Интуиция о радикальном субъекте
"Тут же, в толковании сем, я равен вельможе. Ибо ум! И вельможа затрепетал у меня... на кресле своем, осязая умом. Его высокопревосходительство, Нил Алексеевич, третьего года, перед Святой, прослышали, - когда я еще служил у них в департаменте, - и нарочно потребовали меня из дежурной к себе в кабинет чрез Петр Захарыча, и вопросили наедине: "правда ли, что ты профессор Антихриста?" И не потаил: "аз есмь", говорю, и изложил, и представил, и страха не смягчил, но еще мысленно, развернув аллегорический свиток, усилил и цифры подвел. И усмехались, но на цифрах и на подобиях стали дрожать, и книгу просили закрыть, и уйти, и награждение мне к Святой назначили, а на Фоминой богу душу отдали".
Монолог Лебедева в "Идиоте" Ф. М. Достоевского
Смысл истории последних веков состоит в десакрализации, в утрате людьми, жизнью, культурой, политикой сакрального измерения. Когда Ницше говорит, что "Бог умер", он имеет в виду именно это. Бытие стремительно остывает, организм заменяется механизмом, энергия жизни - искусственными аппаратами. Немецкий поэт Готфрид Бенн называл это "провоцированной жизнью" - das provozierte Leben.
Провоцированная жизнь течет не изнутри, а приходит извне; она не вибрирует в тонком ритме событий и существ, в круговороте нагруженных донным смыслом состояний, но следует жестким рассудочным нормам, выдается холодной ростовщической инстанцией как кабальный кредит. Сакральное никогда не магистраль, скорее тропинка, сеть тропинок, Holzwege...
Русская дорога - с ухабами, непредвиденными колеями, заторами, внезапно обрывающаяся посредине - сакральна. Она заставляет нас думать, принимать решения, быть открытыми к сложным стихиям мира, к духу, к природе, к неопределенности истинной национальной свободы. Доехал до непреодолимой лужи, остановился, задумался, может, и ехать-то никуда не надо... Посидел, выпил - и так на душе тревожно и хорошо...
Десакрализация прокладывает повсюду рельсы, пускает электропоезда, маршрутки. Выбор остается невелик: или ехать в поезде как пассажир, или лежать растерзанным под поездом, как Анна Каренина или Константин Васильев. Железная дорога родилась именно тогда, когда "Бог умер".
Из "Идиота":
"- Я слышал, что Лебедев признает эту "звезду Полынь" сетью железных дорог, распространившихся по Европе. (...)
- Так что же после этого, - горячился в другом углу Ганя, - выходит, по-вашему, что железные дороги прокляты, что они гибель человечеству, что они язва, упавшая на землю, чтобы замутить "источники жизни"?(...)
- Не железные дороги, нет-с! - возражал Лебедев, в одно и то же время и выходивший из себя и ощущавший непомерное наслаждение: собственно одни железные дороги не замутят источников жизни, а все это в целом-с проклято, все это настроение наших последних веков, в его общем целом, научном и практическом, может быть, и действительно проклято-с".
В конечном счете, от сакрального остался лишь полурассеявшийся невидимый пар... "Действительно, проклято-с".
Вопрос: а что само сакральное? Как оно допустило, чтобы темные структуры обескровливающей рассудочности вытеснили его в "третий мир"? Неужели божественные силы и активные существа потустороннего этноса так легко смирились с оккупацией бытия холодными рациональными схемами, людьми-автоматами? Как Бог допустил, чтобы его убили? Чтобы о нем забыли?
Я думаю, это не просто катастрофа, случайность, печаль гравитационного, энтропического убывания бытия. Есть что-то во всем этом более глубокое и загадочное. Годами (десятилетиями) я размышляю о причине десакрализации, о ее целях и задачах. Меня тревожит тайная сторона процесса, та, другая сторона. Если сакральное уходит, Бог умирает, значит, у сакрального и Бога есть определенный замысел на этот счет. Понятно - когда жизнь покидает пространство, появляется железная дорога или фабричная труба. Но что же сама жизнь? Ее превосходство над схемой в том и состоит, что она первична. Она не на одном уровне со смертью, она, в конце концов, и выплескивает из себя смерть, играет с ней... Значит, в уходе, удалении, сокрытии есть особый смысл.
20 лет назад в ходе таких раздумий я пришел к интуиции о радикальном субъекте. Вот что это за интуиция. Сакральное уходит из мира для того, чтобы обнаружить свое неочевидное, тайное зерно, еще более сакральное, нежели само сакральное. Кажется, именно это имел в виду Ницше в теории сверхчеловека. "Бог умирает", открывается ничто. Но, по Ницше, сверхчеловек есть "победитель ничто".
Радикальный субъект - тот, кто остается сакральным в атмосфере абсолютной смерти, тот, кто высится посреди развалин, "душа, стоящая и не падающая" - anima stante et non cadente.
Напрашивается сценарий: сакральное убывает для определенной цели, у процесса всемирной деградации (наивно и неточно называемой "прогрессом") есть тайная задача. Она состоит в очищении сущности сакрального от внешних покровов, толстых промежуточных слоев. Святой орех освобождается от скорлупы, чтобы обнаружить ядро. Скорлупу же сминает ад, а ядро аду не подвластно.
Все это специально подстроено. Бог умирает как внешний, чтобы родиться с нами, в нас как внутренний. Жизнь ускользает от нас, чтобы на грани смертного холода пробудить ростки чего-то еще большего, чем она сама - зелень сверхжизни. Человек превращается в дегенерата глобалистской культуры, чтобы внутри него вспыхнуло синее пламя радикального субъекта. И тот, кто познал терминальную точку падения, но остался отличным от нее, превозмог, тот выиграл битву за смысл истории. Так зло и падение служат пробуждению и полету.
Нас чарует вчера, околдовывает степной ветер и запах весенних трав, треск свечей и возглас иерея. Но наша задача трудна: мы должны зайти к будущему с тыла, с обратной стороны от будущего, из его последней финальной инстанции, а не просто оттягивать страшный момент неумолимо приближающегося конца. Точнее: кто в состоянии, тот пусть оттягивает, тоже неплохо, но интуиция радикального субъекта подталкивает нас к иному решению.
Мы падаем в бездну, и дно близко. Но нас столкнули туда не по недоразумению, а потому, что у нас есть крылья, а другого способа заставить вспомнить об этом, видимо, не нашлось...
Крылатый гностик Лебедев абсолютно прав: "Все это в целом-с проклято, все это настроение наших последних веков, в его общем целом, научном и практическом", но это проклятие понуждает нас к чрезвычайным мыслям и экстраординарным действиям. (Кто-то пролетел мимо и, рухнув, издал неприятный звук хрустящих костей...)
Пламя радикального субъекта пробуждается не огнем, но холодом, не буйством жизни и роскошью сакрального, но горечью ссылки и сыростью тюремных стен.
Его поступь тяжела, хотя передвигается он по воздуху. Он ходит вниз головой, и в руках у него небольшой аккуратный флакон.
Трудно сказать, что в нем...
Опубликовано в "Литературной газете"
http://www.arctogaia.com/public/lgz9.html
