А.А. Кокошин. Император и военное ведомство в России в начале XX века

Создание российского Генштаба и его структура. - Попытка разделения Генштаба и военного министерства после русско-японской войны и бесславный конец этого эксперимента. - Успех Морского генштаба. - Ошибочность упразднения Совета государственной обороны в 1909 г. - Значение Государственной думы. - Нестыковка в стратегических и оперативных планах армии и флота. - Проблемы российской системы стратегического руководства в 1914-1918 гг.

 

В начале XX века Россия была едва ли не единственной абсолютной монархией в Европе, со всей полнотой государст­венной и, естественно, военной власти в руках императора. Император по законам Российской империи был Верховным главнокомандующим[1]. Он остался им, предприняв вынужден­ные шаги по формированию элементов конституционной мо­нархии после поражения нашей страны в русско-японской войне 1904-1905 гг. и в связи с первой русской революцией 1905-1907 гг., когда был образован российский однопалатный парламент - Государственная дума.

С созданием Государственной думы властные прерогативы российского императора оставались тем не менее куда более значительными, чем, например, германского императора. По­следний в гораздо большей степени был ограничен в своих действиях германским парламентом - рейхстагом (об этих ог­раничениях Вильгельм II не раз сетовал своему «другу Ни­ки»)[2], а также конституционной ролью рейхсканцлера, аналога которому в Российской империи не было.

У России был период в начале XX века, когда Генераль­ный штаб, как и в Германии того же периода (в продолжение практики, сложившейся при «великом Мольтке»), прямо не подчинялся военному министру. Это произошло в результате поражения России в русско-японской войне 1904-1905 гг., ко­гда был образован Совет государственной обороны во главе с великим князем Николаем Николаевичем (Младшим)[3], двою­родным дядей императора Николая II.

Вместе с тем в 1905 г. по инициативе Ф.Ф. Палицына, пользовавшегося поддержкой многих влиятельных лиц, в т. ч. великого князя Николая Николаевича (Младшего), создано Главное управление Генерального штаба (ГУГШ), сформиро­ванное на базе нескольких управлений, выделенных из состава Главного штаба. В ГУГШ из Главного штаба переданы управ­ления 2-го генерал-квартирмейстера (без мобилизационного отдела), военных сообщений и военно-топографическое, а также 3-е отделение управления 1-го генерал-квартирмейстера (личный состав и служба Генштаба). Они образовали управле­ние генерал-квартирмейстера ГУГШ. Главному управлению Генерального штаба передано оперативно-стратегическое (с 1910 г. и строевое) управление армией. По примеру германско­го Большого Генерального штаба ГУГШ было независимо от Военного министерства. Начальник ГУГШ (им стал Палицын) именовался начальником Генштаба, был выведен из подчине­ния военному министру (которому предписывалось заниматься преимущественно хозяйственными и административными де­лами, включая кадровую политику), подчинен непосредствен­но императору, получил право личного доклада ему по всем вопросам, состоял членом Совета государственной обороны. Начальнику Генштаба подчинялись все офицеры Генштаба, занимавшие должности по Генштабу (не занимавшие таковых остались лишь в заведовании начальника Генштаба), Академия Генштаба, корпус военных топографов, а также железнодо­рожные войска и «технические для связи войска». Его бли­жайшим помощником являлся генерал-квартирмейстер, непо­средственно руководивший оперативно-стратегическим плани­рованием, военно-статистическими работами и службой Ген­штаба. Сделано это было с использованием аргументов, свя­занных, прежде всего, с германским опытом[4].

Россия непозволительно запоздала с созданием специаль­ного органа, ведающего службой Генерального штаба - почти на сорок лет по сравнению с Пруссией-Германией. Уже в ходе русско-турецкой войны 1877-1878 гг. остро встал вопрос о создании такого органа. Однако неоднократные попытки так ни к чему и не привели. В русско-японскую войну 1904— 1905 гг. российская армия вступила фактически без органа в рамках военного ведомства, который целенаправленно работал бы над планами войны, занимался бы отработкой новых форм и способов вооруженной борьбы.

В основе решения о создании Главного управления Генерального штаба во многом лежали более ранние рекоменда­ции генерала Николая Николаевича Обручева, которого по праву считают одной из наиболее неординарных личностей в российской генералитете того времени[5]. В 1894 г., будучи начальником Главного штаба, генерал Обручев предстает военному министру генералу П.С. Ванновскому проект новой организации, в котором предлагал поднять значение его на­чальника, превратить Главный штаб в орган оперативно-стратегического управления армией, который был бы спо­собен выполнять работу «высшего стратегического порядка относительно распределения войск по театрам войны, об­разования армий, составления планов их сосредоточения и первоначальных действий, подготовки полевого управления в пограничных округах, организации сбора сведений о непри­ятеле и проч.»[6]. Комиссия, назначенная в 1897 г. для рас­смотрения проекта, прекратила существование с уходом в том же году с постов Ванновского и Обручева.

В 1900 г. Военный совет Военного министерства, обсудив новый проект реорганизации Главного штаба, составленный его начальником генерал-лейтенантом В.В. Сахаровым на осно­ве проекта Обручева, высказался за его принятие, но против предоставления начальнику Главного штаба больших прав, чем начальнику Главного управления Военного министерства. Проект был утвержден императором, однако по финансовым соображения его осуществление задержалось. В 1900 г. создано только Управление генерал-квартирмейстера в составе Опера­тивного и Военно-статистического отделений, а Отдел по пе­редвижению войск и военных грузов преобразован в Управле­ние военных сообщений. Руководство Военного министерства признало эту реорганизацию недостаточной, поскольку ослож­нение политической обстановки на Дальнем Востоке потребо­вало более обширной и интенсивной работы Главного штаба. В 1903 г. введено Положение о Главном штабе (разработанное на основе проекта Сахарова), согласно которому основная обя­занность Главного штаба состояла в разработке мероприятий по обороне государства и по усилению боевой готовности ар­мии. Начальник Главного штаба являлся ближайшим помощ­ником военного министра по управлению войсками, но имел права начальника Главного управления Военного министерст­ва[7]. Так что никакого воздействия на подготовку к печально закончившейся для России русско-японской войне преобразо­ванный Главный штаб оказать не смог. Однако опыт войны вскрыл ряд серьезных недостатков в деятельности генерал-квартирмейстерской части Главного штаба. В 190^ г. функции оперативно-стратегического управления армией, как уже гово­рилось, перешли к созданному тогда Главному управлению Генерального штаба (ГУГШ).

