Государственная программа вооружений (ГПВ) страны и национальная стратегия государства

Сентенция Н. Макиавелли относительно возможности его политического руководства государством свидетельствует о том, что он жалел, что  опыт и знания не пригодились для решения более крупных политических задач, чем те, с которыми он сталкивался при жизни. Вероятно, он знал, что какие-то из них он мог решить лучше, но его уровень влияния не позволил это сделать. К сожалению, очень часто при принятии важнейших решений в государстве исполнителям приходится решать более частные задачи без того, чтобы использовать имеющиеся знания и опыт более высокого уровня, хотя именно этот опыт и знания были бы весьма полезны для этого. Иными словами, как говорил современный военный классик Лиддел Гарт, «Чисто военная стратегия должна руководствоваться более дальновидной и имеющей более широкую перспективу «большой стратегией» (Стратегией национальной безопасности). 

Сказанное имеет самое прямое отношение к современному военно-силовому противоборству России  с Западом и выбору военной стратегии, а также наиболее эффективного варианта военного строительств.  Применительно к созданию ВВСТ и, в частности, государственной программе вооружений (ГПВ), сказанное означает, что не только создателям вооружений -  конструкторам и производственникам, - но и тем, кто ставит им задачи создания и производства ВВСТ – военно-политическим руководителям – необходим очень широкий кругозор и «длинные» горизонты планирования, чтобы спрогнозировать, какие именно и в каком количестве, с какими параметрамипотребуются ВВСТ в будущем (или, кстати, не потребуются вообще в силу разных обстоятельств). А, главное, - ради каких политических и военных целей, которые должны быть спрогнозированы в этом случае заранее.

Военная история свидетельствует о частых и крупных ошибках, которые были не только в прошлом, но и существуют в настоящем. Можно сказать, что «точное попадание» с выбором программ ВВСТ было скорее исключением, чем правилом. Тем не менее, без такого прогноза не обойтись, ведь выбор той или иной системы оружия может предопределить военные возможности государства на десятилетия вперед. Достаточно сказать, что не только самолеты стратегической авиации Ту 160 и Ту 95, но и простые ствольные минометы 240 мм артиллерийские орудия начали производить ещё в 50-х годах прошлого века (хотя их модернизация и продолжалась). Вот и сегодня разрабатываются, испытываются и принимаются решения относительно систем ВВСТ, которые будут на вооружении 30-40 и даже более лет.

Точные решения, скорее, случайность, но без прогноза всё равно не обойтись. СВО в данном случае не исключение, а подтверждение этого правила. Наиболее яркий пример – колоссальная недооценка значения беспилотных летательных аппаратов, которые появились на вооружении многих стран еще в 70-е и 80-е годы, но оказались «стратегической неожиданностью» в ходе военных конфликтов последнего десятилетия, хотя их массированное производство и применение, как казалось, не было никаким секретом и даже предполагало такую неожиданность. В частности, два советника НГШ (точнее, трёх НГШ) полковники М.М. Хамзатов и И.С. Попов еще в начале второго десятилетия нынешнего века делали подробный анализ и прогноз перспектив развития БПС для будущих войн, где очень точно прогнозировались современные последствия их применения (в их прогнозе, кстати, утверждалось, что стороны достаточно быстро найдут эффективные способы противодействия БПС) .

Тем не менее, в России не смогли допустить, что быстрое развитие тактико-технических данных, связанных с технологическими успехами в области управления, связи и разведки, результатами в других областях, приведёт не только к стремительному росту боевой эффективности беспилотных систем (БПС) - до 80% пораженного личного состава в 2025-2026 годах на СВО  стало приходиться на  эти средства, -  но и ещё более быстрому удешевлению их производства и их оперативной модернизации. Это сделало массовое применение главной военной и политической неожиданностью в вооруженной борьбе. Эффективность средств поражения стала во многом определяться на техническими возможностями, а себестоимостью систем и их эксплуатации. Например, эффективное применение авиации и вертолетов с военной точки зрения, стало малоэффективным с точки зрения экономической и эксплуатации. В частности, издержки одного вылета Су-57 на перехват БПЛА многократно превысили стоимость средств нападения и отчасти было оправдано только стоимостью обороняемого объекта.

