А.А. Кокошин. Генеральный штаб как «мозг» Вооруженных сил России

Сильный Генеральный штаб — это, пользуясь известным выражением Б.М. Шапошникова, прежде всего «мозг» Воору­женных сил, призванный опираться в своей аналитической ра­боте как на военные, так и на гражданские исследовательские центры. Именно интеллектуальная сила Генштаба может опре­делять его видную роль в системе стратегического управления. Но эта сила должна быть в то же время высокоорганизован­ной, базироваться на серьезной методологической основе, учи­тывающей всю специфику такого сложнейшего общественно-политического явления, каковым является война (и, соответст­венно, политика с использованием военной силы или с угро­зой ее применения).

В этом отношении весьма ценным является творческое ос­воение и развитие наследия таких ярких руководителей совет­ского Генштаба, как М.Н. Тухачевский, В.К. Триандафилов, А.И. Антонов, С.М. Штеменко, Н.А. Ломов, М.В. Захаров, В.Д. Со­коловский, Н.В. Огарков и др.

Видное место в «системе Генштаба» должно принадлежать Военной академии Генерального штаба как одновременно учебному и научному центру. Единство учебного и научно-исследовательского процесса — залог успеха в подготовке но­вой плеяды российских военачальников, которые будут, как хотелось бы надеяться, прежде всего «побеждать замыслом». В этом центре должен царить дух творчества, инициативы, хотя бы в той мере, как это было свойственно предшественницам Академии накануне Первой мировой войны и в 1920-е гг., ко­гда советская военная мысль, развиваемая прежде всего уси­лиями высокообразованных выпускников дореволюционной Академии Генерального штаба, получивших боевой опыт Пер­вой мировой и гражданской войн, постоянно читавших в под­линниках зарубежную военную, политическую и экономиче­скую литературу, была едва ли не самой передовой в мире[1].

Клаузевиц (полемизируя со своими коллегами в генерали­тете Пруссии первой трети XIX века) писал, что война требует не только мужества, но и «выдающихся умственных сил». Для ведения войны, которую он называл «областью недостоверно­го», требуется «тонкий, гибкий, проницательный ум»[2].

С.М .Штеменко в свое время не зря твердил, что «военное дело... требует и творческого вдохновения, и высокоразвитого интеллекта»[3]. Сентенция Штеменко о необходимости высоко­развитого интеллекта для руководителей ГШ и в целом для этого органа была не просто дежурным пожеланием. Она была связана с наличием в военном ведомстве давних традиций то­го, что А.А. Свечин называл «антиинтеллектуализмом» - наря­ду и с противостоящей ей интеллектуальной традицией.

Штеменко подчеркивал, что начальник Генштаба обязан ориентироваться в сложном переплетении политических, эко­номических, технических проблем, глубоко понимать их, а не быть лишь специалистом в области оперативно-стратегических проблем. Одна из важнейших его задач при этом — предвидеть их возможное влияние на военную теорию и практику, на войну в целом, на операцию и бой. Но при этом от начальни­ка Генштаба требуется умение опираться на коллектив, тща­тельно подобранный, подготовленный и высокоорганизован­ный. Здесь нужны люди и с «творческим пытливым умом», и обладающие незаурядными организаторскими способностями[4].

Мне довелось в ходе практической работы, да и после нее, встретить немало достойных генералов и офицеров Генштаба, в том числе таких важнейших его подразделений, как ГОУ, ТОМУ и ГРУ, других подразделений Минобороны, отвечавших тем требованиям, о которых говорил С.М. Штемейко.

Однако принципиально важно для эффективной системы стратегического руководства, чтобы такие офицеры составляли определенную «критическую массу», чтобы они были расстав­лены на решающие посты, чтобы их идеи и наработки не бло­кировались вышестоящими начальниками, получившими свои назначения благодаря иным качествам.

Здесь стоило бы вспомнить, в частности, опыт Морского Генерального штаба, созданного в Российской империи после поражения России в русско-японской войне 1904-1905 гг., в котором прежде всего работали молодые, высокопатриотичные и высокообразованные офицеры, обладавшие в то же время со­лидным боевым опытом. Очевидно, что сейчас собрать такой коллектив крайне сложно, но тем не менее это является импе­ративом.