В 1906 г. управление генерал-квартирмейстера ГУГШ под­верглось реорганизации. Оно стало разделяться на части во главе с обер-квартирмейстерами, части подразделялись на де­лопроизводства (4-я часть — на отделения).

Часть первого обер-квартирмейстера ведала вопросами общих подготовительных соображений о войне, мобилизационно-организационными вопросами, дислокацией и образова­нием войск, разведкой, а также дислокацией крепостей[8]. Фак­тически это подразделение было тем, что в современных усло­виях составляет три важнейших элемента Генштаба Вооружен­ных сил Российской Федерации: Главное оперативное управ­ление, Главное организационно-мобилизационное управление и Главное разведывательное управление.

Части второго и третьего обер-квартирмейстеров готовили оперативно-статистические данные соответственно по евро­пейским и азиатским театрам (фронтам). Часть четвертого обер-квартирмейстера занималась военно-историческими во­просами и ведала кадрами по службе Генерального штаба, личным составом и хозяйством ГУГШ[9]. Очевидно, что части второго и третьего обер-квартирмейстеров в своих функциях пересекались во многом с частью первого обер-квартирмейстера.

Поначалу военный министр (им почти одновременно с назначением начальником Генштаба Ф.Ф. Палицына был на­значен А.Ф. Редигер, сменивший на этом посту В.В. Сахарова) и ставший независимым от него начальник Генерального штаба жили вполне дружно, часто общаясь друг с другом[10]. Однако через некоторое время положение дел изменилось: по-иному и не могло быть, так как в принципе в такой системе управления изначально заложен институционный конфликт. При этом на­до постоянно иметь в виду амбиции, честолюбие руководите­лей и их подчиненных, которые в военной среде проявляются особенно рельефно.

Одновременно произошло подобное разделение и в воен­но-морском ведомстве, где был создан Морской генеральный штаб. В результате императору - Верховному Главнокоман­дующему стали непосредственно подчиняться сразу девять (!) высоких должностных лиц по важнейшим вопросом обороны государства: председатель Совета государственной обороны, военный министр, начальник Генштаба (сухопутного), военно-морской министр, начальник Морского генерального штаба, а также четыре генерал-инспектора родов оружия. Это создавало огромный простор для всякого рода интриг и недоразумений, что и без того — скорее правило, чем исключение для любого государственного аппарата[11].

Разумеется, такая система стратегического управления не могла работать надлежащим образом, особенно при слабо под­готовленном Верховном Главнокомандующем, каковым был император Николай II, при отсутствии при нем органа, кото­рый мог бы как-то управлять всеми этими лицами и организа­циями. Не соответствовал в полной мере своими дарованиями, знаниями и опытом посту председателя Совета государствен­ной обороны и великий князь Николай Николаевич (Млад­ший), несмотря на популярность в войсках. Он славился как прекрасный строевой командир, знаток конного дела, отчасти тактики конницы. Но, по отзывам большинства современни­ков, вопросами военной стратегии, а тем более высшей страте­гии он практически не занимался, да и не понимал особенно их значимости. Еще менее Николай Николаевич владел слож­нейшими вопросами военной экономики, что тогда уже было необходимым качеством для руководителя такого ранга. При этом он был известен как один из самых активных апологетов войны с Германией и Австро-Венгрией, причем войны насту­пательной, с самыми решительными целями. В таком настрое этого деятеля, по свидетельству современников, огромную роль играла его жена — черногорская принцесса.

В состав Совета государственной обороны Российской империи вошло множество лиц: военный и военно-морской министры, начальник Генштаба, ряд членов Госсовета, ин­спекторы родов войск. Он получился громоздким, с плохим аппаратом. Заседания Совета проходили, по отзывам мно­гих современников, сумбурно, были плохо подготовлены, ре­шения не принимались годами. Николай Николаевич оказал­ся никуда не годным администратором, не обладающим должной силой логики. При всех своих достоинствах не смог обозначить лидерства и начальник Генштаба Ф.Ф. Палицын. У него не было ни крупных военных побед, ни трудов по вопросам стратегии и военной истории.

Очевидцы событий описывают, что в результате децентра­лизации военного управления в управлении армией, военным строительством в целом воцарился хаос: по одним и тем же вопросам военным министром и начальником Генштаба при­нимались взаимоисключающие решения. Например, весной 1908 г. штаб Киевского военного округа получил одновремен­но два распоряжения: от начальника Генерального штаба — о перестройке форта Дубно в Дубненской крепости и от военно­го министра — об упразднении форта Дубно. И таких приме­ров были сотни[12]. Подобные коллизии не были случайными. Если один орган ведает финансовыми ресурсами (Министерст­во обороны), а другой. (Генштаб) — оперативно-стратегическими вопросами, то первый, в частности, всегда имеет тенденцию принимать решения о размещении матери­альных ресурсов на основе собственных представлений об их политической и стратегической целесообразности, даже если официально вопросы стратегические находятся в ведении дру­гого органа.

К тому же военный министр ведал кадровыми вопросами. Начальник Генштаба в результате выделения этого органа из Военного министерства утратил практически доступ к реше­нию кадровых вопросов, что сказывалось не лучшим образом на оценке командных и штабных кадров с точки зрения их со­ответствия оперативно-стратегическим требованиям[13].

Кроме того, в условиях такого «двухголовия» в армии су­щественно увеличилась автономность важнейших военных ок­ругов. А она и без того была чрезмерно высокой, особенно в тех случаях, когда они возглавлялись членами императорской фамилии. Многие командующие округами еще больше стали стремиться замыкаться только на императора, в худшем случае на великого князя Николая Николаевича как председателя Со­вета государственной обороны, но не на военного министра или начальника Генштаба. Это, разумеется, вносило дополни­тельный сумбур в стратегическое управление[14].

Как отмечали хорошо информированные современники, возникла «угроза полнейшего расстройства командной власти в империи»[15]. Были приняты корректирующие меры. В 1908 г. начальник Генштаба вновь подчинен военному министру, од­нако еще сохранял право личного доклада императору в особо важных случаях в присутствии военного министра. Этой при­вилегией начальник Генштаба пользовался около года. Приня­тые меры не привели к радикальному улучшению положения дел со стратегическим управлением. В результате в 1909 г. воз­вращена прежняя система. Начальник Генерального штаба был окончательно лишен права личного доклада императору и по­ставлен наравне с другими начальниками главных управлений военного ведомства[16]. Позже, в Первую мировую войну, с об­разованием Ставки Верховного главнокомандующего, к опера­тивно-стратегическому управлению армией ГУГШ стало иметь лишь косвенное отношение, поскольку являлось объединяю­щим органом по материально-техническому обеспечению войск.

