Андрей Кокошин. Единая военная доктрина. Ее методология, выработанная в 20-х годах, не теряет актуальности и поныне

Независимое военное обозрение, № 42, 14-20 ноября 1997 г.

В истории нашего Отече­ства наиболее остро ста­вился вопрос о военной доктрине в 1920—1923 гг. Его обсуждение мало известно даже заинтересованному российско­му читателю, не говоря уже о широкой публике. Между тем оно дает, по мнению многих специалистов, не только общее историческое осмысление пред­мета и содержания военной до­ктрины, но и может в немалой степени помочь осознать подхо­ды формирования военной док­трины и политики националь­ной безопасности России сего­дня. Так что даже беглый ана­лиз взглядов участников дис­куссии представляется поучи­тельным и своевременным.

ЗАРОЖДЕНИЕ

Еще в царской армии пред­принимались попытки разра­ботки и принятия военной док­трины перед первой мировой войной.

Тогда генерал В. Борисов предлагал в качестве основы для единой военной доктрины внедрить суворовскую «науку побеждать». Основой военной доктрины русской армии долж­ны были стать смелые наступа­тельные стратегия и тактика, соответствующие, по мнению генерала, духу русского солда­та, призванные обеспечить по­беду России в будущей войне.

В. Борисов делил доктрину на две части — оперативную (взгляды) и воспитательную (уставы). Сторонниками еди­ной военной доктрины были также генералы А. Елчанинов и А. Незнамов. Последний, буду­чи профессором Николаевской военной академии Генерально­го штаба, ратовал за создание такой военной доктрины, кото­рая бы предусматривала широ­кую подготовку государства, армии, народа к конкретной войне. (При этом Незнамов был известен тем, что выступал поборником оборонительной стратегии для России в началь­ной стадии будущей первой ми­ровой войны, детально обосно­вав это в серьезном труде «Обо­ронительная война».) Он счи­тал, что собственные интересы России вопреки интересам Франции и Англии требуют именно такого подхода к стра­тегии.

Но в царской армии было не­мало противников единой воен­ной доктрины. Известные в то время военные теоретики и практики: А. Зайончковский, Е. Кривцов, К. Адариди, Ф. Ого­родников и др. Они считали, что доктрина, облаченная в со­ответствующие формы офици­ального документа, скует мыш­ление и инициативу военачаль­ников.

Целый ряд правил, которые можно назвать элементами доктрины, были отражены в Уставе полевой службы (1912 г.) и в по­ложении «О полевом управле­нии войсками». Опубликование устава дало повод официальным кругам издать в 1912 г. специ­альный указ, запрещающий всякие дискуссии о военной до­ктрине. Основой указа послу­жило распоряжение императора Николая II начальнику Никола­евской академии Генерального штаба, а также начальнику Ге­нерального штаба и редактору военного журнала «Русский инвалид» — основного в то время органа военной мыс­ли. Генерала Янушкевича, быв­шего в то время начальником академии, он поучал: «Военная доктрина состоит в том, чтобы исполнять все то, что я прика­жу. Прошу Вас передать Незнамову, чтобы он больше с этим вопросом не выступал в печа­ти».

Тем самым Николай II поста­рался в вопросах определения важнейших установок для рос­сийских вооруженных сил со­хранить за собой максимальную свободу. В результате россий­ское государственное, военно-политическое руководство встретило мировую войну в со­стоянии «стратегического раз­драя», без четко определенных целей войны, без учета долго­срочных интересов самой Рос­сии, а не ее союзников по Ан­танте.

ВКЛАД СВЕЧИНА

Сильнейший импульс дискус­сии о военной доктрине Крас­ной Армии дал выдающийся русский и советский военный мыслитель Александр Свечин (он принимал активное участие в русско-японской войне. Пер­вую мировую войну начал ко­мандиром пехотного полка, за­кончил начальником штаба ар­мии; несколько месяцев в 1918 г. возглавлял Генштаб Красной Армии, получивший в то время наименование Всеросглавштаба (погиб в ходе сталинских ре­прессий в 1938 г.), сделавший перед профессиональной воен­ной аудитории доклад «Военная доктрина», опубликованный во втором номере журнала «Воен­ное дело» за 1920 г.