Поиск новых нестандартных решений по формам и спосо­бам боевых действий, по обеспечению надежного ядерного сдерживания, по ведению информационной борьбы и пр. на основе глубокого знания как военных, так и экономических и политических вопросов является сегодня императивом для обеспечения высокой роли Генштаба в системе стратегического руководства[5]. Всего этого требуют, как отмечалось, «Основы (концепция) государственной политики Российской Федерации по военному строительству на период до 2005 г.», утвержденные президентом Российской Федерации в 1998 г. по представлению автора и отработанные при активной роли ГШ ВС РФ во главе с А.В. Квашниным[6].

После актов мегатеррора против США 11 сентября 2001 г. еще более очевидным становится поиск новых форм и способов ведения вооруженной борьбы с противником, который не явля­ется орудием классического субъекта системы международных отношений - государства-нации. Едва ли не главным против­ником для вооруженных сил многих стран (ибо спецслужб и правоохранительных органов оказалось явно недостаточно для того, чтобы иметь дело с новыми смертельными угрозами на­циональной и международной безопасности) становятся форми­рования, не имеющие сколько-нибудь четкой национально-государственной идентичности, часто действующие анонимно и с территории самых различных государств[7]. При этом террори­стические организации демонстрируют высокий уровень своего стратегического управления, включая сохранение в тайне всех основных механизмов и деталей подготовки террористических актов. В результате степень стратегической неопределенности по сравнению с предыдущим периодом мировой истории воз­росла практически скачкообразно.

И организационно и интеллектуально ответа на этот вызов в США и других странах Запада до сих пор не найдено, несмот­ря на задействованный огромный экспертный потенциал и масштабные материальные ресурсы.

Подобные проблемы во многом стоят и перед системой стратегического управления в России, включая такой ее важ­нейший компонент, как «мозг армии» — Генеральный штаб Вооруженных сил.

Общество, государст­венное руководство России вправе ожидать от отечественного Генштаба глубокой проработки новых и новейших проблем ве­дения войн, интеллектуальной инициативы..

Исключительно важно в интеллектуализации работы Ген­штаба опираться на знания истории, на серьезные исторические исследования, освобожденные от мифов и сомнительных построений. В этом решающую роль призваны играть высшие во­енные учебные заведения и гражданские вузы, где готовятся специалисты, имеющие отношение к военно-политической, во­енно-экономической и военно-технической сфере. Как писал в воспоминаниях Б.М. Шапошников, в свое время Николаевская академия Генштаба привила ему любовь к военной истории, научившей «делать из нее выводы на будущее»[8]. История для такого крупного государственного и военного деятеля, ученого, по его словам, «была ярким светочем» на его жизненном пути. Представляется, что огромную роль в возрождении российской военной мощи, в становлении современной системы стратеги­ческого управления играют общие исторические и специальные военно-исторические знания[9].

Общие исторические и специальные военно-исто­рические знания в свое время сыграли огромную роль в фор­мировании личности и профессиональных военных навыков такого выдающегося российского полководца XVIII века, как Александр Васильевич Суворов[10]. С детства Суворов читал труды Плутарха, Тацита, Цезаря, описания походов Ганнибала, Александра Македонского[11], битв принца Конде, Тюренна[12] и других выдающихся правителей и полководцев разных стран и народов. Внимание Суворов уделил, в частности, наследию такого практически неизвестного у нас австрийского полководца, как упоминавшийся уже ге­нералиссимус граф Монтекукколи[13], прославившийся в свое время прежде всего победами над турками[14].

Можно отметить, что Монтекукколи был одним из первых европейских авторов, употреблявших понятие «во­енная наука». Его формула достаточно любопытна и ори­гинальна для того, чтобы привести ее здесь: «Военная нау­ка, по теории (наслышка, чтение) и по практике (на деле), искусство красно говорить, и разумно командовать»[15].

Историческое исследование войн и вооруженных кон­фликтов, опыта применения тех или иных систем стратегиче­ского руководства, действий государственных руководителей и командующих не может сводиться лишь к описанию того, что свершилось в той или иной исторической ситуации. Только рассмотрение всего спектра возможных в конкретно-исторических условиях решений, действий может дать нам верные ориентиры для успешных действий в настоящем и бу­дущем.