Разделение Военного министерства и Генштаба в 1905— 1909 гг. на несколько лет фактически затормозило военную реформу в России, столь необходимую накануне грозных ис­пытаний Первой мировой войны. Этот акт, фактически разру­шивший в критическое время систему стратегического управ­ления, явился без преувеличения одним из факторов, опреде­ливших поражение России в Первой мировой войне и возник­новение революционной ситуации в стране в 1917 году.

Об этом уроке необходимо помнить и сегодня. Не сле­дует обольщаться тем, что историческая пауза снижения прямой военной угрозы для России будет продолжаться бес­конечно. Затяжка, с одной стороны, с решением крупней­ших вопросов военного строительства, а с другой стороны, скоропалительные решения наподобие «разделения» Минобо­роны и Генштаба (или разделения оперативных и админи­стративных функций в управлении обороной) могут очень дорого обойтись России в новой нарождающейся военно-политической обстановке, которая может вполне заметно усложниться и даже ухудшиться уже в этом десятилетии.

С возвратом к старой системе в Российской империи был упразднен и Совет государственной обороны.

Упразднение Совета государственной обороны оказалось неразумным актом — «с водой выплеснули и ребенка». Такой орган был крайне необходим, особенно при императоре, слабо подготовленном для исполнения важнейших обязанностей Верховного Главнокомандующего. Надо было пересмотреть структуру, состав Совета, изменить процедуры, поменять руко­водителя, но не ставить крест на всей идее, к которой неодно­кратно и вполне обоснованно впоследствии возвращалась на­ша страна.

Значительную роль в восстановлении единства админист­ративного и военного управления в 1909 г. сыграла Государст­венная дума, которая стала в то время весьма важным факто­ром в принятии многих решений в области обороны, в том числе связанных с определением расходов на нужды обороны и их структуры, приоритетов военного строительства мини­стерства и Генштаба.

Многие вопросы не только строительства вооруженных сил, их технического оснащения, но и стратегии и оперативно­го искусства значительно глубже и серьезнее рассматривались в этом новом для России законодательном органе, нежели в ближайшем окружении императора, в военном и военно-морском ведомстве. В значительной мере это было обусловле­но деятельностью возглавившего думскую Комиссию по обо­роне А. И. Гучкова[17].

Во многом неудача эксперимента по разделению военно­го ведомства объясняется тем, что за несколько лет его проведения Генштаб, став независимым от военного министра органом, так и не превратился в «мозг армии», чем, прежде всего, был Генштаб Х. Мольтке-старшего и А. фон Шлиффена, которые среди прочих своих занятий самостоя­тельно и лично вели серьезнейшую военно-историческую и военно-теоретическую работу. Ни сам Ф.Ф. Палицын, ни подавляющее большинство офицеров Генштаба того периода в профессиональном отношении не поднялись выше среднего уровня.

Однако тяжелое положение в российских вооруженных силах после русско-японской войны требовало наличия в Генштабе людей неординарных, высокообразованных в воен­ном, политическом, экономическом и общекультурном отно­шении. И такие люди были в российской армии, но в нуж­ном количестве они с огромным трудом попадали на высшие штабные и командные должности в тот период существова­ния Российской империи.

Именно некоторые депутаты Государственной думы Рос­сийской империи обратили внимание на неадекватность того Главного управления Генерального штаба, которое оформи­лось под началом великого князя Николая Николаевича и его протеже Палицына, на то, каким должен быть Генеральный штаб как важнейший орган по подготовке плана войны в сис­теме стратегического управления.

Например, депутат Госдумы Бобянский при обсужде­нии сметы Военного министерства в мае 1908 г. на заседа­нии Госдумы 3-го созыва говорил: «...именно Генеральный штаб представляет у нас кадр образованных военных лю­дей, которые должны быть носителями военных знаний и проводниками их в армии. Германский генеральный штаб представляет именно душу армии, а знаменитый Мольтке оказал незабвенную услугу Германии устройством генераль­ного штаба. Сейчас, после войны, у нас предпринята ре­форма, с внешней стороны скопированная с Германии (вы­делено мной — А.К.), но едва ли она может считаться та­ковой по существу. Германский генеральный штаб специ­ально занимается изучением противника, театра будущей войны, подготовкой войны во всех направлениях... Генераль­ный штаб не является у нас рассадником военных знаний, каковым он должен быть»[18].

Несколько лучше в этом отношении дело обстояло у во­енных моряков в созданном в 1906 г., после русско-японской войны, Морском генеральном штабе. Ему удалось путем ин­тенсивнейшей интеллектуальной работы, с привлечением, прежде всего, молодых высококультурных офицеров с невысо­кими званиями, сформулировать новые, более отвечающие со­временному опыту, положения военно-морского искусства, от­работать реалистическую кораблестроительную программу ВМФ, которая впоследствии в целом успешно была реализо­вана под руководством военно-морского министра адмирала И.К. Григоровича, по всем параметрам выгодно отличавшегося от своего коллеги военного министра В.А. Сухомлинова.

Морской Генштаб был создан во многом благодаря запис­ке лейтенанта (!) Щеглова «Значение и работа штаба на осно­вании опыта русско-японской войны». А во главе Морского Генерального штаба (МГШ) был поставлен капитан первого ранга (всего лишь!) Л.А. Брусилов (вице-адмирал с 1908 г.), широко образованный, высоко эрудированный командир крейсера «Громобой». И первоначально вся работа легла на плечи всего 15 человек, которые и составляли МГШ. Именно высокий аналитический уровень проработки стратегических, оперативных, тактических и технических вопросов позволил морякам в битве за ресурсы одержать «победу» над Военным министерством и сухопутным Генштабом. Весьма важную роль в решении императора и Государственной думы по выделению крупных средств на восстановление российского флота сыгра­ла и позиция министра иностранных дел А.П. Извольского — деятеля, стремившегося как можно дольше сохранять в равной мере хорошие отношения и с Антантой и с Германией. Однако внешнеполитические задачи флоту накануне Первой мировой войны не формулировались столь же четко, как это делалось во времена Петра Великого, Екатерины II или Александра II[19].

