Федор Лукьянов
Почти незамеченной прошла годовщина события, ставшего в свое время поворотным пунктом в мировой политике. 2 августа 1990 года иракские войска оккупировали Кувейт. Саддам Хусейн считал соседнее государство историческим недоразумением, иракской провинцией, которая по непонятным причинам обрела независимый статус. Ранее Багдад обвинил эмиров в воровстве нефти с иракских месторождений путем "диагонального" бурения.
6 августа Совет Безопасности ООН проголосовал за введение санкций против Ирака, а тремя месяцами позже выдвинул официальный ультиматум режиму Хусейна - покинуть оккупированные территории до 15 января 1991 года. В противном случае СБ давал карт-бланш на применение силы против Багдада, что и случилось: сразу после истечения срока ультиматума началась операция "Буря в пустыне", завершившаяся в марте разгромом иракских сил и возвращением кувейтской правящей семьи в Эль-Кувейт.
Кувейтский поход Саддама - классический пример того, как авантюризм автократа, потерявшего чувство реальности, приводит нацию к полному упадку.
До 1990 года Саддам Хусейн отличался прагматизмом и способностью умело лавировать между интересами сильных мира сего. Ирак относился к числу наиболее благополучных арабских стран, и даже затяжная и вполне бессмысленная война с Ираном, в которую Багдад ввязался в 1980-м, не повлияла на позиции Саддама на мировой арене. Обе тогдашние сверхдержавы поддерживали в этом конфликте Ирак, хотя бы потому, что исламская революция и приход к власти в Тегеране аятоллы Хомейни напугала всех.
Можно с почти стопроцентной уверенностью утверждать, что, не случись атаки на Кувейт, саддамовский Ирак был бы сегодня главным союзником Соединенных Штатов в войне против терроризма.
Влиятельное, богатое государство со светской формой правления и договороспособным руководителем, который всегда сам, без подсказки извне, выжигал исламский экстремизм каленым железом - лучшего кандидата просто не найти.
Однако Хусейн в какой-то момент все же переоценил собственную значимость, а может быть - недооценил изменения, начавшиеся тогда на международной арене. За это он не только дорого поплатился сам, но и заставил расплачиваться весь народ, который на долгие годы превратился в изгоя, пережил две войны и годы жестких санкций.
Реакция мирового сообщества на кувейтскую операцию была беспрецедентной - идеологические разногласия великих держав не помешали одобрить военные действия против агрессора. Казалось, что наступает совершенно новая эпоха, когда Совет Безопасности ООН, парализованный во время холодной войны из-за блокового противостояния, превратится в настоящий орган мирового управления, а "пятерка", наконец-то, будет принимать решения, исходя из чувства справедливости и ответственности перед населением Земли.
Увы, это оказалось иллюзией. Различия в геополитических интересах никуда не делись, просто с кончиной прежнего типа противостояния они обрели иную форму.
По сути, "Буря в пустыне" осталась единственным примером единодушия. Вместо того, чтобы обрести "второе дыхание", Совбез начал стремительно терять влияние.
Вакуум, образовавшийся после распада коммунистической империи, заполнился не "концертом наций", а доминированием Соединенных Штатов, которым ООН и ее Совет Безопасности, в общем-то, без надобности. Не случайно разрекламированная реформа ООН, которой больше всех добивался Вашингтон, сейчас явно завязла в неспособности хоть о чем-то договориться. При этом США занимают вполне иезуитскую позицию: не будет реформы - не будет ООН, но все предложения по реформированию нас не устраивают, потому что в общем-то мы во все это не верим...
Примечательно, что с этой позицией фактически солидарна и Россия. В неофициальных беседах отечественные представители четко говорят: нам эта реформа не нужна, с какой стати мы будем своими руками подрывать чуть ли не последний из рычагов нашего влияния на мировую политику (имеется в виду особая роль нынешней "пятерки" постоянных членов Совбеза). Правда, сохранить статус-кво все равно не удастся, если договорится о преобразовании ООН не получится, то закат этой организации неизбежен. Как бы то ни было, ООН и ее Совбез, скорее всего, никогда не смогут достичь той степени влияния на мировую политику, которая была проявлена в момент выдворения Ирака из Кувейта.
Наконец, изучение 15-летней истории противостояния Багдада и мирового сообщества дает богатую пищу для размышлений о запутанности большой политики. Сокрушительная военная сила становится инструментом решения гуманитарных проблем.
Вполне благородные мотивы (освобождение оккупированной страны и свержение одиозного жестокого диктатора) слишком явно переплетаются с циничными интересами (контроль над нефтяными резервуарами), а искренние заблуждения - с откровенным обманом.
Сегодня уже никого не убедишь, что накануне иракской войны Вашингтон и Лондон действительно подозревали Ирак в наличие у него оружия массового уничтожения, а не просто использовали этот аргумент для решения собственных задач.
Эта невозможность отделить интересы от идеалов - отличительная особенность сегодняшней политики, которая делает ее предельно сложной для понимания и соответственно для выработки стратегии действий. Главное, что одно от другого уже не отделяется даже в умах тех, кто саму эту политику вершит, и американские неоконсерваторы, идеология которых сочетает в себе искреннюю веру в собственную цивилизаторскую миссию и классическую силовую геополитику, - самое убедительное отражение данной ситуации. И в каком-то смысле 2 августа 1990-го можно считать днем рождения новой мировой политики - эпохи циничного идеализма.
// Газета