Как писал Клаузевиц, подлинно творческий исторический анализ заключается в оценке «не одних лишь примененных средств», но «и всех возможных». При этом, по его замечанию, «последние надо еще изобрести»[16]. Развивая эту мысль, Клау­зевиц еще раз подчеркивал необходимость творческого подхода к анализу военной истории: «Как бы ни мало было в большин­стве случаев число возможных комбинаций, все же нельзя от­рицать, что, выдвигая еще неиспользованные средства, мы не только проводим простой анализ имевших место событий, но и проявляем творчество, которое не может быть предуказано, а зависит от плодовитости ума»[17].

Надо признать, что такого рода творчество — весьма ред­кое явление. Это в свою очередь порождает скептическое и даже нигилистическое отношение многих практиков, дейст­вующих в сфере стратегического управления, по отношению к военно-историческим и военно-теоретическим исследованиям, в которых они не находят для себя ничего поучительного, по­лезного с точки зрения своей каждодневной работы.

Сам Клаузевиц неоднократно демонстрировал именно творческий подход, постоянно размышляя о том, что и как мог бы сделать тот или иной государственный руководитель, пол­ководец в конкретной исторической ситуации, какие он мог еще избрать средства помимо тех, что им были задействованы, для достижения поставленных целей.

В отечественной науке одним из ценнейших образцов та­кой творческой мысли является труд Г.С. Иссерсона, посвя­щенный восточно-прусской операции российского Северо-западного фронта в 1914 г. Иссерсон блестяще показал, как армии Самсонова и Рененкампфа могли бы вместо поражения от Гинденбурга и Людендорфа одержать победу в Восточной Пруссии. Это, несомненно, сказалось бы на всем ходе Первой мировой войны, на судьбе Российской империи, уменьшив шансы ее распада в 1917 г. и кровавой гражданской войны в 1918-1920 годах.

Позднее именно Г.С. Иссерсон дал высокого образца ана­лиз самых острых, самых актуальных вопросов стратегии и оперативного искусства начавшейся Второй мировой войны[18]. Его выводы и рекомендации, к сожалению, не были восприня­ты теми, кто был обязан по своей должности относиться пре­дельно внимательно ко всему новому, что появлялось в воен­ной мысли в то время. Голос Иссерсона и другие подобные го­лоса не были услышаны ни наркомами обороны, ни начальни­ками Генштаба, ни руководителями оперативного и разведыва­тельного управлений.

Сказалось то, что в этот период репрессии в Красной Ар­мии продолжались, пик их пришелся на 1937—1938 гг. Под них попал и сам Иссерсон. Естественно, что его книга была изъята из обращения, сохранившись только в единичных экземпля­рах, с одним из которых мне и удалось ознакомиться уже в 1970-е годы.

Об этом труде вспомнили лишь в конце 1950-х - начале 1960-х гг., в период недолгой «оттепели», когда прошла массо­вая реабилитация невинно осужденных в годы массового тер­рора. Позднее, в 1970-е — начале 1980-х гг., труды репрессиро­ванных отечественных военных теоретиков и историков, так и не вернувшись полностью в интеллектуальный багаж нашей военно-политической и военно-стратегической мысли, оказа­лись, как правило, «на задних полках», несмотря на все усилия отдельных ученых и военачальников[19].

Упоминание о репрессиях почти исчезло из официальных военных публикаций. Соответственно не говорилось и о поне­сенном в результате этой трагедии уроне для стратегического управления, для военного дела в целом в нашей стране.

К сожалению, полного возвращения в интеллектуальный оборот глубоких, по-настоящему патриотичных творений оте­чественной мысли в этой сфере не произошло до сих пор, не­смотря на усилия целого ряда авторов. Между тем 1920-е — начало 1930-х гг. можно считать «золотым веком» не только советской, но и российской в целом военной и военно-политической мысли, периодом создания работ не только на­ционального, но и, безусловно, мирового масштаба, что при­знается и целым рядом авторитетных зарубежных специали­стов. Следы этого явления можно было видеть вплоть до конца 1930-х гг. - прежде всего в трудах тех же А.А. Свечина и Г.С. Иссерсона и небольшого числа других авторов. После это­го наступили десятилетия с совсем иным интеллектуальным наполнением в этой сфере.

Будущее российской военной мощи в тех сложнейших ус­ловиях, в которых оказалась наша страна, самым настоятель­ным образом требует привлечения в военно-политическую сферу, во все сферы военного искусства свежих интеллекту­альных сил, опирающихся в то же время, прежде всего, на вы­дающиеся образцы отечественной мысли, которых у нас было и есть немало.