Разработка новых уставных положений для сухопутных войск по тактике, по стратегии современной войны и нарож­давшегося оперативного искусства явно запаздывала. В целом с такого рода работой в Генштабе дело обстояло неважно. Не улучшилось положение дел и с возвратом к старой, «милютинской» системе, когда начальник Генерального штаба в 1908 г. стал снова подчиняться военному министру. Это было во мно­гом связано с личными качествами и высшего руководства, и подавляющего числа военачальников.

Одним из серьезнейших недостатков российской системы стратегического руководства была слабая подготовка командных и штабных кадров для высшего стратегического звена. Как пи­шет Б.М. Шапошников, вспоминая свою учебу в Николаевской академии Генштаба, «в широком смысле слова стратегия как наука о войне нам не читалась»[20]. Скорее в рамках курса по стратегии давалось учение об оперативном искусстве — не то о «большой тактике» в определении Наполеона, не то о «страте­гии театра военных действий» по Г.А. Лееру. Как отмечает Ша­пошников, Клаузевиц как теоретик учения о войне в Академии Генштаба не признавался; скептически уже смотрели на Леера; пользовался еще некоторым весом Н.П. Михневич. При этом в Академии Генштаба никто не задумывался о военно-экономической подготовке к войне.

Главным преподавателем стратегии был полковник (с 1915 г. генерал-майор) А. А. Незнамов. Поставил Незнамова на роль профессора по стратегии начальник Генштаба Ф.Ф. Палицын. Когда Незнамов пытался отказываться, ссыла­ясь на свою неподготовленность, Палицын посоветовал ему как владеющему немецким языком прочитать несколько не­мецких книг по стратегии и «приступить к делу», чем тот и вынужден был заняться. «Так и получился из тактика Незна­мова стратег Незнамов с немецким уклоном[21], — писал Ша­пошников. Других преподавателей по этому важнейшему предмету в наличии у всей огромной военно-бюрократической машины Российской империи не нашлось. Но в результате, как заключает Шапошников, это оказалось весьма полезным для молодых российских офицеров службы Генерального штаба. Ес­ли для генералов русской армии, воспитанных на книжках Леера и Михневича, действия немцев были откровением, то мо­лодые офицеры-генштабисты их понимали гораздо лучше, ибо были ознакомлены с новейшей немецкой военной мыслью из уст Незнамова. Параллельно слушатели Академии Генштаба ак­тивно знакомились с обширной новейшей германской литера­турой непосредственно, тем более что значительная ее часть (Шлихтинг, Шлиффен, Бернгарди и др.) была либо переведена на русский язык полностью, либо в рефератах[22].

Плохо обстояло дело в России и со стыковкой военно-стратегических планов с внешнеполитической линией. Анализ основных документов того периода, мемуаров главных дейст­вующих лиц, ряд серьезных исследований позволяют сделать вывод о том, что сколько-нибудь четко сформулированных по­литических целей для военной стратегии накануне Первой ми­ровой войны в Российской империи не было. В результате «политическое безголовье» непосредственно вело к «стратеги­ческому безголовью».

Особую проблему составляла стыковка стратегических и оперативных планов для армии и флота, имевших две полно­стью независимые системы руководства, замыкавшиеся на им­ператора Николая II. Но последний российский император не имел ни знаний, ни способностей, ни ближайших советников, которые могли бы помочь ему осуществить такого рода увязку планов армии и военно-морского флота[23].

В известной мере повторялась мало чему научившая рос­сийское высшее государственное руководство и военное ко­мандование история русско-японской войны, в ходе которой взаимодействие между армией и флотом оставляло желать много лучшего, что и явилось одной из важнейших причин поражения России в этой войне, несмотря на наличие многих предпосылок для победы в ней[24].

Надо сразу же отметить, что Россия в этом отношении на­кануне Первой мировой войной была не одинока: так же об­стояли дела и в Германии, где военно-морское ведомство было полностью независимым. Более того, военно-морское ведомст­во в Германии, добившись огромных ассигнований на строи­тельство линейного «флота открытого моря», по-своему видело и систему внешнеполитических приоритетов Германии. Име­ется немало свидетельств тому, что создатель германского оке­анского флота А. фон Тирпиц всячески добивался сближения Германии с Россией, с тем чтобы сосредоточить все усилия на сокрушении главного, как он считал, противника германской империи — Великобритании[25].

Планы стратегического развертывания и сосредоточения, первых стратегических операций России, отработанные воен­ным ведомством под руководством начальника Генштаба Я.Г. Жилинского совместно с французским Генштабом, непо­средственно накануне Первой мировой войны отвечали, прежде всего, интересам Франции[26]. Это были планы наступательной стратегии, призванной во многом не допустить разгрома Фран­ции в первых сражениях войны германской армией, как то было намечено в модифицированном «плане Шлиффена». Теперь уже практически общепринятой является оценка, в соответствии с которой Россия в дни битвы на Марне 5—12 сентября 1914 г., когда решалась судьба Франции (а возможно, и всей Европы), действиями армии А.В. Самсонова в Восточной Пруссии, при­ведшими к переброске значительных германских сил с Западно­го фронта на Восточный, фактически спасла Францию от пора­жения. 2-я армия Северо-Западного фронта генерала Самсонова вследствие целого ряда ошибок ее командования и вышестоя­щего командования в лице главнокомандующего армиями Севе­ро-Западного фронта Жилинского, а также из-за отсутствия должной активности со стороны соседней 1-й армии П.К. Ренненкампфа потерпела тяжелое поражение в Восточно-Прусской операции [4 (17) августа - 2 (15) сентября 1914 г.]. Однако вторжение российских армий в Восточную Пруссию вынудило германское командование перебросить на русский фронт два армейских корпуса и кавалерийскую дивизию. В ре­зультате оказалась серьезно ослабленной германская ударная группировка на Западном фронте, что и явилось одной из причин ее поражения на Марне в сентябре 1914 г. К сожале­нию, Франция не ответила России взаимностью в 1915 г., когда сложное положение российских войск на Восточном фрон­те требовало наступления союзников России на Западном[27].

