2022-2023 годы войдут висторию как времямощнейшегоцивилизационного разлома,пик экзистенциального кризисачеловечества в XXI веке.
Дм. Медведев,заместитель председателяСовбеза России
Любая армия – это самая трудноподдающаяся реформированию частьгосударственной бюрократии. И толькокрайние обстоятельства заставляют такуюштуку, как армия, меняться.
П. Бородай, активный участникпротивоборства на Донбассе
Каждая новая война вносит изменения в военное искусство и военное строительство. В особенности, если это такая крупная и длительная война между развитыми государствами как Специальная военная операция (СВО). Надо признать, что военно-политическое руководство и военная наука России еще только начинают заниматься изучением военного опыта предыдущих войн и военных конфликтов конца ХХ – начала ХХIвека: не только опыт военных, но и политические ошибки тех лет еще не только не изучены, но и не переосмыслены. «Афганская война», опыт войны на Кавказе 90-х годов, Операция по поддержанию мира 2008 года, наконец, опыт Сирийской кампании еще не просто не изучен, но к его исследованию даже всерьез и не приступали. Сожалению, был во многом потерян и богатый личный опыт многих военачальников, которых поспешили уволить из армии (иногда даже не дождавшись полной выслуги). Более того, многие научные школы были уничтожены или дезорганизованы, а образовательные процессы резко сокращены.
Можно констатировать, что в последние годы мы только-только начали исправлять эти ошибки, многие из которых стали яркими примерами проступков и даже преступлений уже в ходе СВО, которая продемонстрировала глубину падения военной науки, военного искусства и организации Российской армии.
Начало СВО стало мощным толчком не только к исправлению части этих ошибок, но и началом радикального политического и идеологического пересмотра многих положений военной теории, военной науки и военного искусства России в новом столетии, который (надо, к сожалению, признать) пока еще существенно отстает от темпов перемен.
Современная переоценка базовых положений военного искусства, включая военных стратегий предполагает не только неизбежную переоценку приоритетов военно-политического целеполагания, но и критического переосмысления состояния МО и ВПО, из чего следует делать, как правило, новые выборы тех или иных военно-силовых способов и средств новой стратегии. Так, в июне 2026 года уже сформировалось новое отношение к вооруженным силам вообще и офицерскому корпусу, в частности, которое радикально отличалось от отношения, формировавшегося к военнослужащим СССР и России с конца 80-х годов. Оно является прямым следствием политической переоценки роли военной силы в политике и жизни государств, которое навязывалось обществу «прорабами перестройки» и «вождями демократии» в конце ХХ века и даже (по инерции) какое-то время уже после этого. Иными словами, в основе изменений в военном искусстве и военном строительстве России стало переосмысление ошибок, сделанных в период правления правящих элит М.Горбачева и Б. Ельцина. «Черту» под этим политическим пониманием роли армии подвел В.Путин в июне 2026 года на традиционной встрече с выпускниками военных академий. В частности, символично, но справедливо была впервые дана оценка и войны СССР в Афганистане.
К сожалению, это было сделано достаточно поздно, когда многое из военного опыта и знаний российской армии и флота уже потеряно, а наверстывать приходится в спешке, в суете, в условиях стремительно нарастающей угрозы войны с западной коалицией. Причём, такая работа неизбежно ведет к оперативному переосмыслению базовых положений в теории и методологии политической и военной науки, которые в современных условиях мирового развития и технологических революций не ограничиваются (как уже многократно признавалось) только областями военного искусства и военного строительства. Особенно важно это для дебюрократизации организационных решений. И не только в ВС России, но и в промышленности, органах государственного управления.
В условиях войны и неизбежной эскалации СВО до уровня военного конфликта с западной коалицией эти шаги предстоит не просто быстро, но и очень качественно решать, упрощая нормативные ограничения и процедуры, которые де-факто уже стихийно происходят. Нужен системный и комплексный анализ военного искусства, которое в действительности сегодня стало искусством ведения комплексной и системной силовой борьбы, в которой используются все возможности государства. Гитлер только в 1944 году приблизился к пониманию такой войны, представляя её как «тотальную» войну. Примерно тогда же И. Сталин смог перевести СССР в состояние абсолютной мобилизации, которой соответствовал лозунг «Всё для фронта, всё – для победы». Руководство страны пока что воздерживается от таких радикальных шагов, но никто не гарантирует, что эскалация конфликта не приведет к таким мерам. Поэтому, как представляется, было бы лучше заранее предусмотреть план такого перехода, который для СССР в условиях военных действий лета 1941 года потребовал несколько недель от создания ГКО до механизмов управления (Ставки, управления промышленностью, ресурсами и масштабными мерами по эвакуации).