Возвращаясь к вопросу о ценности военно-исторического знания в обеспечении стратегического руководства верными ориентирами, следовало бы вспомнить одно весьма важное ме­тодологическое замечание А.А. Свечина. Он писал (в том числе на основе богатого опыта собственной работы), что существу­ют два метода военно-исторической работы. Первый — более пассивный, заключающийся в том, чтобы «следовать шаг за шагом за событиями, наблюдать поэтапный переход одних форм в другие и отмечать мелкие детали медленного роста и становления новых условий». Второй метод, по наблюдениям Свечина, состоит «в пропуске ряда промежуточных звеньев ис­торического развития и в сосредоточении всего внимания на решительных пунктах и драматических моментах, когда стал­киваются противоположные тенденции развития, все напряже­ния достигают наивысшей силы и создается кризис»[20] (сам Свечин использовал в своем богатейшем творчестве оба мето­да, что можно проследить по таким его трудам, как «История военного искусства», «Эволюция военного искусства», «Стра­тегия», «Стратегия XX века на первом этапе»). Именно второго метода, отмечает Свечин, придерживались Клаузевиц и его прямые последователи, в том числе А. фон Шлиффен в из­вестном своем труде «Канны».

Следуя второму методологическому наблюдению Свечина, целесообразно в исследованиях рассматривать прежде всего конфликтные и кризисные ситуации в международных отно­шениях, в которые в той или иной форме была вовлечена на­ша страна и которые вели или могли привести к использова­нию военной силы[21].

Уже тривиальным является тезис о возрастающем значе­нии технического (технологического) фактора в развитии во­енного дела и военного искусства, об усилении воздействия военно-технического фактора на военную и высшую страте­гию. Однако разработка этих вопросов в необходимом объеме и с необходимой глубиной и детальностью в нашей стране ос­тавляет желать лучшего. Между тем, как уже отмечалось, ряд отечественных авторов являются пионерами разработки того, что сейчас в США именуют «революцией в военном деле», в том числе применительно к технологической составляющей этой революции. Среди них чаще всего называется Маршал Советского Союза Н.В. Огарков, поставивший в конце 1970-х — начале 1980-х гг. под вопрос будущее крупных надводных ко­раблей, ударной пилотируемой авиации и тяжелой бронетан­ковой техники в том виде, в каком они развивались ранее. Это вызвало активную (а подчас и злую) критику Огаркова и в Вооруженных силах и в оборонно-промышленном комплексе СССР. Мне доводилось слышать от недоброжелателей Огарко­ва: «Ну, что он понимает в военном деле и в современной во­енной технике, этот дивизионный инженер»[22].

Для российских Вооруженных сил (как и для вооруженных сил других государств, включая США, или для нарождающихся объединенных вооруженных сил Европейского Союза) по-прежнему остаются во многом актуальными вопросы, поставлен­ные 20-25 лет назад Н.В. Огарковым. Но простых, однозначных («черно-белых») ответов на них до сих пор нет и быть не может.

По опыту первой и второй чеченских кампаний россий­ских Вооруженных сил (и других войск) уже был готов вывод о том, что основной боевой танк как главное боевое сред­ство, бывшее таковым начиная со Второй мировой войны, окончательно утратил свою роль, особенно при боевых дей­ствиях в городах (Грозный) и в теснинах. Однако действия израильской армии в 2002 г. против палестинцев в городах показали, что у тяжелой бронированной техники даже в таких крайне неблагоприятных для нее условиях может оказаться «новая жизнь», если техника пройдет соответ­ствующую модернизацию и будет отработана новая так­тика ее применения. Так появилась новая тактическая «тройка» классического основного боевого танка («Абраме», «Меркова»), тяжелого бронетранспортера, созданного на базе советского танка Т-55, в свое время в сотнях единиц захваченного израильтянами в боях с египтянами и сирий­цами, и бронированного бульдозера[23].

Одно из важнейших дел для Генштаба — опираясь на Воен­ную академию Генерального штаба и другие научные центры, разработать новые боевые уставы, а также наставления по подго­товке и проведению операций, по стратегическим действиям[24].