Ориентация российского плана войны прежде всего на политические и стратегические интересы своей союзницы Франции явилась следствием огромной зависимости России от Франции в финансовом отношении, займы которой помогли дать толчок в развитии российской экономики после русско-японской войны и первой русской революции 1905—1907 гг., которые привели почти к категорическому расстройству рос­сийскую финансовую систему — в большей мере, чем после Крымской войны 1853—1855 гг. и русско-турецкой войны 1877-1878 гг.

В конечном счете вся система стратегического руководства царской России накануне Первой мировой войны и в ходе ее не справилась со стоявшими перед ней задачами. Россия нача­ла войну с Верховным главнокомандующим в лице того же великого князя Николая Николаевича, провалившего, как уже говорилось, работу Совета государственной обороны. В 1915 г. после ряда поражений российской армии Николай II взял на себя бремя Верховного Главнокомандующего, что было муже­ственным шагом, но не привело к улучшению положения дел.

С началом войны была создана ставка Верховного Главно­командующего, вынесенная за пределы столицы. При этом Ге­неральный штаб не стал рабочим органом ставки, а остался в основном в Петрограде, выполняя преимущественно второсте­пенные функции. Штабной рабочий орган ставки фактически был создан заново, с включением в него ряда работников во­енного министерства и Генштаба.

Во главе же военного министерства после весьма нелогич­ного снятия с этого поста А.Ф. Редигера все предвоенные годы был генерал В.А. Сухомлинов, открыто хвалившийся тем, что не прочитал за последние 30 лет ни одной книги по военному делу.

 

Окончивший в 1870-е гг. Академию Генерального штаба и украшенный Георгиевским крестом за русско-турецкую войну 1877—1878 гг., он, по словам Н.Н. Головина, «позволял предпо­ложить в себе сочетание высшего образования и боевого опы­та». Однако, как справедливо подчеркивал Головин, «при бы­стром развитии военного дела полученное высшее военное об­разование без постоянной напряженной работы по изучению эволюции военного дела теряет свою ценность»[28].

Сухомлинов же пребывал в полном убеждении, что полу­ченные им десятки лет назад знания, при этом часто уже уста­ревшие, «остались незыблемыми истинами»[29].

Невежественность Сухомлинова сочеталась с удивитель­ным легкомыслием, Так, он мог одновременно предложить императору Николаю II начать частичную мобилизацию в ходе второй Балканской войны 1913 г., что могло означать большую войну, и просить о длительном отпуске и поездке за границу.

Невежественность и легкомыслие Сухомлинова позволяли ему удивительно спокойно относиться к сложнейшим вопро­сам организации военных сил российской державы, упрощая проблемы до такой степени, что на деле они не решались, как того требовала грозная реальность и надвигавшиеся тревожные события. При этом «у непонимающих всей сложности совре­менного военного дела людей создалось ложное впечатление, что Сухомлинов быстро разбирается в деле и очень решите­лен». Между тем этот военный министр Российской империи просто уподоблялся «человеку, который, гуляя около пропасти, не видит ее»[30].

Внешней решительностью, демонстрацией быстроты в принятии решений, кавалерийской лихостью Сухомлинов явно импонировал императору Николаю II. Между тем к Сухомли­нову изначально с большим подозрением, как к человеку не­надежному и даже опасному для судьбы империи, относились многие депутаты Государственной думы и ряд собратьев Сухо­млинова по Совету министров.

Нельзя не признать, что, несмотря на все колоссальные пе­ремены, произошедшие в нашей стране с тех пор, «сухомлиновщина» нет-нет да и даст знать о себе - так было и накануне и в ходе Великой Отечественной войны, так было и в 1990-е гг., уже после распада СССР.

Российская армия вступила в Первую мировую войну зна­чительно менее подготовленной по сравнению с западными державами, чем можно было ожидать, даже имея в виду оче­видное экономическое превосходство Германии, Франции, Ве­ликобритании и даже Австро-Венгрии. Эта неподготовлен­ность, наличие ряда пороков в системе комплектования войск, в подготовке офицерских и унтер-офицерских кадров привели не просто к тяжелым поражениям России в ходе Первой миро­вой войны, но надломили дух армии, подвели ее к тому со­стоянию, когда она начала разлагаться. Разложение же дейст­вующей армии стало едва ли не главным фактором краха Рос­сийской империи в феврале 1917 года.

Ряд важнейших стратегических решений, которые были очевидны, особенно после русско-японской войны 1904— 1905 гг., для многих военных профессионалов и думских дея­телей, занимавшихся военными вопросами, так и не были приняты. Хотя к ним высшее российское руководство подошло близко благодаря, прежде всего, усилиям А.Ф. Редигера — во­енного министра Российской империи в 1905—1909 гг., одного из наиболее ценных руководителей военного ведомства в оте­чественной истории, подготовившего и начавшего проведение военных реформ 1905—1912 гг. Ничем не обоснованное удале­ние этого деятеля с его поста нанесло крупный ущерб делу обороноспособности Российской империи.

Непринятие адекватных стратегических решений в России в период между русско-японской и Первой мировой войнами относится к реформированию системы комплектования при­зывниками российской армии, к реформированию артиллерии, к модернизации подвижного железнодорожного состава[31], к ос­нащению армии средствами связи и другими средствами управления, в том числе разведывательной авиацией и воз­душными шарами. Когда же такие решения принимались, то оставалось крайне мало времени для их реализации, что делало их не только трудновыполнимыми или даже невыполнимыми, но и серьезно нарушало структуры и процедуры системы управления в самый ответственный момент.

Так, венцом всех работ по реорганизации российской армии должно было стать «Положение о полевом управлении войск». Оно должно было определить организацию военных войсковых соединений (объединений), порядок управления ими, устройство тыла на военное время, организацию снабжения и др. Предыду­щий документ такого рода был принят в 90-е годы XIX столетия и устарел уже к русско-японской войне. После войны это «Положение» стало предметом рассмотрения нескольких ко­миссий военного ведомства, однако в течение девяти лет фак­тически не рассматривалось на высшем уровне. И только в июле 1914 г., всего за три дня (!) до начала Первой мировой войны, только благодаря отчаянному нажиму генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба генерал-майора Ю.Н. Данилова это положение было утверждено верховной властью.

В 1920-е гг. благодаря подвижническому интеллектуально­му труду бывших царских офицеров и генералов — как тех, кто остался в своей стране, пойдя на службу к большевикам, так и тех, кто оказался на чужбине — многие важнейшие вопросы стратегического управления в период накануне и в ходе Пер­вой мировой войны были исследованы глубоко и подробно, на высоком профессиональном уровне, с подлинно научной серь­езностью и глубиной. Именно в этом российские военные ин­теллигенты, будучи уже в большинстве своем вне «контура принятия решений», видели свой высший патриотический долг. И долг офицера и гражданина многие из них выполнили до конца, хотя в подавляющем своем большинстве они так и не получили никакого признания от своей страны.