Другая неожиданность стала проблема для войск ПРО-ПВО государств уничтожения этих новых систем,  которые, как оказалось, игнорировали опасность массового развития БПЛА. Можно сказать, что до массового появления беспилотных систем (БПС)  создатели и производители новых систем ПРО-ПВО в большинстве ориентировались на уничтожение всё более совершенных средств воздушно-космического нападения (СВКН), которые:

- быстро увеличивали свою скорость, включая скорость на низких высотах;

- могли летать на сверхнизких и сверхбольших высотах;

- обладали всё меньшей заметностью;

- могли летать не только на сверхзвуковых, но и гиперзвуковых скоростях.

При этом,  сравнительно тихоходные, медленные и дешевые ЛА всерьез не рассматривались в качестве опасных СВКН. К ним, поэтому, военные и конструкторы относились достаточно легкомысленно и отражать их нападение по большому счёту не готовились. Поэтому, когда в 20-х годах проблема БПЛА стала самой важной угрозой, то к ней оказались не готовы, хотя могли бы учесть опыт войн на Ближнем Востоке, в Карабахе и в Сирии. В частности, в России не была создана не только система ПВО-ПРО территории, но и большинства объектов, численность которых по самым скромным оценкам превышала 10 000.

Но проблема БПЛА стала не просто военной и военно-промышленной проблемой, но и проблемой военно-политической. ВСУ, например, проигрывая сражения с Россией на всех ТВД и во всех областях и сферах, в 2024-2026 годах, оказались способными активно противостоять превосходящей по силе армии и экономике России именно при помощи этого дешевого и «малозначительного» оружия, т.е. стали во многом определять характер противоборства и состояние ВПО. Это означает, что из-за недооценки на военно-техническом уровне будущего значения БПС была сознана крупная политическая и военная проблема, которую не смогли спрогнозировать при подготовке системы исходных данных военного планирования и прогноза развития ВПО.  

Это также означает, что не только Государственная программа вооружений (ГПВ), но и решение более приоритетных задач - комплекса военно-политических проблем в итоге зависит от многих самых разноплановых факторов – политических, военных, социальных и пр.,-  и конкретных представителей власти (политиков, военных, промышленников), а не только от решения военно-политического руководства страны «среднего уровня», которое не всегда может увидеть масштаб задач при формировании ГОЗ.  Кстати, И. Сталин и Л. Брежнев всегда уделяли личное внимание созданию новых образцов ВВСТ и их производству и, как правило, не допускали значительных ошибок. В.Путин в последнее десятилетие также лично и тщательно занимался этими проблемами, в частности, как минимум дважды в год специально проводил соответствующие совещания, которые продолжались по несколько дней, специально покидая Москву с главными военачальниками и конструкторами ВВСТ, чтобы детально проанализировать военное строительство.

Тем не менее, прогнозировать развитие ВВСТ и их политическое, а не только военное влияние является самой трудной задачей в стратегическом планировании и организации ГПВ, которую можно, в свою очередь, разделить на несколько подчиненных «подзадач»:

   Во-первых, политический уровень решения этой проблемы, безусловно, самый высокий, а не только военный и экономический, а, тем более, финансовый. Определено, что окончательно важнейшие  решения принимают высшие руководители государства, а не финансисты или «макроэкономисты», хотя очевидно, что бюджетные ограничения учитываются. ГПВ - уровень национальной («большой») стратегии, а не уровень стратегии обеспечения  финансовой стабильности или военной стратегии. Как и в любой стратегии, главное здесь – национальное стратегическое целеполагание. Применительно к формированию государственной программы вооружений любого государства это означает, что конкретные национальные политические цели определяют выбор и масштаб будущих военных программ (ТТХ, масштабы и объемы производства), а не другие соображения. Это означает нередко самый радикальный политический выбор для государства. В настоящее время это цели выживания нации и сохранения суверенитета и государственной целостности.