Главное в этой работе – политико-идеологический вектор, направленность, точное целеполагание национальной стратегии, которой в полной мере будет соответствовать военная стратегия. До настоящего времени такой вектор был обозначен В.В.Путиным как «денацификация и демилитаризация». Этот вектор-цель не в полной мере соответствует внешней угрозе, которую мы уже вроде бы признали – неизбежная (или, всё-таки, вероятная?) война с Западом на рубеже 2030–х годов. Сказанное означает, что мы либо не верим в такую угрозу и не будем к ней готовиться, либо тщательно скрываем свои намерения, в том числе, уповая в очередной раз на «дух Анкориджа», возможность достижения компромисса, который летом 2026 года не просматривается.
Это означает, что мы изначально должны признать не просто «радикальные изменения в мироустройстве», которые стали общим местом в оценке международной обстановки у многих политических лидеров и экспертов мира в третьем десятилетии нового века, но и признать сильнейшую вероятную опасность этих изменений. Пока же существуют очень разновекторные оценки – от позитивных изменений в соотношении сил в пользу не западных государств (и нарастающих противоречий в западной коалиции) до признания неизбежности войны к концу 20-х годов нашего века, - которые очень затрудняют формирование стратегии.
От такой определенной оценки состояния МО зависит многое. Напомним, что ключевой идеей И. Сталина была констатация неизбежности войны с Западом (впервые в 1927 году), которая произойдет через десятилетие и необходимость подготовки к ней государства: экономически, внутриполитически, а также с точки зрения военной безопасности. М.Горбачев, напротив, категорически признал невозможность войны (что было официальной доктриной – Концепцией национальной безопасности - в России вплоть до настоящего времени). От такого признания непосредственно зависит национальная стратегия России. Так, эти изменения в МО-ВПО потребовали от России кардинальных перемен в национальной стратегии. В Послании В.В. Путина Федеральному собранию ещё 21 февраля 2023 года, например, был прямо сделан акцент на качественных изменениях («кардинальных и необратимых изменениях») в мироустройстве и необходимости национальной стратегии, препятствующей уничтожению государства инации.
Примечательно, что аналогичные заявления были сделаны в других странах примерно в то же время и другими мировыми лидерами (Си Цзиньпином, Шольцем и др.). Угроза уничтожения государства и нации, таким образом, стала признанной реальностьюсовременной политики, которую, однако, иногда всё ещё игнорируют в военно-политических оценках. Это «затуманивает» взгляд и прогнозы, делает их более расплывчатыми и менее конкретными. Так, например, не раз говорилось на самых высоких уровнях в США и ведущих странах НАТО о неизбежности войны с Россией и необходимости её уничтожения, «нанесения стратегического поражения» и т.п., но в то же самое время предлагаются инициативы и шаги в политико-дипломатической области, которые фактически игнорируют это целеполагание.
Не секрет, что на Западе существует такая оценка состояния МО-ВПО и противостояния с Россией, которая не ориентирована на признание самых радикальных политических целей и опасности военной стратегии США – уничтожение России, - а на постепенное вытеснение нашей страны на периферию и навязывание ей новых норм и правил, разработанных в США. Главный аргумент в таких оценках – опасения, что развал России приведет к неконтролируемым процессам, в том числе и в области применения ЯО, т.е. к «неконтролируемой эскалации». Именно такой подход разделяет администрация Д. Трампа в отношении России и Украины, сотрудники которой полагают, что собственно военные риски эскалации недопустимо высоки. Изменение позиции (более вербальное, чем реальное) США по Украине объясняется преимущественно именно этим.
На мой взгляд, разница в этих оценках не принципиальная. Второй подход означает только одно – постепенное, контролируемое США уничтожение российского государства и нации, а не глобальное военное поражение России, которое действительно достигло слишком высоких уровней эскалации по мере применения ВСУ ВТО большой дальности на Украине. Это было признано, к сожалению, в российской элите только в 2022-2024 годах. Надо откровенно признать – не всеми представителями правящей элиты и не полностью. Значительная её часть пребывает всё ещё в иллюзиях горбачевско-ельцинского периода внешней политики.