В ряде случаев их усилия не пропали даром, хотя их выво­ды и оценки часто интерпретировались далеко не так, как на­деялись их авторы.

Особенно восприимчивы руководители советского госу­дарства и высшее командование РККА оказались к анализу материальной стороны подготовки России к империалистиче­ской войне, как стали называть ее в советское время. В резуль­тате огромные усилия были предприняты в рамках программы социалистической индустриализации страны для восстановле­ния и расширения собственной базы по производству воору­жений и военной техники, по налаживанию в самых широких масштабах выпуска танков, артиллерии всех видов и типов, са­молетов, боевых кораблей, автотранспорта, средств связи, вклю­чая радиотехнику, боеприпасов, стрелкового вооружения и др.

Активно заимствовались идеи, конструкции, технологии, оборудование у развитых стран Запада[32]. Но при этом создава­лись собственные уникальные системы вооружений, в том числе такие выдающиеся, как танк Т-34, реактивная система залпового огня («гвардейские минометы») «Катюша», штурмо­вик «Ил 2», 122 мм пушка-гаубица Д-22 и др. С этим оружием наш народ внес решающий вклад в разгром нацизма, в спасе­ние современной цивилизации.

В отличие от императора Николая II и большей части его приближенных советские руководители, в том числе И.В. Сталин, вопросам развития материальной базы отечест­венных вооруженных сил уделяли постоянное внимание, вни­кая во многие детали даже излишне глубоко, что иногда не да­вало им возможности видеть другие реальные проблемы воен­ной стратегии.

За счет развития отечественной военной промышленно­сти, опиравшейся на прикладную и фундаментальную науку, сосредоточенную прежде всего в Академии наук СССР, Совет­ский Союз обрел один из важнейших факторов своего под­линного суверенитета. Именно оборонная промышленность и наука были важнейшими факторами, обеспечившими нашей стране статус сверхдержавы в послевоенный период, которым, к сожалению, она так и не смогла должны образом распоря­диться для блага собственного народа, растратив гигантские ресурсы и внутри и за пределами страны.

К сожалению, политика государства 1990-х гг. оказалась таковой, что этот один из важнейших атрибутов суверенитета, в чем Советский Союз радикально отличался от Российской империи, оказавшейся, как уже отмечалось выше, в серьез­нейшей зависимости от поставок вооружений и военной тех­ники в ходе Первой мировой войны от Антанты (авиация, тя­желая артиллерия, бронеавтомобили и др.), был во многом ут­рачен. И сейчас снова потребуются огромные усилия для того, чтобы наша страна обрела должный уровень суверенитета в этой области. Однако стратегические решения по развитию российской оборонно-промышленной мощи не должны повто­рять ни в коей мере решения 1920-х — 1930-х гг. и даже реше­ния более близкого нам прошлого.

* * *

В целом вполне можно заключить, что Россия к участию в «Великой войне», как вскоре окрестили некоторые журналисты и историки Первую мировую войну, была по всем основным показателям — политическим, управленческим, материаль­ным — не готова. Крупнейшей стратегической ошибкой был союз с Францией и Великобританией, в котором Российская империя, несмотря на все амбиции императора, император­ской семьи, военной и гражданской бюрократии, заняла явно подчиненное положение, хотя французские и британские госу­дарственные и военные деятели старались его обозначить не обидным для России образом. Они не забывали вовремя по­дольстить российскому руководству (да и общественному мне­нию в целом), внешне выказывая всевозможные знаки внима­ния и уважения российскому государству, российской армии и флоту, но при этом четко и последовательно преследовали свои собственные интересы. Это было свойственно, разумеет­ся, в определенной мере и России. Однако этот интерес в на­шей стране формулировался недостаточно четко, его определе­ние не имело того механизма выработки концепции нацио­нальных интересов и соответствующей политики, которые бы­ли уже в то время во Франции и Великобритании.

Молодой российский парламентаризм, несмотря на все усилия небольшого числа наиболее дальновидных членов Го­сударственной думы, не мог оказать решающего влияния на военно-политические планы императора и его ближайшего ок­ружения. К тому же и сама Дума, ее наиболее просвещенные деятели страдали собственной идеологической зашоренностью. В военно-политическом союзе с Французской республикой и страной конституционной монархии Великобританией, у кото­рой был самый первый в мире парламент, они зачастую видели залог трансформации России, по крайней мере, в либеральную конституционную монархию.

Неприемлем был для России и союз с Германией и Авст­ро-Венгрией, в котором перед лицом германской экономиче­ской и военной мощи она также играла бы де-факто подчи­ненное положение. Наилучшим вариантом политики и воен­ной стратегии для России было бы сохранение того положе­ния, в котором она находилась до присоединения к Антанте, т.е. нейтралитета, но при этом нейтралитета, обеспеченного достаточно мощными сухопутными и военно-морскими силами[33], способными вести прежде всего эффективные оборонительные сражения и в наиболее выгодных условиях переходить в контрнаступление, наносить мощные контрудары по вторг­шемуся противнику.

Представляется, что аналогичная задача, со всеми необходи­мыми поправками на ядерный век, стоит и сегодня перед Росси­ей в свете явно обозначившегося противостояния между остав­шимися единственной сверхдержавой Соединенными Штатами и потенциальной «второй сверхдержавой» Китаем.

 

 

Глава VI из книги: Кокошин А.А. Стратегическое управление: Теория, исторически опыт, сравнительный анализ, задачи для России. – М.: РОССПЭН, 2003.

 

[1] В начале века официальные лица часто именовали императора применительно к его роли Верховного главнокомандующего «Верхов­ным вождем».

[2] См., например: Вильгельм II. Мемуары. События и люди. 1878— 1918. Пер. с нем. Д.В.Триуса. Предисловие А.В.Луначарского. М.; Пг.: изд. Л.Д.Френкель, 1923. С. 67-68.

[3] В Первую мировую войну Николай Николаевич (Младший) был Верховным Главнокомандующим (1914-1915 гг.).