В свою очередь такое общенациональное целеполагание зависит, прежде всего, от того значения, которое в конкретной политикегосударства уделяется силе вообще и военной силе в частности. Так, если Германия решила о военном нападении на Францию и позже – на СССР, то и ГПВ была определенно ориентирована на создание бронетанковых средств, мотопехоты, авиации (недостаток автомашин в Германии, как считается, стал главной проблемой в реализации стратегии «Плана Барбароссы» в 1941 году, хотя мотопехота и сыграла решающую роль).

Для современной России и её ВС эти соображения принципиальны потому, что они ставят проблему особенной ответственности тех, кто принимает решение о ГПВ и конкретно ГОЗ. Такие решения «весят» очень много, а их последствия растянуты иногда на десятилетия. Так,  попытка части советско-российской правящей элиты доказать, что СССР-России не нужен флот потому, что она «сухопутная держава», привели не просто к игнорированию интересов ВМФ и военной​ безопасности страны на море и прямому уничтожению целых классов судов и подводных лодок, но и потере влияния России в Мировом океане,  на приграничных шельфах и в геополитическом контексте.  События в Венесуэле, Сирии, Ливии и на Украине это ясно подтвердили. 

       Традиционно это значение военной силы в отношениях между государствами и при оценке ВПО очень велико  - в диапазоне от «абсолютного» до «очень значительного» показателей, - хотя иногда и снижается в силу специфических причин в истории того или иного государства. Так, в СССР и в России у ведущей части правящей элиты в определенное время возникло наивное представление о развитии МО исключительно в мирном направлении, которое получило официальный статус во внешней политике «нового политического мышления» и «универсальных демократических ценностей». Этот курс изначально предполагал резкое сокращение усилий в области военной безопасности, что привело фактически к одностороннему разоружению СССР и России.  Понятно, что программы военного строительства стали быстро сворачиваться в одностороннем порядке, более того, принимались не обдуманные шаги по разоружению, даже уничтожению целых классов оружия. 

       Так, в результате подписания Договора по РСМД, был уничтожен целый класс вооружений, но, главное, было обеспечено для США развитие КР морского базирования на десятилетия вперед, которые создали вскоре новую геополитическую реальность. Были отменены начатые амбициозные проекты в интересах ВМФ - проект «Орёл», который , представлял собой полноценный атомный авианосец водоизмещением до 80 000 тонн с катапультами и ракетными пусковыми установками, проект авианосца «Ульяновск», где после распада СССР работы остановили при готовности корпуса всего на 40%. Многие проекты так и не дошли до серийного производства, хотя могли серьёзно изменить ход холодной войны и, в итоге,  позицию России в мире. Можно говорить о системе «Периметр», орбитальной ракете Р-36орб, сверхбыстрой подлодке «Лира», торпеде «Шквал» и других разработках, которые оказались буквально в шаге от того, чтобы переписать военную историю. Политическое руководство СССР – России уже не видело необходимости  в военной победе над врагом в случае войны, более того, считало, что такой войны не может быть в принципе, а развитие ВПО «исключительно благоприятно» для России. Это, кстати, было записано в Концепции национальной безопасности 1997 года и подтверждено неоднократно на разных уровнях позже.. Но и реального мира в итоге не получилось.