Необходимо ясно понимать, что для России эта разница не принципиальная. Медленное, контролируемое уничтожение нашей страны под американским контролем – то же самое, что и её стремительный развал, который произошел в 90-е годы после развала СССР и ОВД. Кстати, этим объясняется то, почему администрация США не хотела быстрого развала СССР, более того, по мере сил сопротивлялась этому: неконтролируемые процессы эскалации, в том числе в области ЯО, рассматривались как крайне опасные, даже недопустимые, в США.
В начале нового века мир вступил в новый период ломки международного порядка, формирования принципиально новых условий для государств, т.е. чрезвычайных условий переходного периода и соответствующих обстоятельств. «Крайние обстоятельства», о которых справедливо упомянул один из руководителей сопротивления на Донбассе П. Бородай, – мировой геополитический и цивилизационный кризис 20-х годов нашего столетия – заставили менять не только внешнюю политику и стратегии государств, но и принципиально переосмысливать накопленное к этому времени научное наследие в политике и военной области. К сожалению, в России, особенно в области внешней и военной политики, это стало происходить только с явным опозданием.
Но и такое переосмысление, во-первых, было уже очень устаревшим, по сути, старо-советским, а, во-вторых, совершенно не соответствовало современным военно-политическим реалиям. Кроме того, ситуация усугублялась не критическим заимствованиями в политике, политической и военной науке российскими деятелями и учеными западных штампов и аналогов, которые в итоге привело к созданию в нашей стране за 30 лет фактически абсолютно искусственной, бюрократической, либерально-западной политической и научной субкультуры, откровенно противоречащей национальным интересам России. Надо признать, что этот процесс в течение последних 40 лет привел к созданию в общественных науках и образовании по сути прозападной школы, норм и стандартов и, как минимум, двух поколений её носителей – политологов, журналистов, политиков, которые, в свою очередь, создали новую систему образования, антинациональный и антигосударственный характер которой, в конце концов, признали даже в высших эшелонах, пообещав в очередной раз «переделать» эту систему (если верить министру науки) через 3 года. Примечательно, что параллельно с этим процессом (не случайно, наверное) шел процесс искусственного «омоложения» научно-педагогических кадров, который вымывал тех представителей старой научно-образоваательной школы, которые в силу возраста были сформированы на основе не столько коммунистических, сколько государственнических представлений
Иными словами, правящая элита России 20-х годов нового столетия во многом сформирована по канонам и рецептам, а, значит, не в интересах России, а в интересах Запада. То, что СВО не нашло в целом ряде социальных групп эффективной поддержки, - прямой результат такой политики в области гуманитарной науки и образования.
Примечательно, что бюрократическое руководство в «новой» государственной науке этими процессами оказалось на удивление не способным к реальным предложениям и решениям. «Омоложение» правящей элиты, предпринятое в новом веке в России искусственно, привело к тому, что к власти в среднем и низшем звене пришли новые поколения «менеджеров», которые откровенно игнорировали профессиональные требования, но фактически подбирались под социальный заказ. Они в своем большинстве не смогли рационально и практически управлять, но всегда оказывались «успешными» в процессе продвижения в карьере. Это относится ко всем областям государственного управления, но, как показала практика, в наиболее очевидном виде в области военной безопасности, где «новые военачальники» оказались успешными дельцами и пиарщиками, но отнюдь не руководителями. «Мятеж Е. Пригожина» – отголосок этой политической культуры не только в практической политике, но и в политической науке и СМИ. Этот факт отчетливо бросался в глаза в ходе реализации СВО России на Украине в 2022-2025 годах и был зафиксирован даже в нормативных документах, принятых, впрочем, как всегда, с опозданием.
Очевидно, что работа по переосмыслению новых военно-политических реалий еще только начата. В разных институтах и группах она ведется с разной степенью успеха. Так, мною была предпринята попытка подвести некоторые, самые предварительные итоги таким изменениям в МО-ВПО еще в начале второго десятилетия, но особенно в конце 2020 года, в работе «Оценка и прогноз военно-политической обстановки», изданной в марте 2021 года. Через год я повторил свою попытку уже на основе анализа мировых событий и материалов по СВО за 2022 год в новой работе, изданной в феврале 2023 года, – «Современная стратегия национальной безопасности России». Надо признать, что развитие этих идей шло медленно и крайне неравномерно. При этом я столкнулся с очевидными проблемами, которые стали особенно актуальными именно в 2022-2025 годах не только в мировой политике, но и теории международных и военно-политических отношений.