[4] Генштаб в Российской империи вел свою историю от квартирмейстерской части, созданной Петром I вместе с регулярной армией в начале XVIII века. Изначально, как и в других европейских стра­нах, он формировался как вспомогательный орган командования по управлению войсками, а также как орган для выполнения во­енно-научной работы (анализ театров военных действий, подго­товка кампаний и мобилизационная подготовка, решение вопро­сов о передвижении войск и военных грузов, геодезические и кар­тографические работы, сбор военных статистических данных, в т.ч. зарубежных — разведка). При Павле 1 Генштаб получил название Свиты его императорского величества по квартирмейстерской час­ти и был подчинен непосредственно императору (в 1827 г. Свита переименована в Генеральный штаб, который вошел в состав Во­енного министерства).

В 1815 г. центральное военное управление преобразовано по образцу полевого управления действующей армии и стало имено­ваться Главным штабом его императорского величества. Управле­ние армией сосредоточилось в руках начальника Главного штаба, которому подчинялся и военный министр, имевший в своем веде­нии комиссариатский, медицинский, провиантский департаменты, а в хозяйственном отношении - и артиллерийский и инженерный департаменты. Тогда же в составе Главного штаба создано Управ­ление генерал-квартирмейстерской части. В 1832 г. должность на­чальника Главного штаба его императорского величества упразд­нена, во главе военного ведомства вновь поставлен военный ми­нистр. Управление генерал-квартирмейстерской части преобразо­вано в Департамент Генерального штаба во главе с генерал-квартирмейстером. Для «вящего распространения знаний в армии» и комплектования Генерального штаба по инициативе видного во­енного теоретика и историка А.А. Жомини была учреждена Военная ака­демия. В 1855 г. Военная академия переименована в Николаев­скую академию Генерального штаба и вошла вместе с Артиллерий­ской и Инженерной академиями в состав объединенной Импера­торской военной академии.

В 1863 г. в ходе военных реформ I860—70-х гг. по инициативе военного министра Д.А. Милютина Департамент Генерального штаба реорганизован в Главное управление Генерального штаба во главе с генерал-квартирмейстером. Императорская военная акаде­мия упразднена, все три входившие в ее состав академии стали са­мостоятельными. Николаевская академия Генерального штаба подчинена генерал-квартирмейстеру и стала узко специальным во­енно-учебным заведением, предназначенным исключительно для подготовки офицеров службы Генерального штаба.

Главное управление Генерального штаба в 1866 г. вместе с Ин­спекторским департаментом, ведавшим личным составом и внут­ренним управлением армии, вошло в созданный Главный штаб — структурную часть Военного министерства. Главный штаб стал центральным органом административного, оперативно-стратегического (до 1905 г.) и строевого (до 1910 г.) управления русской армии. Начальник Главного штаба назначался императо­ром, был первым помощником и заместителем военного министра и одновременно возглавлял Генеральный штаб.

[5] См. подробнее: Айрапетов О.Р. Забытая карьера «русского Мольтке». Николай Николаевич Обручев (1830—1904). СПб.: Алетея, 1998.

[6] Бескровный Л.Г. Армия и флот России в начале XX века. М.: Нау­ка, 1986. С. 49.

[7] Там же. С. 48-49.

[8] Там же. С. 50.

[9] Там же. С. 51.

[10] См., например: Редигер А. История моей жизни. Воспоминания военного министра. В 2-х томах. M.: Канонпресс; Кучково по­ле, 1999. Т. 1. С. 425.

[11] См. подробнее: Шацилло К.Ф. От Портсмутского мира к первой мировой войне. Генералы и политика. М.: Российская политиче­ская энциклопедия, 2000. С. 146.

[12] Керсновский А.А. История русской армии. М: Голос, 1994. Т. 3. 1881-1915. С. 132.

[13] Начальник ГШ по положению стал «ближайшим исполнителем» указаний царя по службе генерального штаба (общее военно-стратегическое планирование и разработка планов войны). НГШ получил право личного доклада государю. Однако ГШ не превратился в орган прямого управления военными округами, а тем более флотами, которые остались в ведении военно-морского ведомства.

Из Положения о начальнике Генерального штаба от 21.06.05 г.

«...Начальник Генерального штаба есть ближайший исполни­тель Высочайших указаний по службе Генерального штаба и по разработке вопросов, относящихся до подготовки к войне...»

«Начальник Генерального штаба: а) руководит разработкой со­ображений по подготовке к войне, объединяет работы окружных штабов в этом отношении и следит за их исполнением; б) руково­дит службой и военно-научными работами Генерального штаба; в) следит за развитием и усовершенствованием всех отраслей во­енного дела, способствуя распространению военных знаний».

[14] Мне довелось быть свидетелем того, что иной раз в 1990-е гг. и некоторые командующие военными округами ВС РФ стремились (и не всегда безуспешно) получить постоянный прямой доступ к Верховному Главнокомандующему, минуя министра обороны и начальника Генштаба (и не ставя их в известность об этих встречах). При том они обращались не только с сугубо оперативными или хозяйственными вопросами, но в ряде случаев и с вопросами высшего военно-политического порядка.

[15] Воейков ВН. С царем и без царя. М.: Воениздат, 1995. С. 112.

[16] Поливанов А.А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника. 1907—1916 гг. М.: Высший военный редакционный совет, 1922. С. 51.

[17] А.И. Гучков большое внимание уделял уровню теоретической и практической боевой подготовки командных кадров Российской армии и Военно-морского флота, а также вопросам материального обеспече­ния офицеров и их семей, находившихся в большинстве своем в тот период в очень незавидном положении. Он отмечал, в частности, что в русско-японскую войну проявились почти те же проблемы с команд­ным составом наших вооруженных сил, что и в Крымскую войну 1853— 1855 гг. и в русско-турецкую войну 1877—1878 гг.: «Младшие офицеры в пределах своей деятельности были храбры, распорядительны, но не­достаточно сведущи; начальники частей, давая иногда отрадные исклю­чения, не были достаточно подготовлены к улучшению использования боевой способности вверенных им частей. Но наиболее слабым оказал­ся генеральский состав: бригадные, дивизионные и корпусные коман­диры. За исключением немногих блестящих имен, большинство не бы­ло подготовлено к распоряжению войсками всех родов оружия, не уме­ло восстановить связи между частями, входившими в состав вверенных им сил, не умело поддерживать связь по фронту с соседями...». Пред­ставляется, что здесь Гучков чересчур критически подошел к оценке командного состава русской армии в войну 1877—1878 гг.; однако в це­лом его суждение было близко к реальности и разделялось всеми по-настоящему патриотически мыслящими офицерами в российских воо­руженных силах того периода. К сожалению, как показали последую­щие события, положение дел в этой области не намного улучшилось к началу Первой мировой войны.