        Аналогичная принципиальная задача прогноза ВПО стоит и сегодня.  Очевидно, что будущая ГПВ России, принятая в конце 2025 года (но, судя по всему еще не окончательно согласованная) должна учитывать эти политические приоритеты, которые, кстати, в США широко обсуждаются и корректируются. Основной приоритет – военно-технический, силовой, т.е. выбор средств военного и военно-технического обеспечения безопасности. Не правовых и политико-дипломатических, а конкретных военных, военно-политических, экономических, торгово-финансовых, в целом - смешанных. Главная задача – адекватная оценка будущей ВПО  и целей США, которая, как представляется, формулируется с военной точки зрения следующим образом: избавиться от последствий военного нападения на Россию и лишить её  возможности по нанесению ответно-встречного удара по территории собственно США. И не только в связи с традиционными новыми программами (модернизации СНВ и широкомасштабной системы ПРО «Золотой купол»), но и по всему широкому спектру научно-технологического противоборства, которое в современной России сводилось длительное время к ошибочной установке на «импортозамещение», которая оказалась минимально эффективной.

Во-вторых, неизбежно необходимо ориентироваться на возможные решения в военной области наиболее сильного вероятного противника, причём, на его принципиальные и долгосрочные решения. Так, решающее значение придается принципиальному положению американской стратегии, которое никогда не ставилось под сомнение  – сохранению технологического превосходства. Как пишут, например, в докладе РЭНД от января 2026 года: «Лидерство в области науки итехнологий лежит в основе соперничествамежду США и Китаем… Соединенным Штатамследует инвестировать в крупномасштабныеэксперименты по созданию илисовершенствованию технологий новогопоколения, которые позволят обойтисуществующие подходы. ...Хотя эта “стратегияскачкообразного развития” сопряжена созначительными рисками и потребуетдальнейшего анализа, она может оказатьсялучшим способом обеспечить технологическоелидерство для Соединенных Штатов.Альтернатива – прямое противостояние грубойсиле Китая – заведомо проигрышная ставка(подч. – А.П.)».

Технологическое соревнование – высший политический приоритет США. В качестве примера можно привести доклад РЭНД от июля 2026 года, где подчеркивается, что «Выигратьгонку за ИИ — это не просто выиграть спринт, чтобы получить трансформационныепреимущества от ИИ, - это получить максимальную чистую выгоду с течениемвремени. RAND описывает это технологическое соревнование как «пятиборье с искусственным интеллектом», состоящее из пяти различныхгонок: 

- гонка за развитием все более продвинутыхвозможностей ИИ;

- гонка за масштабным внедрением ИИ вэкономику;

- гонка за созданием глобальной экосистемыИИ и доминированием в ней;

-  гонка за превращением ИИ внациональную мощь с помощью внедрения в армии и разведке;

- победа в политическом соперничестве.

Сказанное означает, что этот фактор (реальная военная мощь наиболее вероятного и сильного противника, а не политические декларации) не должен быть проигнорирован, как это было при М. Горбачёве и Б. Ельцине, которые «не замечали» реальных программ военного строительства в США и других странах НАТО.

В-третьих, работа над ГПВ предполагает анализ современного и прогноз будущего состояния МО-ВПО в мире, от которого зависит общее соотношение сил. СВО продемонстрировало отчётливо возможности коллективных действий Запада, прежде всего, стран Евросоюза и США, которые стали мощным фактором давления на Россию. В частности, не только с точки зрения «коллективной мощи» Запада, но и влияния на союзников и партнёров России в мире. В результате такой политики Запада, прежде всего США. Им удалось максимально изолировать Россию, причём эта политика никогда не прекращалась даже при условии веления неких переговоров. Это следует иметь в виду потому, что иногда складывается ложное впечатление о том, что переговоры ослабляют силовое давление, что совершенно неправильно: в политической практике США вероятнее всего сочетание переговоров и силового давления, что доказали вновь переговоры с Россией и Ираном.