Стремительно меняющийся мир заставлял принимать как неизбежное устаревание прежних, казавшихся еще недавно абсолютными, взглядов. Так, например, «торжество глобализации» оказалось недолговечным и стало быстро меняться на ориентированные более региональные и национальные модели и подходы, вытекающие из очевидно усиливающего процесса национальной автаркии в большинстве стран. Фактически произошла смена доминирующих парадигм от глобализации к автаркии. Но она еще не в полной мере отражена в науке потому, что сохранилась инерция и доминирование конкретных глобалистских сил и институтов, созданных и народившихся в конце ХХ века.
С точки зрения (не существующей пока что в реальности) теории и методологии политической и военной науки 20-х годов нашего столетия можно сказать об их глубочайшем кризисе. Кризисе, из которого мировая политика и наука не спешили выходить в последние годы по простой причине: считалось общепринятым, что либеральная идеология уже и так все объяснила («Конец идеологии» Фукуямы – классика политологии).
Но жизнь требует новых, более реалистических объяснений военно-политических реалий. Так, мои предположения о коалиционном и цивилизационном противоборстве, высказанные не раз с 90-х годов (надо признать, так и не получившие широкой поддержки), стали к настоящему времени практически общепринятой нормой, как и бескомпромиссный характер противоборства России с Западом, отрицавшийся властью (не наукой) со времен М. Горбачева. В настоящее время, когда русофобия стала частью глобальной политики военно-политической коалиции во главе с США, это признание стало общим местом, хотя еще до второго десятилетия нового века существовали иллюзии у правящей элиты России (которые отчасти сохранились у некоторых представителей правящей элиты и сегодня).
Эта инерция привела к самым серьезным последствиям, прежде всего, недооценке реальной политической и военной роли США вплоть до 2014 года, их способности стать безусловным лидером глобальной военно-политической коалиции, более широкой, чем традиционный НАТО. США сегодня не просто стали таким лидером и смогли создать и расширить военно-политическую «западную» коалицию до более 70 государств, но и лишить большинство своих союзников суверенитета в важнейших политических, экономических и финансовых вопросах. Естественно, что эти перемены непосредственно отразились на характере отношений России с Западом и США, в том числе, не только в ходе СВО, но и в более широком контексте. Но в России длительное время это не хотели видеть, хотя военные структуры ЕС стали формироваться еще десятилетия назад.
Надо признать, что этого многие в СССР и России не ожидали, в том числе и потому, что десятки политиков, дипломатов и ученых в СССР-России традиционно «кормились» в науке, объясняя «усиление межимпериалистических противоречий и кризисы в разных центрах империалистического мира». Некоторые продолжают заниматься этим и сегодня, преувеличивая сознательно в интересах СМИ и пропаганды степень разногласий на Западе. Даже Е.М. Примаков, чьё мнение долгие годы считалось исключительно истинным, писал, ошибочно оценивая роль США: «В современном мире не сохранилось супердержавы… Соединенные Штаты перестали быть супердержавой … (потому что – А.П.) супердержава становится лидером группы держав, диктует ей свою волю, командует ею».
Но ведь именно таким лидером в 2021-2025 годы «неожиданно» стали США, не только создав антироссийскую коалицию из более, чем 70 стран, но и откровенно диктуя им свою волю, нередко вопреки их национальным интересам. Это говорит о том, что все прежние рассуждения о «мировых центрах силы», «межимпериалистических противоречиях» и пр. (уходящие к оценкам 24 и 25 съездов КПСС), оказываются, как минимум, неточными, а на практике – вредными.
Иными словами, назрело признание новых базовых оценок и понятий в стратегии государства, вытекающих из новых реалий международной и военно-политической обстановки (МО и ВПО). Эти новые реалии принципиально по-новому влияют на формирование всей системы исходных данных для российской стратегии, военного планирования и военного строительства практически по всем принципиальным вопросам. И сделано это должно быть изначально на высшем военно-политическом уровне, который должен (как это, впрочем, было всегда) сформулировать основные границы и рамки политической и военной теории и методологии.
