Для чего уходят поэты. Смерть Есенина как творческий поступок. Сергей Николаев. Маргиналии. Смерть Сергея Есенина. Документы. Факты. Версии. Материалы Комиссии Всероссийского писательского Есенинского комитета по выяснению обстоятельств смерти поэта. Составители Ю. Прокушев, М. Стахова. - М.: Наследие, 1996, 500 экз. РАЗРУШИТЕЛЬНАЯ острота. С ней я впервые не только осознал, но и пережил изнутри, что Сергей Есенин - умер. Прочитав сборник "Смерть Сергея Есенина", пережил не в том контрпродуктивном смысле, что ему-де отказано в вечной жизни. Избави Господь. А в том, христианском же, понимании, что даже победивший смерть - творческим ли преодолением, хитроумным ли включением ее в промыслительный план своей жизни - не в силах выиграть у нее. Смерть в любом случае получает свое. И мертвые обречены хоронить своих мертвецов. Эта книга с помещенными в ней репринтами есенинского "Дела N 89 о самоубийстве", "Истории болезни", с "Актом вскрытия трупа", с фотографиями тела Есенина "на секционном столе после вскрытия" и др. вызывает у читателя духовно-эмоциональный коллапс. Примерно такой, какой (типологически) в сознании Федора Достоевского спровоцировала картина Ганса Гольбейна-младшего "Мертвый Христос": "Спаситель - и на кресте, и снятый с креста - по обычаю изображался всегда в покое и величии телесной красоты, как бы не тронутой смертными мучениями, не подверженной разрушительным законам разложения. Гольбейновский Христос перенес неимоверные страдания: израненный, иссеченный ударами стражников, в синяках и кровоподтеках - следах побиения каменьями, в ссадинах от падений под тяжестью креста. Глаза его полуоткрыты, но - и это, может быть, самое ужасное - в них мертвая остекленелость" (Юрий Селезнев. Достоевский). Бог умер. Иисус ушел. Однако нам заповедано, зачем он нас оставил. Чтобы вернуться. А для чего ушел Есенин?. Когда-нибудь, хотя, по всей видимости, не так скоро, эта книга станет одним их важнейших свидетельств того катастрофического состояния, в котором находится сейчас русская народная психея вкупе с ее интеллигентскими вторичными рационализациями. (Термин "катастрофическое", разумеется, используется здесь как внеоценочный). Свидетельством ее завороженности феноменом неискупленной смерти, беспомощности перед этим феноменом. Безусловно, и в мыслях нет у меня как-то поставить под сомнение "многолетнюю деятельность" участвовавших в комиссии Есенинского комитета по выяснению обстоятельств смерти поэта "судебных медиков, криминалистов, работников прокуратуры, специалистов - есениноведов, журналистов" (предисловие "От редакции" к сборнику). Или сколько-нибудь отрицать необходимость выявления и публикации "всех документов, имеющих отношение к гибели С.А. Есенина". Я хочу подчеркнуть лишь одно. Все эти документы - о мертвом, а не о живом. И едва ли они по-настоящему приближают к "выяснению обстоятельств смерти поэта". Да, поэты в России умирают часто, умирают трагически, умирают молодыми. Но они никогда не умирают случайно. Условно говоря, "от противного" это подтверждается тем непомерным значением, которое смерть поэтов и "выяснение обстоятельств" ее периодами приобретали в историографии русской культуры. От поэта-любомудра Веневитинова потомками было удержано лишь то, что он умер в 21 год. В пушкино- и лермонтоведении разбор обстоятельств гибели поэтов надолго отодвигал на задний план изучение их творчества. С Маяковским и Есениным подобное случалось на наших глазах. Несмотря на все смещения и издержки, которые неразрывно связаны с этой тенденцией, я не берусь сводить ее к проявлению некрофильских наклонностей: напротив, в ней может как-то теплиться предощущение, что в жизнестроительстве гениального поэта сама смерть неизбежно становится творческим поступком. Поэт принимает смерть тогда, когда он к ней творчески готов. И она может быть экзистенциально понята только из жизни, а не из сопутствующих ей