Свечин в своем обосновании необходимости военной докт­рины начинает с констатации того, что «в области военного мышления в России царит ин­теллектуальная анархия». По его меткому определению, «до­ктрина, являясь проявлением воли к победе, ферментирует переход мысли в действие»; до­ктрина нужна для того, говорил Свечин, чтобы «в области воен­ного мышления армия не пред­ставляла людскую пыль, а сплошное целое». Создание во­енной доктрины, справедливо отмечал Свечин, «требует ог­ромного общего усилия и подъ­ема, и большой работы и согла­сия наставников армии». Пре­достерегая творцов доктрины от бесплодного теоретизирования, Свечин настаивал на том, чтобы доктрина создавалась на основе военно-исторической работы; он яростно выступал против прямых иностранных заимство­ваний при разработке доктри­ны, подчеркивая, что она долж­на прежде всего иметь отечест­венные корни, «родится из на­шего сознания».

Александр Свечин не раз подчеркивает, что «доктрина — это дочь истории». Высказыва­ния Свечина актуальны и сего­дня, поскольку есть еще нема­ло попыток сконструировать новую военную доктрину Рос­сии в отрыве от реального ис­торического опыта нашей страны, без глубокого проник­новения в сущность историче­ских задач, стоящих сегодня перед нашим обществом и го­сударством, перед всей систе­мой обороны страны.

«Доктрина освещает все част­ные вопросы военного дела», писал Свечин; она «руководит тактическим обучением войск». Памятуя о том, чем кончилась попытка создания единой воен­ной доктрины накануне первой мировой войны, он пишет, чтс «уставов недостаточно — нужна доктрина, которая их пропиты­вает и дополняет». Краткое оп­ределение военной доктрины у Свечина выглядит следующим образом: «Военной доктриной называется угол зрения, под ко­торым понимается военная ис­тория и освещается ее опыт и поучение».

ПОСЛЕДОВАТЕЛИ

Наряду с тезисами Свечина заслуживают внимания выска­зывания Александра Незнамова, а также Иоакима Вацетиса (бывшего полковника царской армии, занимавшего в один из периодов гражданской войны пост Главкома Красной Армии, репрессированного в конце 30-х гг.) и Иеронима Уборевича (бывшего поручика царской ар­мии, во время Гражданской войны командовавшего армия­ми республики, а затем бывше­го военного министра Дальне­восточной республики. После гражданской войны занимал высокие командные должности в РККА. Расстрелян в 1937 г.).

Александр Незнамов предла­гал следующее толкование во­енной доктрины: это взгляд на войну данного общества и правительства, еще лучше всего народа. При этом Незнамов делал немаловажную оговорку: «Если он для этого до­зрел». «Соответственно этому взгляду будут и внешняя поли­тика вестись и строиться воору­женные силы (до экономики и воспитания детей включитель­но)»; — чисто военные совре­менные взгляды на эксплуата­цию вооруженной силы на вой­не: то, что у немцев мы видели в их «Основных указаниях стар­шим войсковым начальникам» или у французов в «Reglement sur la conduite des grandes unites»; — вывод из двух первых: полевой устав армии, то есть современ­ный военный катехизис для вто­ростепенных начальников, и прочие уставы — «общий символ веры для массы армии».

Предлагая такую формулу предмета военной доктрины, Незнамов ратовал за объедине­ние в ее рамках вопросов выс­шего политического и военно-политического уровня и вопро­сов сугубо военного характера оперативно-стратегического и тактического уровня.

Иероним Уборевич заявлял о том, что он не согласен с такой трактовкой понятия «военная доктрина». По его мнению, «та­кое определение представляет­ся слишком широким, так как захватывает области, не имею­щие прямого отношения к док­трине». В буквальном понима­нии, считал Уборевич, «доктри­на есть учение, военная доктри­на — военное учение; но это оп­ределение слишком общее, а более частное состоит в том, что военная доктрина есть то или иное понимание интеллек­туальными силами данного во­енного мира сущности явлений войны и образа действий войск при  различных их положениях».