Значение таких документов прекрасно понимал, в ча­стности, Б.М. Шапошников, уделивший им большое внима­ние в годы Великой Отечественной войны. Разработанный под его руководством и при его непосредственном участии Полевой устав Красной Армии в методологическом отно­шении остается и по сей день примером, весьма достойным для подражания[25].

Эти разработки не могут вестись кулуарно узкой группой специалистов только в погонах — считаю так при всем глубо­ком уважении к настоящим военным профессионалам, кото­рых у нас все еще немало и в Генштабе, и в других штабах, и в войсках. Люди в погонах часто в силу специфики военной службы вынуждены ориентироваться, прежде всего, на мнение своего начальства. Это применимо к любой госслужбе, но к военной в особенности.

В целом раде сегментов данная работа должна вестись специалистами Вооруженных сил совместно со специалистами ФАПСИ, МВД, ФСБ, ФПС и других федеральных «силовых» структур, поскольку в документах должна идти речь и о совме­стных действиях Вооруженных сил с другими войсками и ор­ганами.

В современных условиях действия одного-двух батальонов и даже более мелких подразделений могут стать актом «боль­шой политики». Ярким примером тому служит бросок при­мерно 200 российских десантников из Боснии в Приштину в Косово в 1999 г., накануне вступления туда войск НАТО после завершения военных действий НАТО в отношении Югославии.

Неадекватная реакция на действия российских де­сантников со стороны главкома НАТО генерала Уэсли Кларка послужила, как писала западная пресса, причиной его снятия с этого поста. Генерал Кларк собирался реаги­ровать гораздо жестче, чем это считало целесообразным делать в тех условиях политическое руководство НАТО. Для руководства НАТО гораздо важнее было привлечь Рос­сию к участию в действиях НАТО после завершения воен­ной части операции, нежели «поставить на место», дав жесткий отпор действиям российских десантников.

Удаление генерала Кларка, с одной стороны, лишний раз явилось демонстрацией господства политики над воен­ными соображениями, а с другой, — показало, что даже в условиях культивируемого многими десятилетиями «граж­данского контроля» над вооруженными силами на Западе и адаптации к этим условиям высших военных чинов возни­кают критические ситуации во взаимоотношениях между политикой и военными акциями, требующие столь ради­кального разрешения, как отставка военачальника.

Разработку наставлений по стратегическим действиям сле­дует вести совместно уже Генштабу и специальному военно-политическому органу Минобороны, командой, состоящей как из военных, так и гражданских специалистов, ибо в разработке стратегии должны играть доминирующую роль политические и экономические соображения, расчеты.

Положения формулы Клаузевица о примате политики над собственно военной стратегией следует реализовывать при этом в точной мере, без перекосов в ту или иную сторону, на основе, в частности, той методологии, которую оставили нам в своих трудах Б.М. Шапошников, А.А. Свечин и другие отечест­венные военные и гражданские специалисты.

Одно из центральных мест в совместной аналитической работе военно-политического гражданского органа Миноборо­ны и Генштаба должно занять исследование проблем ограни­ченных войн, которые, как уже отмечалось, рассмотрены в отечественной политической и военной науке явно недоста­точно[26]. В частности все более актуальной в XXI веке стано­вится проблема ограниченных ядерных войн[27].

Радикально нового концептуального оформления требуют проблемы управления боевыми действиями на всех уровнях, включая не только такие компоненты, как получение, обра­ботка и анализ разведданных, но и контроль за действиями своих сил, за их местонахождением и др. Эта часть теории и практики управления представляется в нашей стране в числе наименее отработанных. Между тем мы имеем в этом отноше­нии богатейший опыт Великой Отечественной войны, в том числе деятельность уполномоченных Ставки, соответствующих подразделений Генштаба.

Явно пока недостаточно сделано и для создания соответствующих высокоинтегрированных автоматизированных цифровых систем управления, действующих практически в реальном масштабе времени, хотя этого добивались я и такие руководители Генштаба РФ, как В.П. Дубынин и М.П. Колесников, начальник ГОУ В.М. Барынькин, начальник вооружения Вооруженных сил России В.П. Миронов, первый за­меститель начальника связи ВС РФ А.А. Иванов[28].