обстоятельств. Рискуя нарваться на возмущения и протесты, осмелюсь тем не менее на такое безумное предположение. Для самого Есенина, абсолютно преднамеренно совершавшего творческий поступок смерти, гораздо более опасным пособником в этом поступке был он сам, нежели любой из помянутых или не помянутых в сборнике его врагов. И Есенину, возможно, легче было бы решиться на этот поступок, если бы его действительно убили. Вчитаемся в единственные за всю жизнь стихи матери поэта, записанные с ее слов в 1926 году и приведенные в книге: "Он во сне ко мне явился, со мной духом поделился. Он склонился на плечо, горько плакал - горячо: "Прости, мама - виноват! Что я сделал - сам не рад. На головке большой шрам. Мутить рана, помер сам". Если отвлечься от того, что деликатно поименовано в сборнике "версиями", то с какими новыми документами и фактами, прежде не известными специалистам, выходит он на читателя? Найденные в архивах негативы посмертных фотографий Есенина. Данные судебно-медицинских и криминалистических экспертиз, которым были по просьбам комиссии подвергнуты первичные документы из хранящейся в ИМЛИ папки "Материалы о болезни и смерти С.А. Есенина" (эксперты придали им исправный вид, признали эти документы подлинными и подтверждающими вывод о самоубийстве). Официальные ответы на запросы комиссии из органов ГБ (из них явствует, что ни В. Эрлих, ни Г. Устинов в кадрах ОГПУ - НКВД не состояли, что Я. Блюмкин в Ленинград осенью 1925 года по этой линии не командировался, что гостиница "Англетер" ОГПУ не подчинялась). Заключения графологов о том, что стихотворение "До свидания, друг мой.." действительно написано рукой Есенина, и медиков-криминалистов о том, что оно написано кровью. "Источники", к которым апеллировали сторонники версии об убийстве поэта, публично объявлены ложными или недостоверными. Таков сухой остаток. Плюс протоколы заседаний комиссии, деловая переписка, полемика вокруг и около.. Это не означает, что одна из самых громких сенсаций эпохи горбачевской гласности просто лопнула, как мыльный пузырь. Она изначально не была ничем, и после нее остались не только газетно-журнально-книжные отходы производства, налаженного людьми, которые этот пузырь надували или мешали надувать. Это не так. Уже за рассматриваемым здесь изданием стоят целых четыре родственные структуры с постоянно-переменным составом участников: Научная есенинская группа ИМЛИ, выпускающая Полное собрание сочинений Есенина (рук. и гл. редактор Ю. Прокушев), Всероссийский писательский есенинский комитет (пред. Ю. Прокушев), комиссия этого комитета (рук. Ю. Прокушев), Российский благотворительный фонд им. С.А. Есенина (копирайт на издание - за комитетом и фондом). В работе комиссии принимали участие и члены есенинского общества "Радуница". И вся эта организационная махина держала и держит открытой дверь для "версии" об убийстве Есенина, невзирая на вышеизложенные результаты деятельности комиссии. Тонкость здесь в том, что первоначальное вбрасывание этой "версии" в массовое сознание осуществлялось представителями или сочувственниками умственного направления, которые устами сопредседателя Есенинского комитета В. Сорокина определены "есенинцами": Станиславом Куняевым, Василием Беловым и другими. Уже в этом самоназвании присутствует дух квазисектантского обособления от иноверцев с характерным для него повышенным вниманием к чистоте ортодоксии, к преданности есенинской легенде, мифу о Есенине как создателе "библии русской души" (Ю. Прокушев). И комиссия, как говорят материалы ее первого же заседания, была создана главным образом для того, чтобы уладить разрастающийся конфликт между "старо-есенинцами" и "младоесенинцами", ввести последних в институциональные рамки. "Мне кажется, - заявил В. Сорокин, - полемика и обвинения между есенинцами есть то, чего мы не должны допустить". Но "младо-есенинцы", для которых миф о Есенине был полноценен только при наличии в