[18] Военные вопросы в суждениях Государственной Думы. Из стенографических отчетов (С.-Петербургского телеграфного агентства) о заседаниях Государственной Думы 3-го созыва. Приложение к журналу «Военный сборник» 1908 года. СПб.: Типография Главного Управления Уделов, 1908. С. 40.

[19] Кокошин А.А. Военно-Морской Флот России. Из юбилейного трехсотого - взгляд в прошлое и будущее. М.: ПИ, 1997. С. 51-52; Шацилло К.Ф. Ук. соч. С. 304-305.

[20] Шапошников Б.М. Воспоминания. Военно-научные труды. 2-е изд., дополненное. М.: Воениздат, 1982. С. 137.

[21] Там же. С. 138.

[22] Там же. С. 130-132.

[23] Ряд советских исследователей (в том числе А.А. Свечин и М.Н. Тухачевский) в 1920-е гг. оправданно поднимали вопрос о том, что с точки зрения важнейших интересов оборонной безопасности России куда важнее было вложить больше ресурсов в техническое ос­нащение сухопутных войск, нежели в строительство дредноутов и ли­нейных крейсеров для Балтийского, а затем и для Черноморского флота, которые почти не оказали воздействия на ход вооруженной борьбы на Восточном фронте в Первую мировую войну. Уже в первые же месяцы войны русская армия стала испытывать острейшую нужду в снарядах, винтовках; у нее явно недоставало по сравнению с гер­манской армией тяжелой полевой артиллерии, не говоря уже об очень слабой оснащенности русской армии автомобильной ^хникой, сред­ствами связи.

[24] См. подробнее: Свечин А.А. Стратегия XX века на первом этапе. Планирование войны и операций на суше и на море в 1904— 1905 гг. Учебный отдел Академии Генерального штаба РККА. М., 1937. Вновь опубл. в факсимильном издании: Свечин А.А. Стратегия. Стратегия XX века на первом этапе. М.: ВАГШ, 1995. С. 287— 404.

[25] См., например: Записки германского кронпринца. Пер. с нем. М.; Пг.: Госиздат, 1923. С. 69.

[26] См. подробнее: История первой мировой войны. 1914—1918 гг. В 2 тт. Т. 1. М.: Наука, 1975. С. 316-329.

[27] Нельзя не отметить, что после установления «дружественных от­ношений» с Россией Франция вела себя уже не очень лояльно по от­ношению к своей союзнице в ряде случаев, когда были затронуты важнейшие военно-политические интересы России. Франция почти безраздельно господствовала в турецких финансах, но ее руководство отвергало настойчивую попытку российского посла Неклюдова поме­шать заключению займа турками на приобретение современного ли­нейного флота, который резко менял бы соотношение сил на Черном море в пользу Турции и делал бы невозможным в случае войны де­сантную операцию на Босфоре. См.: Шацилло К.Ф. От Портсмутского мира к первой мировой войне. Генералы и политика, м.: РОССПЭН, 2000. С. 168.

[28] Это положение сегодня имеет еще большее значение. В совре­менных условиях подготовка старшего и высшего командного состава не должна завершаться их учебой в Военной академии Генерального штаба. Сейчас в российских Вооруженных силах необходимо иметь систему обязательной постоянной дополнительной подготовки стар­шего и высшего командного состава.

[29] Головин Н.Н. Военные усилия России в мировой войне. М.: Кучково поле, 2001. С. 29.

[30] Там же. С. 29.

[31] Слабой стороной системы военных перевозок в Российской им­перии была, как отмечается в фундаментальном исследовании Н.Н. Головина, малая скорость движения воинских поездов по желез­ной дороге. В России она была (с суточным пробегом поездов в 300 верст) вдвое меньше, чем во Франции. Одной из важнейших при­чин медленного движения поездов в России было то, что отечествен­ный подвижной состав не имел автоматических тормозов. Оснащение всего подвижного состава автоматическими тормозами требовало единовременного расхода в несколько десятков миллионов рублей, на что деньги так и не были отпущены, несмотря на очевидный эконо­мический и военный эффект. Вагонный парк России за счет такого переоборудования фактически удваивался бы, причем за цену, в не­сколько раз меньшую, чем в случае простого увеличения числа ваго­нов и паровозов.

[32] В этих целях довольно эффективно было использовано, в частности, секретное советско-германское сотрудничество в 1920 — начале 1930-х годов (которое позволило СССР произвести заимствова­ния в области авиационной и бронетанковой техники), сотрудни­чество с фашистской Италией (в области военного судостроения, авиатехники). Осуществлены также заимствования из США (осо­бенно технологии танков знаменитого в то время конструктора Кристи) и др.

[33] В свое время мне довелось познакомиться с исключительно ин­тересным опытом развития военно-морских сил Швеции в начале XX века. В составе шведских ВМС в то время было несколько мощ­ных броненосцев береговой обороны с главным калибром орудий, со­измеримым с главными калибрами орудий эскадренных броненосцев, а затем и дредноутов основных морских государств. Их действия были тщательно увязаны с мощными береговыми батареями (которые у ту­рок, как показала Дарданелльская операция Антанты в 1915-1916 гг., были малоуязвимы для огня английских и французских линкоров) и минными полями. Все это создавало в условиях шхер и мелководья на случай войны мощную минно-артиллерийскую позицию, во мно­гом подобную той, что разработал и создал русский МГШ, командо­вание Балтфлота во главе с Н.О. фон Эссеном, однако без огромных затрат на российские дредноуты (которые, кстати, так ни разу и не были использованы на Балтике в бою, но послужили главным сосре­доточием разложения матросской массы). При этом Швеция, как из­вестно, обладала и довольно сильной сухопутной армией, способной вести эффективные оборонительные действия. Такого рода вооружен­ные силы во многом позволили Швеции обеспечить свой нейтралитет в Первую мировую войну, от чего Швеция сильно выиграла и поли­тически и экономически. Это заложило основы и обеспечения Шве­цией нейтралитета и во Вторую мировую войну, что еще больше ук­репило экономику этого государства, ставшего одной и$ наиболее из­вестных и процветающих стран в мире.