаблонов восприятие опыта коммунизма как опыта предельного насилия по
преимуществу может и вовсе быть вытеснено из массового сознания, и
следующие поколения будут полагать, что Brezhneff даже летом носил ушанку
со звездой. И все же анализ структуры фашистской эстетики (хотя можно
заметить, что не только эстетика первозданной чистоты и силы, но также
эстетика возвышенного задают форму фашистского искусства) делает статью
"Магический фашизм" теоретически ценной, а характерные для Зонтаг перечни
образцов, в данном случае примеров фашистского искусства, вне пределов
истории нацистского государства - провокативной и занимательной.
   Заслугой (или удачей) древних греков было не создание философии, но
создание такой среды, в которой философствование из экстремального
приключения могло превратиться в почти обыденное и массовое занятие,
вступить в почтенный круг иных ремесел. Можно полагать, что в современной
России уже сложилась та среда, в которой интеллектуальная эссеистика стала
делом довольно обычным. Образцы ее могут быть различны по качеству, однако
их достаточно много для того, чтобы обращали на себя внимание лишь
достоинства конкретных текстов, а не признаки функционирования самого
жанра. Так что появление сборника эссе Сьюзен Зонтаг едва ли окажется
заметным событием. В виде слепых ксерокопий в конце семидесятых они могли
бы быть восприняты как откровение, а сейчас они - просто рабочий материал.
И это радует.
   Сергей ГУРКО.
//* Источник информации : НГ-Ex Libris (прил. НГ), 2.10.97
//* Рег.Ном.- 6071000310.20-------------------------------------------