Если вчитаться, то различия во взглядах Незнамова и Уборевича на предмет военной докт­рины не столь уж и велики, по­скольку под «сущностью явле­ния войны» можно понимать и незнамовский «взгляд на войну данного общества и правитель­ства». В определении доктрины Уборевича («образ действий войск при различном их поло­жении») явно присутствует пра­вомерная идея вариантности действий Красной Армии в за­висимости от потребностей по­литики и конкретной оператив­но-стратегической обстановки. Такой принципиальный подход Уборевича сказался на его по­следующих теоретических раз­работках и практической дея­тельности на высоких команд­ных должностях в Красной Ар­мии, когда он готовил вверен­ные ему войска, в частности Бе­лорусский военный округ, к эф­фективным действиям в наступ­лении и обороне в большой вой­не и в локальных конфликтах.

Иоаким Вацетис в своей ста­тье, опубликованной в журнале «Красная Армия», фактически уклонился от рассмотрения во­просов высшего военно-поли­тического, а также стратегичес­кого уровня в качестве предме­та военной доктрины. Основ­ное внимание он уделил необ­ходимости выработки единых тактических взглядов с упором на возрастающую роль новых технических средств ведения войны. Понятие Вацетиса воен­ной доктрины близко к совре­менному западному определе­нию «тактическая доктрина». Он подверг резкой критике «традиции холодного оружия», ставки на штыковую атаку пе­хоты и атаку конницы с «шаш­ками наголо», имевшие место в России накануне первой миро­вой войны и принесшие стране огромные потери.

Следование устаревшим взглядам на тактику привело к тому, что едва ли не в первый год мировой войны практичес­ки перестала существовать им­ператорская гвардия, славив­шаяся подбором личного соста­ва, традициями, храбростью. Тяжелейшие потери в начале войны понес профессиональ­ный офицерский и унтер-офи­церский корпус линейных час­тей российской армии. Безус­ловно, это позднее отразилось на ходе военного противобор­ства России на фронтах первой мировой войны, а позднее при­вело к развалу армии в 1917 г. и к революционным событиям в феврале и октябре 1917 г.

Нельзя не отметить, что в значительной мере Красная Ар­мия, ведомая прошедшими школу мировой войны коман­дирами, во многом отказалась от культа холодного оружия, в кавалерии — от применения «сабельного шока». Многие специалисты, писавшие по го­рячим следам боевую историю гражданской войны, отмечали, что красная конница в гораздо большей степени, чем белая ка­валерия, использовала огневое поражение даже при массиро­ванных кавалерийских атаках.

В дискуссии по военной док­трине Красной Армии не смог­ли принять участие многие ее командиры и политработники, находившиеся в то время на фронтах гражданской войны. Поэтому после завершения бое­вых действий обсуждение кон­цепции военной доктрины вспыхнуло вновь. Наиболее за­метными оказались выступле­ния Михаила Васильевича Фрунзе, занимавшего в то вре­мя пост Главнокомандующего силами Украины и Крыма.

ВОЗЗРЕНИЯ ФРУНЗЕ

В ходе гражданской войны Михаил Фрунзе, человек граж­данский, профессиональный революционер, выросший в крупного военачальника, ко­мандовал несколькими фронта­ми, наибольшей известности достиг на Южном фронте, раз­громившем врангелевскую армию осенью 1920 г. (Почти все остальные командующие фрон­тами Красной Армии, равно как и командармы, — бывшие царские офицеры и генералы. Фактически на стороне крас­ных и белых, друг против друга, в качестве военачальников вы­ступали едва ли не однокашни­ки, выпускники тех же училищ и Николаевской академии Ге­нерального штаба.)

Михаил Фрунзе попытался впервые очертить круг «общих идей и вытекающих из них практических задач», который и должен был составить понятие «единая военная доктрина». Он исходил из того, что военный аппарат создает прочное единст­во всех вооруженных сил на ос­*нове" общности военных задач и способов их выполнения. Отме­чал, что в военной доктрине прежде всего должен быть ука­зан характер боевых столкнове­ний — пассивная оборона или активные наступательные дейст­вия. Сам Фрунзе ратовал за ак­тивную, наступательную страте­гию для Красной Армии, соот­ветствующую, по его мнению, задачам Советского Союза как революционного государства.

