Александр Агеев. Газета, глянец, Интернет. Литератор в трех средах. - М.: Новое литературное обозрение, 2001. - 512 с.
А. Агеев, обретающийся сразу в трех стихиях - газета, глянцевые журналы, Интернет, - лично мне более всего симпатичен в своей бумажной, а особенно в газетной ипостаси, ибо там его талант наиболее тесно связан со своей сестрой (связан своей сестрой) краткостью. Для сверхзанятых личностей, разрывающихся между собственной работой и желанием быть "в курсе" чужих агеевский жанр - критика критики и обозрение обозрений - просто неоценим: краткое и точное изложение чужой позиции (казалось бы, элементарно, а встречается куда как редко), умно и ясно прокомментированное с высоты своей, - сразу чувствуешь, что тебе сэкономили минимум час.
В Интернете КПД заметно снижается, на интернетских просторах авторский стиль обретает некую неторопливость, "ветвистость" - вполне, впрочем, симпатичную, если и читатель тоже не торопится. Тем не менее Агеев, очевидно, един во всех трех ипостасях, причем единство это прежде всего мировоззренческое, ибо суд над текстами и событиями вершится с одной и той же позиции.
Прежде всего ощущается, что автор большой "пахарь" на газетно-журнальной ниве, это чувствуется, что он действительно читает:
"- от пяти до десяти ежедневных газет со всеми их приложениями;
- все приличные еженедельники в обложках и без;
- минимум десять ежемесячных литературных и окололитературных журналов;
- 20-25 разного качества и жанра книжек;
- 10-15 сайтов Рунета.
Это не говоря уже о рукописях, которые тоже про книжки".
И, что особенно приятно в наше время "терпимости", готовой превратить наш общий дом в дом терпимости, автор не снисходит к невеждам: "Общественная атмосфера, которая позволяет образованному человеку без стыда признаваться, что он давно ничего не читает, чудовищна". Сам же он во время странствий по полям и лесам нашей общественной мысли накрыл своими суждениями столько самых разных предметов - от затонувшего "Курска" до обиженного Лимонова, - что в книге чрезвычайно трудно выделить какой-то обозримый набор доминант. Легче, пожалуй, определить основные ее мишени: оторванный от жизни идеализм, необоснованный пафос ("Россия, видимо, надолго отравлена разного качества пафосами", и пустую мечтательность, расстреливаемые с позиций рационально понимаемого здравого смысла. Отечественная публицистика "при всей ее разнородности - всегда какая-то угарная и раздражающая то пафосом, то нелепостью, то дилетантизмом", после нее "хорошо почитать что-нибудь спокойное, уверенное, напоминающее о существовании нормального (курсив мой. - А.М.) хода вещей. Например, что-нибудь про то, как профессионалы занимаются своим делом (а не множеством чужих или великим и ужасным "общим делом"). "Скепсис <...> (в доброжелательном к миру варианте) и есть синоним моего "скучного здравого смысла", штука жесткая и надежная. Сносу ему не будет". "И - сам несовершенный - не люблю я совершенства" - имеются в виду скорее всего посягательства на невозможное. Бытие не может быть райским - если будешь соблюдать осторожность, оно "постепенно станет таким, каково оно и есть, - нелегким, но выносимым". "Вся власть бухгалтерам и землемерам!" - если бы на место прежних возвышенных идеалов пришли низменные интересы, автор нисколько не сомневался бы в грядущем величии России: "Низменный шкурный интерес заставляет человека работать, взбивать, подобно несчастной зверюшке, молоко в горшке, чтобы превратить его в масло, которое, со всех нормальных точек зрения, есть благо - хоть плавай на нем, хоть на хлеб его намазывай. Но стоит человеку заглядеться в сторону идеала, как он начинает грезить с открытыми глазами, совершать многозначительные и возвышенные (оттого не менее идиотские) поступки и мало того, что тонет сам, но и тянет за собой ближних и дальних". Агееву по душе "либеральная "твердолобость"" Бориса Парамонова: "В эпоху ядерного оружия невозможно жить культурными мифами - потребна цивилизационная мелочность, оглядчивость, здравый смысл. Причем этот - цивилизационный - климат нужно распространить буквально на весь мир, ибо в нынешнем, поистине едином, но до крайности "мультикультурном" мире нельзя ужиться, сосуществовать вне единого общего знаменателя, которым может быть только рационально выверенная норма цивилизации".
От идеала к норме - этот путь сто лет назад пытался проделать выдающийся социальный мыслитель Эмиль Дюркгейм, но был сметен - по крайней мере в России - коммунистическими идеалами: норма не способна опьянять - в этом ее слабость. Трезвый человек маложизнеспособен: протрезвев от своих фантазий, он начинает искать опьянения алкогольного, наркотического... Наибольшим своим благодеянием эсхиловский Прометей считал не огонь и ремесла, а незрячие надежды, которые он дал людям.
Надо, однако, отметить, что при всем своем антиидеализме в конфликте между "должным" и "сущим" Агеев не желает безоговорочно признавать, что "сущее" и есть "должное": "Исторический опыт свидетельствует, что от человека нельзя требовать слишком многого (вечного устремления к "должному"), но нельзя и пускать его вольно пастись по лужайкам "сущего" - как-то быстро отрастают на нем шерсть, рога и т.д.
А вот как бы это найти некую меру идеальности и реальности? Вот о чем поговорить бы публицистам..."
Что ж, давайте поговорим. Редкую фразу, пишет Агеев, не испортит слово "священный", и он прав. Но у меня есть серьезное подозрение, что даже самая умеренная доза идеальности не может быть проповедуема (усваиваема) без поддержки пафоса, без апелляции к "священным чувствам" - к бескорыстному благоговению, которое невозможно обрести чисто рациональным путем, а можно только "заразиться" (Л. Толстой) от других при посредстве тех или иных форм искусства - в том числе (а может быть, и главным образом) искусства диффузного, растворенного в повседневных человеческих отношениях. Проповедь беспафосности тоже требует пафоса, и его-то мне не хватает у превосходного публициста Александра Агеева.
Вместе с тем нельзя же, конечно, требовать от человека, чтобы он был одновременно горячим и холодным, патетическим и трезвым. Но можно порадоваться, что кроме скептического Агеева у нас есть и возвышенный Померанц, уверенный, что жизнь стоит не на интересах, а на святынях.
Александр Мелихов
"Знамя" 2002, No9
http://magazines.russ.ru/znamia/2002/9/melih-pr.html
