Ругать иных - тяжелый крест.
Изданы парижские статьи Александра Бенуа.
   Наследие.
   Александр Бенуа. Художественные письма. 1930-1936. - М.: Галарт, 1997,
тираж 5 тыс. экз.
   АХ, КАК Александр Николаевич Бенуа умел ругаться! Ловко, грациозно,
остроумно. Колол, царапал, разил - как Сирано, как Д`Артаньян. Стасов рядом
с ним - неповоротливый битюг, охотнорядский громила. Даже если не спорить о
вкусе (половина стасовских "жертв" вышла в классики), умолчать о
человеческой глухоте Владимира Васильевича (он громил самых бедных и
затираемых), то все равно одно его многословие и невладение русским языком
сделали его ненужным ХХ веку. То ли дело Бенуа, чья "История русской
живописи", переизданная недавно "Республикой", была раскуплена вмиг. Ибо не
только взгляды его остаются современными, но и более точных слов - о Серове
и Перове, о Кипренском и Брюллове - никто еще не написал.
   С возрастом, правда, Александр Николаевич стал мудрее, добрее и
осмотрительнее. Ему мучительно несимпатичны Пикассо, Брак, де Кирико, но
разбомбить их так, как гвоздил когда-то Айвазовского с Маковским, Бенуа не
может. "В теории в принципе я вполне допускаю, что "ничего не
изображающее", "ничего не означающее" искусство имеет право на
существование, - пишет он о выставке Кандинского. - Весьма даже возможно,
что оно-то и есть настоящее искусство - ну, скажем, вроде "чистой" музыки.
Но мне не дано такое искусство воспринимать и им наслаждаться, а без
момента наслаждения (хотя бы наслаждения трагического или наслаждения
ужаса) я просто не понимаю и не принимаю искусства".
   И неприлично вроде бы апеллировать к "нравится - не нравится", и мог бы
опытный критик найти добрые слова для самого передового европейского
искусства, но феноменальная честность не позволяет Бенуа сгримасничать.
Выдавил лишь четыре абзаца - и признался, что "мало смыслит во всем этом".
Он любит искусство "душистое" и с каким удовольствием пишет о Делакруа,
Гро, Пуссене! Какие точные находит слова, какие "негазетные" делает выводы,
находясь в рамках еженедельной колонки парижских "Последних новостей"!
   Он никогда не погрешит против истины, но даже искусствоведческую критику
умеет обернуть в человеческую похвалу. Видя ошибки и просчеты Делакруа,
Джотто, Микеланджело, Бенуа пишет: "Если эти недочеты мешают любованию
творчеством этих художников, а подчас вызывают досаду и огорчение, то они
же приближают их искусство, делают его более доступным и как бы милым.
Трепещем мы перед "страшными удачами" этих полубогов, любим же мы их за их
неудачи..".
   В самых рядовых поступках своих героев Бенуа неожиданно открывает новые
смыслы. Поначалу репинский "Крестный ход" был темный, "ибо художника
особенно интересовал тогда эффект лесной тени, среди которой мелькали
солнечные пятна и искрилось золото на ризах образов". Потом Репин переписал
ее, изрядно "осветив". Испортил песню, дурак, зато сколько "тенденции"
обнажилось. "Ныне картина ценой своей художественности выиграла в смысле
культурно-исторического памятника и, в сущности, могла бы с успехом
фигурировать в каком-либо из большевистских "безбожных" музеев".
   Составитель книги счел важным отметить, что "информация о событиях в
России доходила до Парижа нерегулярно", оправдывая, в частности, пассаж
Бенуа о разрушении Климентовского храма (слух оказался ложным, тогда как
Сухареву башню действительно снесли). Тем не менее расклад художественных
сил в СССР Бенуа представляет неплохо (см. статью о выставке советской
графики), равно как и движущие силы процесса (статья "Эрмитаж
по-советски"). Эти заметки полны печали, но так убийственно точны, что даже
странно, как Зильберштейну и Савинову удалось напечатать "такого" Бенуа в
знаменитой книге 1968 года "Александр Бенуа размышляет". Там, конечно, не
было всех этих статей (они публикуются впервые и вообще пересечений с тем
томом практически нет), но зато в тогдашнем предисловии пришлось Александра
Николаевича изрядно поругать и написать, в частности, что он "вел бой
против модных спекуляций, не щадя даже тех мастеров, чье творчество уже
давно приобрело всемирную известность". Чего, как мы теперь можем видеть,
не было и в помине.
   В нынешнем предисловии Григорий Стернин как раз отмечает "высочайшую
профессиональную ответственность" и простодушную "старомодность" Бенуа,
которые и составляют главную прелесть книги. Он тоже, как и Репин,
постарел, потерял прежнюю яркость, но именно за это стоит его любить, как
Делакруа. Впрочем, утратив юношескую дерзость, он не растерял, а только
отточил свой слог. И, как точно замечает Стернин, "в условиях эмигрантского
бытия литературный дар Бенуа оказался более жизнеустойчивым", нежели дар
сценографа, художника, иллюстратора.
   Книга вышла в том же издательстве, где и вышеупомянутый том
"размышлений" (только тогда оно звалось "Советским художником"), она велика
(400 страниц) и хорошо оформлена, бумага белоснежная, есть именной
указатель и полный список статей, опубликованных Бенуа в "Последних
новостях" с 1930-го по 1940 год. Не хватает, пожалуй, только более
полноценного искусствоведческого комментария (что Бенуа думал о том же
раньше, что писали другие газеты, каковы были обстоятельства появления
статьи и реакция на нее). Те же примечания, которые есть (составитель книги
И. Хабаров), весьма скудны, а порой и комичны: нам объясняют, кто такие
"бретер" и "гризетка", что такое "ню", поясняют, что "бульвары" - это
"Большие бульвары". А вот более важные вещи остаются без ответа: кто таков,
например, Андре Трофимов, чью книгу рецензирует Бенуа, что сейчас в
Шантийи, что за Демидов имеется в виду, и т.д.
   Виктор КУНЦЕВ.
//* Источник информации : НГ-Ex Libris (прил. НГ), 2.10.97
//* Рег.Ном.- 6071000310.29-------------------------------------------