Очевидно, что для целого ряда государств военная безопасность не может быть обеспечена самостоятельно. Они ориентируются на союзы, международное право, гарантии других государств, или, как Швейцария, на сочетание возможностей вооруженного сопротивления и традиционного нейтралитета. Некоторые страны вообще отказываются от возможности военного обеспечения безопасности, но большинство всё-таки выбирают национальную военную политику.

СВО продемонстрировала развитие этой логики на практике, когда на Западе была сформирована широкая коалиция из более 60 государств против России. Их согласованная политика, в том числе в области ВПК, стала достаточно неожиданной, хотя многие эксперты в России с конца 80-х годов говорили о концепции «совокупной военной мощи», которая фактически отвергалась руководством СССР и России,предпочитавшее замечать «нарастащие разногласия» среди членов этой коалиции.

В-четвертых,  ГПВ зависит во многом от адекватного понимания правящей элитой страны  значения военной силы в политике государства в тот или иной конкретный исторический период. В СССР бывали как периоды, когда допускались заниженные оценки готовности противников к войне (как в 20-е годы прошлого века), так и переоценки такой готовности (в 30-е годы), когда национальные ресурсы подлежали максимальной мобилизации, или в период холодной войны, когда совмещались приоритеты развития и обеспечения военной безопасности. Очень важно в этих условиях максимально точно оценить внешние опасности и угрозы, когда переоценка опасности не менее важна и деструктивна, чем недооценка. В 50-е – 70-е годы прошлого века существовала достаточно взвешенная оценка опасности, которая позволяла обеспечить развитие и военное строительство. 

Темпы роста ВВП страны составляли в те годы 7-12%. К началу 80-х годов они снизились до 3-4%, что стало основанием для некоторых политиков и экспертов утверждать о «перенапряжении» экономики из-за военных расходов, что было, безусловно, ошибкой (примечательно, что когда эти расходы были снижены до самого низкого минимума, темпы роста ВВП в 90- гг. не выросли, а, наоборот, упали до минимальных размеров). Но Россия из-за этого в том числе потеряла статус великой экономической державы.

В США (и большинстве других государств), напротив, военная сила всегда играла важнейшую роль, нередко доходя до абсолютизации. Очень важно понимать, что военная сила в США не абсолютизируется Д. Трампом, а её применение в непосредственной, т.е. прямой форме рассматривается в качестве крайнего средства относительно других силовых средств политики. Особенно если речь идет о прямом применении военной силы, которое, как известно, более дорогостоящее, чем другое, - «косвенное», когда используются преимущественно торгово-экономические инструменты силовой политики. 

В СНБ США-2025, например, роль военной силы определяется следующим образом в специальном разделе, который так  и назван: «Управлять миром с помощью силы», где другим силовым средствам отводится не менее важная роль: «Сила является лучшим средством сдерживания. Страны или другие субъектыпоэтому в достаточной степени воздерживаютсяот угрозы американским интересам…. Крометого, сила может помочь нам достичь мира,потому что стороны, которые уважают нашусилу, часто обращаются к нам за помощью и с пониманием относятся к нашим усилиям поразрешению конфликтов и поддержанию мира.Поэтому Соединенные Штаты должныподдерживать самую сильную экономику,развивать самые передовые технологии,укреплять культурное здоровье нашегообщества и располагать самыми боеспособнымивооруженными силами в мире». 

Как видно из перечисления, военной силе отводится важная, но не единственно и первостепенная роль. Ее значение в системе силовых средств политики очень велико, но зависит от эффективности других силовых возможностей, среди которых выделяются финансово-экономические, научно-технологические и культурно-образовательные. Собственно этот подход и определяет существо «Стратегии непрямых действий», которая стала фундаментом англо-саксонской стратегии и хорошо описана классиком Б. Лиддел Гартом.

Вместе с тем военная сила сама создает благоприятный фон для использования таких силовых (не военных)  инструментов политики, поэтому её значение нельзя недооценивать. В конечном счёте, нередко именно от наличия эффективной военной силы зависит политический результат и применение иных не военных средств политики.