Суммируя мнения различных военных авторов, Михаил Фрунзе выделяет две группы компонентов, которые должны определять военную доктрину, — технические и политические. Группу технических компонен­тов составляют организацион­ные основы Красной Армии, характер боевой подготовки войск и методы разрешения бо­евых задач. Ко второй же груп­пе «относится момент зависи­мости и связи технической сто­роны строительства вооружен­ных сил с общим строем госу­дарственной жизни, определя­ющим ту общественную среду, в которой должна совершаться военная работа, и самый харак­тер военных задач».

Нельзя не отметить, что по­нятие военной доктрины Фрун­зе во многом совпадает с тем, что было высказано Незнамовым и Уборевичем.

Фрунзе обладал изрядной эрудицией в области истории военного дела, превосходя не только своих коллег по партии, малообразованных в военных вопросах, и красных команди­ров из числа бывших фельдфе­белей и вахмистров, но и мно­гих бывших царских офицеров и генералов. Весьма интересен его анализ разработки единой военной доктрины зарубежных государств. Наиболее ценным в этом отношении он считал опыт кайзеровской Германии, ставя его выше опыта Франции, хотя последняя имела более глубокие военные традиции. «Германия до самого последне­го времени, — писал Михаил Фрунзе, — была государством с наиболее мощным военным ап­паратом, стройной системой организации вооруженных сил и совершенно определенной военной идеологией, единой для руководящих элементов как армии, так и всей страны». Вы­соко, как и многие царские офицеры и генералы, Михаил Фрунзе оценивал германский Большой генеральный штаб, именуя его мощным и высоко­авторитетным органом. Ориен­тируясь в построении военной доктрины Красной Армии на наступательные действия, Фрунзе отмечал, что «основной чертой германской военной до­ктрины в ее технической части (то есть .чисто военной) являет­ся чрезвычайно ярко выражен­ный наступательный дух. Обу­чение и воспитание всех войск шло в духе наступательной так­тики и в конечном итоге подго­товило такую совершенную по своей структуре и подготовке военную силу, которая после, на полях гигантских сражений империалистической войны, выявила в полной мере свои выдающиеся боевые качества». Михаила Фрунзе не смущало, что, несмотря на все свои выда­ющие свойства, германская во­енная машина в первой миро­вой войне потерпела пораже­ние. Затем та же участь постиг­ла ее во второй мировой войне, несмотря на крупные стратеги­ческие успехи кампаний на За­паде и на Востоке 1939-1942 гг.

Следует подчеркнуть, что гер­манская военная доктрина, во­енная стратегия, германское во­енное искусство в целом в 20-е гг. высоко оценивались и дру­гими советскими военными де­ятелями. Весьма примечательно мнение, высказанное в редак­ционном предисловии к книге молодого, но уже известного советского военного теоретика Г. Иссерсона, посвященной разгрому 2-й русской армии ге­нерала Самсонова в Восточной Пруссии в 1914 г.: «Превосход­ство немецкой стратегической мысли сказалось не только в восточно-прусской операции, но и в продолжении всей импе­риалистической войны 1914—1918 гг. Внимательное изучение действий нашего быв­шего противника может слу­жить средством воспитания в командном составе высоких ка­честв стратега, дерзновения и воли к победе, точности и ясно­сти в оперативной работе».

Уважительное (а иногда и восхищенное с оттенком завис­ти) отношение многих коман­диров Красной Армии к дости­жениям Германии в военной области в значительной мере обеспечило возможность тесно­го взаимодействия между РККА и рейхсвером Веймарской рес­публики в конце 20-х — начале 30-х гг. Такое отношение ска­зывалось на стратегическом и оперативном мышлении коман­дования РККА. Выверенная оценка германской военной ма­шины и военного искусства в первую мировую войну принад­лежит Александру Свечину. Он тонко подметил многие ее не­достатки, что дало ему полное основание сказать: «Немецкое военное командование было та­лантливое, быть может, оно бы­ло только на дюйм ниже того роста, который был необходим для победы, но этот недостаю­щий дюйм — как раз тот, кото­рый отличает гения от простого смертного».