нем догмата о насильственной "мученической смерти" поэта, его "заклании" и "воскресении" (Н. Сидорина), на компромисс не пошли и ряды "есенинцев" раскололи. Почин исходил, однако, от маститых. В. Белов обвинил комиссию в трусости, Т. Глушкова, П. Проскурин, В. Цыбин и др. опротестовали заключение комиссии и потребовали провести эксгумацию "с благословения священнослужителей". С. Куняев вместе с сыном использовали крышу комиссии для получения допуска в закрытые архивы и бросили ее потом за ненадобностью. Примеры не остались без подражаний. Словом, лидер институциональных "есенинцев" Ю. Прокушев мог бы сказать о многих из причастных комиссионной активности вместе с Гете: "Им не услышать следующих песен, кому я предыдущие читал". Как показывает ошеломившее институциональных "староесенинцев" и приведшее в шок большинство родственников поэта предложение "младоесенинцев" об эксгумации, в споре о причинах гибели Есенина работают нерациональные аргументы. Напрасно противники "версии" об убийстве в сборнике взывают к ее защитникам: тема тяги-вражды к смерти проходит через все творчество Есенина (С. Кошечкин, Г. Шипулина), для руководителей Советской России (вообще-то благоволивших к Есенину) более тяжким обвинением является не (гипотетическая) организация покушения на его жизнь, а скорее то, что оно не потребовалось, и т.п. Защитники "версии" следуют другой логике - логике идеологического изживания прежде затаенной обиды, жажды реванша, Ressentiment-a. Когда речь идет о сведении счетов с "силами мирового зла, развернувшими геноцид против народов России" (Н. Сидорина) и погубившими "провидца, заглянувшего в бездны" (она же), о каких сантиментах, о каком уважении чувств родственников, христианских обычаев может идти речь: выкопать останки! Я не буду специально останавливаться здесь на встающей со страниц сборника грустной картине беззастенчивой приватизации темы смерти Есенина самозванными есениноведами, путающимися в трех биографических соснах и нетвердо отличающими "налево" от "направо": читатели сами смогут увидеть это воочию. Да и банальные инвективы в адрес СМИ по поводу их неразборчивости и падкости на сенсации, даже дутые, набили оскомину. Момент истины найти нетрудно: для стартового разгона "версии" об убийстве было использовано издание тиражом в 13 миллионов экземпляров, а для ее объективистской нейтрализации - издание тиражом в 500 экземпляров. Заключить я хотел бы констатацией, что при всех благих намерениях комиссии и Есенинского комитета никакого чрезмерного отношения книга "Смерть Сергея Есенина" к увековечению памяти поэта не имеет. Она скорее иллюстрирует важнейшие фазы той борьбы с собственной тенью, которые ведут эти структуры. Не затрагивая ни ее зачинщиков из рядов "есенинцев", ни тех аспектов в идеологии и программатике самого есенинского движения, которые такую борьбу подпитывали и подпитывают горючим материалом. Право же, мне трудно уразуметь, почему в сборнике объемом в 26 печатных листов, посвященном обстоятельствам смерти Есенина, вообще не нашлось места для вопросов: а зачем и почему поэт уехал в Ленинград? (От кого и к кому?) Что он там искал, чего не было в Москве? Для чего вообще уходят поэты? Не надо убеждать меня в том, что ответов не было и у Есенина. Он при всех условиях чуял, с какого рубежа становится неизбежным творческий поступок смерти. И намекнул в цикле "Цветы", который какое-то время считал лучшим из им написанного: "Цветы мне говорят прощай, головками кивая низко. Ты больше не увидишь близко родное поле, отчий край. Любимые! Ну что ж, ну что ж! Я видел вас и видел землю, и эту гробовую дрожь как ласку новую приемлю". Цветы близко. Родина далеко. Земля повсюду за горизонтом. Разрушительная ласка прикосновений неизвестного. Поэтический ландшафт смерти. //* Источник информации : НГ-Ex Libris (прил. НГ), 2.10.97 //* Рег.Ном.- 6071000310.44-------------------------------------------