Связь и системы контроля в современных условиях, в том числе в силу «замыкания накоротко» «большой полити­ки» на то, что традиционно считалось действиями в сугубо тактическом звене, должны быть не дискретными, а сплош­ными — от высшего политического уровня до исполнитель­ского звена. Это сложная, трудоемкая и ресурсоемкая задача, требующая больших средств, новых технических решений, а главное — изменения мышления и психологии командования всех уровней.

Требования к такой новой системе связи, управления прежде всего должны быть заложены и в новые уставные до­кументы, в новые наставления по стратегическим действиям, по подготовке и проведению операций. Отработка всех этих вопросов — прямая обязанность руководства Генштаба, Глав­ного оперативного управления, а не только Управления на­чальника связи Вооруженных сил России.

Опираться в отработке новых принципов организации свя­зи, контроля необходимо прежде всего на конкретный боевой опыт — как отечественный, так и зарубежный, но с учетом перспектив развития средств связи в целом, появления новых технических, в том числе системных решений.

На десятилетия по сравнению с рядом других стран в на­шей стране затянулась работа по созданию межвидовых и функциональных командований; наличие последних признано давно всеми специалистами как универсальное требование.

Указом президента РФ от 27 июля 1998 г. № 901 утвер­ждено положение о военном округе ВС РФ, которое создало ряд дополнительных предпосылок для трансформации военного окру­га в межвидовое командование по тому или иному стратегиче­скому направлению.

Однако дальнейшая работа требовала разработки серии документов оперативно-стратегического характера по межви­довому взаимодействию, в том числе конкретизации целого ряда понятий.

Глава 16 из книги: Кокошин А.А. Стратегическое управление: Теория, исторический опыт, сравнительный анализ, задачи для России. – М., 2003.

 

[1] Не удивительно, что теории «глубокого боя» и «глубокой опера­ции», детально разработанные в СССР усилиями В.К. Триандафилова, М.Н. Тухачевского и др., были во многом за­имствованы германским вермахтом. См. подробнее: Кокошин А.А. Армия и политика. М: ИМО, 1995. С. 74-106, 175-198.

[2] Клаузевиц К. О войне. С. 79-80.

[3] Штеменко СМ. Генеральный штаб в годы войны. М.: Воениздат, 1983. Кн. I. С. 167.

[4] Там же. С. 167-168.

[5] В истории было немало случаев, когда изобретение новых форм и способов ведения боя, сражения, операции оказывало решающее воздействие на исход кампаний, на судьбу государств. Одним из примеров этого может служить тактика «конного шока», изобре­тенная прусским генералом фон Зейдрицем — одним из главных творцов побед Фридриха Великого, превратившего в XVIII веке третьеразрядную европейскую страну в великую державу.

[6] Аналитической основой этого документа были упоминавшиеся выше разработки группы В.В. Ярмака, С.Д. Тихонова, К.В. Масюка 1996-1998 гг. в аппарате ПЗМО, а затем в Совете обороны и Совете безопасности РФ.

[7]А.В.Суворов, в частности, детально изучал труд Квинта Курция «История об Александре Великом, Царе Македонском». Очевидно, что Александр Македонский (в изложении Квинта Курция) был од­ним из полководцев, в деяниях которого Суворов черпал вдохнове­ние, создавая свою незабвенную формулу «быстрота-глазомер-натиск».

[8] Шапошников Б.М. Воспоминания. Военно-исторические труды. 2-е изд., доп. М: Воениздат, 1982. С. 162.

[9] В формировании современных исторических знаний, необходимых для гражданских и военных деятелей системы стратегического управления, большую и плодотворную работу в последние годы, наряду с несколькими подразделениями ВАГШ, проделали Инсти­тут военной истории Минобороны России во главе с генерал-майором д.и.н. В.А. Золотаревым, группа ученых Военного универ­ситета во главе с полковником А.Е. Савинкиным.

[10] А.В. Суворов, в частности, детально изучал труд Квинта Курция «История об Александре Великом, Царе Македонском». Очевидно, что Александр Македонский (в изложении Квинта Курция) был од­ним из полководцев, в деяниях которого Суворов черпал вдохнове­ние, создавая свою незабвенную формулу «быстрота-глазомер-натиск».