Взвешенное отношение Свечина к достижениям герман­ской военной мысли, военной стратегии позволило ему сде­лать более реалистические вы­воды о характере будущей вой­ны (второй мировой), особенно о ее начальном периоде, что от­личало его от многих воена­чальников и политических дея­телей нашей страны.

Развивая свои идеи, в 1922 г. Михаил Фрунзе предложил сле­дующее определение единой военной доктрины, признанное впоследствии в СССР класси­ческим: «Единая военная докт­рина есть принятое в армии данного государства учение, ус­танавливающее характер строи­тельства вооруженных сил стра­ны, методы боевой подготовки войск, их вождение на основе господствующих в государстве взглядов на характер лежащих перед ним военных задач и спо­собы их разрешения, вытекаю­щие из классового существа го­сударства и определяемые уров­нем развития производитель­ных сил страны».

Несмотря на высокий воен­ный и политический авторитет Михаила Фрунзе, его подход к единой военной доктрине Красной Армии был принят критически. В апреле 1922 г. на XI съезде РКП (б) состоялось совещание военных делегатов съезда, продолжавшееся три дня. Обсуждались 15 тезисов, принятых по предложению Ми­хаила Фрунзе съездом команд­ного состава Украины и Крыма. Речь шла о той же единой воен­ной доктрине, но авторы пред­почли использовать термин «единое военное мировоззре­ние». Однако стоявшие у исто­ков «единой военной доктри­ны» генералы Александр Свечин, Александр Незнамов и ряд других на этом совещании не присутствовали: они не были не только делегатами съезда, но и членами партии.

В чем же заключалось содер­жание этого единого военного мировоззрения в соответствии с рекомендациями Михаила Фрунзе? Во главу угла выдвига­лась необходимость идеологи­ческой подготовки армии к войне с буржуазными государ­ствами: «Факт глубокого, прин­ципиального противоречия между строем пролетарской го­сударственности, с одной сто­роны, и окружающим буржуаз­но-капиталистическим миром — с другой, делает неизбежным столкновения и борьбу этих двух враждебных миров. В соот­ветствии с этим задачей поли­тического воспитания Красной Армии является поддержание и укрепление ее в постоянной го­товности выступить на борьбу с мировым капиталом».

В то же время Фрунзе не ста­вилась задача немедленного на­ращивания военной мощи Со­ветского государства, посколь­ку для этого не было средств. К тому же народ предельно устал от войны — от первой мировой, перешедшей в гражданскую, в ходе которой были потеряны многие миллионы жизней и ог­ромные материальные и куль­турные ценности. Именно в этот период проводилось прак­тически десятикратное сокра­щение численности Красной Армии; при этом одновременно наращивались силы обеспече­ния внутренней безопасности. В то время Красная Армия не могла решать активные насту­пательные задачи, как это пред­полагалось Фрунзе и его едино­мышленниками.

БОРЬБА С ПАРТИЙНОЙ ЛИНИЕЙ

В выступлении на совещании военных делегатов съезда на­родного комиссара по военным и морским делам и председате­ля Реввоенсовета страны Льва Троцкого прозвучала весьма резкая критика в адрес Михаи­ла Фрунзе и его соратников (среди которых были крупные политработники Сергей Гусев и Климент Ворошилов). Троцкий обвинил авторов тезисов в «схо­ластике и утопии». Он различал историю войн и теорию войны, считая последнюю практичес­ким руководством.

«При помощи марксистского метода, — говорил Троцкий, — можно облегчить себе в высо­кой мере общественно-полити­ческую и международную ори­ентировку... Но при помощи марксизма нельзя построить полевой устав. Ошибка здесь в том, что под военной доктри­ной или еще хуже под «единым военным мировоззрением» по­нимают и общую нашу государ­ственную ориентировку, меж­дународную и внутреннюю, и военные практические приемы, уставные правила и предписа­ния, — и все это хотят как бы заново построить при помощи марксистского метода. Но наша государственная ориентировка давно строилась и строится марксистским методом, и стро­ить ее заново из недр военного ведомства нет никакой надоб­ности».