[11] В массовом общественном сознании у нас во многом сложился ходульный образ Суворова, не соответствующий тому, кем на самом деле был этот великий полководец. Одним из символов созданного образа стал лозунг «пуля — дура, штык — молодец», чуть ли не един­ственный из поучений Суворова (получивших уже после его смерти наименование «Наука побеждать»), который остался в памяти у большинства со школьных времен. Следует признать, что отчасти созданию такого образа способствовал и сам Александр Васильевич, умело маскировавший свои обширные и глубокие знания истории и особенно истории военного искусства. Делать ему это приходилось и в армии, а при дворе - перед лицом многочисленных недоброжелате­лей, завистников и врагов. При всей просвещенности Екатерины II и многих ее вельмож антиинтеллектуализм был силен и в придворных и в армейских кругах.

[12] Основываясь на своих теоретических знаниях, почерпнутых при изучении военного искусства выдающихся французских полковод­цев XVII века Конде и Тюренна, А.В. Суворов очень внимательно знакомился с творчеством полководцев революционной Франции, что позволило ему в весьма преклонном возрасте в нескольких сражениях разбить в 1799 г. тогда лучшую в мире французскую армию, а затем совершить беспримерный переход с боями через Альпы, через перевал Сан-Готтард, поразив этим подвигом всю Европу. Я в 1998 г. (благодаря любезному содействию министра оборо­ны Швейцарии Адольфа Оги, выделившего вертолет, способный подниматься на большую высоту) смог посетить основные места, где прошла суворовская армия в 1799 г., включая знаменитый Чер­тов мост. Даже при наличии современной техники ведения горной войны путь, который проделала армия под командованием Суво­рова, можно считать наисложнейшим.

[13] Столь большой интерес А.В. Суворова к изучению опыта и теоре­тического наследия графа Раймонда (в русском написании XVIII ве­ка - Раймунда) Монтекукколи побудил в свое время и меня познако­миться с основным трудом этого крупнейшего австрийского полко­водца. Его труд под названием «Записки Раймунда графа Монтекук­коли Генералиссима Цесарских войск генерал-фельдцейгмейстера и кавалера Золотого Руна или Главные правила военной науки вообще» был переведен с французского на русский язык в 1753 г., а издан «при императорском Московском университете» в 1760 г. В этом тру­де Монтекукколи попытался дать определение войны и типологию войн (с. 1-2), описать механизм приготовлений к войне, начиная с внутренней организации армии, включая как ее боевой, так и вспомо­гательные компоненты (с. 3-49). Монтекукколи пишет о войне обо­ронительной и войне наступательной, о «военных операциях» (в этом разделе речь идет о принципах военного управления, в том числе подчеркивается необходимость единоначалия, что еще не укоренилось в то время в Европе), о необходимости соблюдения тайны, о походах и маршах, о стоянии лагерем, о боях и сражениях, о крепостях и о том, как их оборонять.

[14] В Тридцатилетней войне (1618-1648 гг.) Монтекукколи коман­довал корпусом, а в войне Дании, Бранденбурга и Австрии против Швеции (1657-1658 гг.) - австрийскими войсками. В 1664 г., коман­дуя объединенной австро-франко-венгерской армией, разбил турец­кую армию в Западной Венгрии. Этим был нанесен сильный удар по Оттоманской империи, ее экспансионистским действиям в Европе. Родился Р. Монтекукколи в 1609 г., умер в 1680 г., прожив долгую, особенно по тем временам, жизнь, соизмеримую по Длительности с жизнью А.В. Суворова.

[15] Записки Раймунда графа Монтекукколи Генералиссима Цесарских Войск генерал-фельдцейгмейстера и кавалера Золотого Руна или Главные правила военной науки вообще. Разделены на три книги. С французского на российский язык переведены СВ. в 1753 году. Печатано при Императорском Московском университете. 1760 го­да. С. 8.

[16] Клаузевиц К. О войне. Т. I. С. 161.

[17] Там же.

[18] См.: Иссерсон Г.С. Новые формы борьбы (Опыт исследования со-
временных войн). М.: Воениздат, 1940.

[19] Здесь не могу не напомнить о полузабытом сегодня даже многи­ми отечественными специалистами обстоятельном труде полковника Ивана Алексеевича Короткова, в котором он дал широкую панораму формирования советской военной мысли в 1921-1941 гг., осветив во­просы складывания единой военной доктрины, обобщения опыта Первой мировой и гражданской войн, ограниченных войн и начав­шейся Второй мировой войны, стратегических концепций возможной войны, вопросы оперативного искусства и тактики и др. В его труде, не свободном от ряда понятных по цензурным причинам упущений, были представлены имена основных творцов советской военной мыс­ли того периода (См.: Короткое И.А. История советской военной мысли: Краткий очерк. 1917 - июнь 1941 г. М.: Наука, 1980).