Необходимо отметить, что та­кая точка зрения не вступала в противоречие с объективной природой первенства политики над стратегией и политичности последней как высшей сферы военного искусства. Вполне объясним сарказм по поводу изобретения «марксистского велосипеда» в военной науке и практике. Однако по сути и во­енные чутко уловили эту опас­ность: вводилось разграничение дозволенного по принципу «ке­сарю — кесарево», то есть пар­тия, ее философия дает «реали­стическую ориентировку» воен­ным, а они в свою очередь должны заниматься прямым профессиональным делом. Аб­солютизация роли политики и политиков, превращающая ко­мандира стратегического звена в военного ремесленника, доро­го обошлась нашему Отечеству накануне и в первый год Вели­кой Отечественной войны.

Дух партийного руководства олицетворяло выступление Льва Троцкого: «Я думаю и те­перь, что единая военная докт­рина, новейшие способы веде­ния войны, все дебаты на эту тему — все это дело второсте­пенное. Во много раз важнее — и во много раз труднее — сде­лать так, чтобы у красноармей­ца не было ни одной вши. Вот непосредственная, ближайшая доктрина».

Выступал на этом совещании и Михаил Тухачевский (пору­чик царской армии Тухачев­ский в ходе гражданской войны командовал армиями и фронта­ми, в том числе Западным фронтом в войне против Поль­ши в 1920 г., репрессирован в 1937 г. по так называемому «делу Тухачевского»), соглашаясь во многом с Фрунзе и считая, что военная доктрина должна охва­тывать вопросы политики и высшего военного уровня — стратегии. Полемизируя с Троцким, Тухачевский говорил, что «...если мы остановимся на чистке сапог и метении полов, то всех задач мы не выполним, так как наши задачи шире, чем тактика мелких единиц, — есть еще и стратегия». Тухачевский, как и Фрунзе, ратовал за актив­ную наступательную стратегию для РККА, он также часто апел­лировал к примеру германской наступательной стратегии пер­вой мировой войны. Тухачев­ский по праву считается одним из основных авторов теории «глубокой наступательной опе­рации» (хотя пальма первенства здесь, несомненно, принадлежит Владимиру Триандафиллову), на оперативном уровне обеспечивавшей реализацию наступательной военной стра­тегии. На тактическом уровне эти же задачи должны были подкрепляться теорией «глубо­кого боя», приоритет в разра­ботке которой принадлежит отечественной военной мысли конца 1920-х — начала 1930-х гг. К сожалению, на практике та­кого рода идеи в ходе второй мировой войны прежде всего были реализованы вермахтом. Красная Армия смогла вос­пользоваться ими лишь после того, как окончательно захвати­ла в свои руки стратегическую инициативу.

Со стороны Троцкого имели место и другие выступления по поводу единой военной доктри­ны, в которых он не был столь уж категоричен. Он признал правомочность формирования военной доктрины, но преду­преждал против того, чтобы до­ктрина воспринималась как па­нацея от всех бед: «Если мне приходилось выступать против самообольщения словом «еди­ная военная доктрина», то это, конечно, не значит, что я бо­юсь, товарищи, действительно нового слова в военном деле... Но я пуще всего боюсь, чтобы из этого не выросло верхогляд­ства, которое успокаивает, усыпляет звонкими словами и позволяет людям не учиться только потому, что им кто-то обещал вынуть из жилета воен­ную доктрину... новое открове­ние, все спасающую новую док­трину».

Отрицание Троцким потреб­ности в военной доктрине во многом можно объяснить и су­губо субъективными причина­ми, его сложными взаимоотно­шениями с Михаилом Фрунзе, который тогда уже восприни­мался как едва ли не единствен­ный преемник Троцкого на по­сту наркомвоенмора и предсе­дателя Реввоенсовета страны.