[20] Свечин А. Клаузевиц. С. 217—218.

[21] В 1970-е гг. это направление начало у нас развиваться прежде всего усилиями академика В.В. Журкина и его последователей (в том числе профессора В.А. Кременюка) в Институте США и Канады АН СССР. Касались эти работы преимущественно сугубо политических кризисов, но они дали немало пищи и для разработки военно-политической проблематики. К сожалению, в последние годы данное направление в отечественной науке развивается слабо.

[22] Н.В. Огарков окончил Военно-инженерную академию им. В.В. Куйбышева в 1941 г., а после Великой Отечественной войны -оперативно-инженерный факультет этой академии. В 1959 г. он окон­чил Военную академию Генерального штаба ВС СССР. В годы Вели­кой Отечественной войны он действительно был в действующей ар­мии военным инженером - старшим инженером по фортификации инженерного управления фронта, полковым, затем бригадным инже­нером, помначальника инженерных войск армии, затем оперативного отдела штаба инженерных войск фронта; после этого его послужной список пополнила служба дивизионным инженером на Карельском, 2-м и 3-м Украинском фронтах. Но в последующем Н.В. Огарков прошел все необходимые ступени общевойсковых штабных и команд­ных должностей, включая командование мотострелковой дивизией в ГСВГ и командование военным округом (Приволжским). Служба в инженерных должностях дала Огаркову цельное видение практики эксплуатации и боевого применения многих видов вооружений и во­енной техники.

[23] От этих средств, как высказывался один видный западный экс перт, для израильской армии оказалось значительно больше проку, чем от всего ядерного арсенала Израиля (насчитывающего, по неко­торым оценкам, до 200 ед. боеприпасов) или от созданной Израилем с помощью США противоракетной обороны (ПРО на ТВД).

[24] В США многие специалисты обоснованно отмечают, что одной из важнейших вех в возрождении Вооруженных сил США после по­ражения во Вьетнамской войне была разработка и принятие нового Устава сухопутных войск США FM-100-5 в 1982 г. (и аналогичного устава для ВВС США). В разработке этих уставов приняла участие большая группа военных и гражданских специалистов. В ходе работы над этими документами велась активная полемика в закрытых и в от­крытых аудиториях, в общедоступной для широкой публики печати. Как и предыдущие документы такого рода, данный устав был опубли­кован без каких-либо ограничительных грифов секретности (в отли­чие от аналогичных документов в СССР и Российской Федерации), что сделало его значительно более легко и широко усваиваемым командирами и командующими всех соответствующих ступеней.

[25] См.: Полевой Устав Красной Армии (Проект). М.: Воениздат Наркомата обороны, 1943. Среди особенностей этого документа можно отметить, что он написан хорошим русским языком: простым слогом в нем изложены подчас весьма сложные понятия.

[26] В подавляющем большинстве отечественных исследований речь идет о войнах, ограниченных по своему размаху, по районам боевых действий, а не по политическим целям, которые ставятся для Вооруженных сил. В результате речь идет преимущественно о войнах локальных, а не о войнах ограниченных.

[27] Могу отметить 7—8 признаков, указывающих на явное возраста­ние вероятности военных действий с применением ядерного оружия, в том числе в войнах, в которых, с одной стороны, участвуют государ­ства, а с другой — негосударственные «действующие лица» (актеры системы международных отношений).

[28] В числе приоритетов военно-технической политики Вооруженных сил России, рассмотренных и одобренных на первых заседаниях Совета безопасности России и Коллегии Минобороны РФ в 1992 г., по моей инициативе были определены вопросы развития систем боевого управления и связи всех уровней (в том числе так­тического звена), разведки, а также средств радиоэлектронной борьбы.

                Впоследствии в условиях постоянного сокращения ассигнова­ний на оборону, осуществлявшихся правительством, целый ряд этих приоритетов удалось реализовать на практике, особенно в «нировской» и в «окровской» стадиях. Но на многое, к сожалению, не хватило средств, за которые приходилось каждодневно вести борьбу, подчас ожесточенную.