Дебаты показали, что не было единогласия не только в вопро­сах содержания единой военной доктрины, но и необходимости ее для Красной Армии. Прошло несколько  лет,  прежде чем взгляды Михаила Фрунзе на предмет военной доктрины ут­вердились в качестве основопо­лагающих. Об этом свидетель­ствует, в частности, тот факт, что в первом издании «Большой Советской Энциклопедии» (1928 г.) содержится определе­ние, данное Фрунзе понятию «военная доктрина».

К этому времени Лев Троц­кий уже перестал быть нарком-военмором и председателем Реввоенсовета республики в ре­зультате поражения в острей­шей политической борьбе со Сталиным, Зиновьевым и Ка­меневым. В 1924 г. его сменил М. Фрунзе.

За время своего пребывания в высших военно-политических постах Советского Союза Фрунзе вложил много сил в проведение военной реформы, последствия которой сказались на весь ход предвоенного и да­же послевоенного строительст­ва Вооруженных сил. Плоды ре­форм Фрунзе отразились в ко­нечном итоге на победах Крас­ной Армии в Великой Отечест­венной войне. По своим мас­штабам и глубине она мало чем уступала знаменитым милютинским реформам царской ар­мии, проведенным в 60—70-е гг. XVIII в., не говоря уже о рефор­ме Военно-морского флота России, проводившейся вели­ким князем Константином Ни­колаевичем. В государственном и партийном руководстве СССР он был едва ли не един­ственным деятелем, обладав­шим большим авторитетом в армии. В 1925 г. Михаил Фрун­зе умер на операционном столе. Появилась версия, согласно ко­торой он был устранен Стали­ным.

Главой военного ведомства после смерти Фрунзе стал Кли­мент Ефремович Ворошилов, не претендовавший на роль во­енного теоретика, на авторство единой   военной доктрины Красной Армии.

* * *

Наступили иные времена. Больше подобного рода дебатов в отечественной истории прак­тически не было.

Определение предмета воен­ной доктрины Михаила Фрунзе на десятилетия пережило авто­ра. Методология Свечина, Незнамова, Уборевича, Фрунзе, можно смело утверждать, не по­теряла своего значения и сего­дня. Однако содержательная сторона военной доктрины в каком-то отдельном специаль­ном документе так и не была оформлена вплоть до второй половины 1980-х гг.

Разумеется, доктринальные взгляды в этот исторический период у нашего государства имелись, но они были как бы рассеяны по различным поли­тическим документам и опера­тивно-стратегическим уставам, чего, как справедливо писал в свое время Свечин, было явно недостаточно. И пока еще исто­рики не обнаружили таких ин­тегрированных документов, в которых бы они сводились во­едино. Так что в этом отноше­нии накануне Великой Отечест­венной войны Красная Армия существенно уступала своему грозному противнику.

К попыткам сформулировать военную доктрину в соответст­вии с методологией видных российских и советских воен­ных мыслителей вернулись в нашей стране лишь во второй половине 1980-х гг., хотя и до этого немало было высказано важных доктринальных взгля­дов такими военными деятеля­ми, как Николай Огарков, Сер­гей Ахромеев, Махмут Гареев, Анатолий Грибков и др., граж­данскими специалистами — Алексей Арбатов, Сергей Благоволин, Сергей Рогов и др.

В 1994 г. президент Россий­ской Федерации Борис Ельцин подписал указ, вводящий в дей­ствие «Основы военной доктри­ны Российской Федерации». Сейчас в соответствии с реше­ниями президента — Верховно­го Главнокомандующего ведет­ся работа над фундаменталь­ным документом по военной доктрине. Продвигаясь в этой области, мы не должны забы­вать тех, кто трудился на благо Отечества до нас.

Автор выражает глубокую признательность за оказанную помощь в написании этого мате­риала уже ушедшим от нас мар­шалам Советского Союза И. В. Огаркову, С.Ф. Ахромееву, ге­нералам В.М. Шабанову, М.А. Мильштейну, Н.А. Ломову, В. П. Дубинину и ныне живущим мар­шалам Советского Союза В. И. Петрову, В.Г. Куликову, генера­лам М.А. Гарееву, В.В. Ларионо­ву, В. И. Лобову, В. В. Коробу ши­ну, Г.В. Батенину, профессору В.М. Кулишу и др.