Поэтому подготовка ГПВ уже на самом первом этапе предполагает максимально точный прогноз развития международной и военно-политической обстановки (МО и ВПО), который диктует основные параметры для будущей национальной стратегии и её военной силы, а также её важнейшей, научно-технической и экономической, торговой и иной части. Политика СССР на определенном этапе была лишена поддержки военной силы и превратилась в зависимую от Запада политику по всем направлениям.

Это стало следствием политико-идеологичвеской ошибки, от которой до конца в России многие в правящей элите страны ещё не избавились. В СССР, например, с приходом к власти М.С. Горбачева искусственно был развит тезис о «падении роли военной силы в период существования ЯО» (примечательно, что в это поверили и многие военные), что неизбежно привело к девальвации ОПК и падению значения ВС СССР в политике, а позже – к катастрофическим внешнеполитическим и внутриполитическим последствиям.

В-пятых, ГПВ непосредственно и сильно зависит от перспектив научно-технологического развития страны в целом и ВВСТ, в частности, а в итоге  будущего состояния военной безопасности государства. В США, например, в начале 2026 года начато обсуждение таких «наиболее важных направлений» в развитии военно-технической политики, которые, по оценке РЭНД-корпорации, связаны, прежде всего, с ростом американской экономики и опережающими научно-технологическими прорывами в соревновании с КНР, которые, по мнению США, являются неизбежным следствием развитияМО-ВПО. 

Примечательно, что эксперты не видят вообще других конкурентов США в будущем за исключением Китая, с которым рекомендуется «многостороннее и долгосрочное научно-техническое соперничество, основанное на скачкообразной эскалации».  В самом деле, традиционный западный центр силы – Европа – демонстрирует стремительное падение мощи: душевой ВВП Германии с 2007 года вырос на скромные 13%, то есть темпом менее 1% в год. Однако ВВП Франции за это же время вырос ещё меньше – только на 6%, а в Испании и Италии ВВП вообще упал на 4%. Другие центры силы в мире пока что не стали конкурентами США и, вероятно, встретят с их стороны серьезное сопротивление.

Именно приоритет научно-технического (скачкообразного) развития определяет военную политику США на будущее. Этот приоритет традиционен для США, которые изначально считают именно военно-технологическое превосходство обязательным условием не только военной, но и внешней политики страны. В этом смысле существует множество конкретных примеров, подтверждающих такой приоритет с конца 40-х годов прошлого века. Надо признать, что такая политика себя вполне оправдывала. И не только в США, но и в СССР, где после ВОВ ставка была сделана на разработке двух важнейших и самых крупных проектов – создания ЯО и средств его доставки – самолетах и ракетах. Иначе говоря, все послевоенные программы вооружений в США и СССР строились с учетом приоритета военно-технологического соперничества. Даже тогда, как в России в 90-е годы, когда военная политика основывалась на советских фундаментальных и прикладных научно-технологических достижениях и разработках.

Поэтому акцент на конкретных системных программах развития технологий, как в США, так и в СССР, всегда имел приоритетное значение, но, вероятно, существенно ослаб в России в новом столетии, когда масштабы финансирования фактически свернули централизованные фундаментальные НИР и НИОКР, которыми вынуждены были за свой счет заниматься сами предприятия ОПК.

Выбор конкретной системы вооружений и военной техники нередко бывает не просто масштабным затратным решением, но и определяющим в военном противоборстве. Во многом за счёт общего уровня технологического развития страны. Не секрет, что программа «импортозамещения» за 12 лет оказалась в целом проваленной, особенно в наукоемких областях: станкостроение удалось восстановить только на мизерную часть после катастрофического провала, а зависимость в производстве микроэлектроники снизить с 80 до 50%. Этот говорит в пользу того, что национального развития науки и НИОКР не избежать ни при каких обстоятельствах. Более того, именно этот уровень будет в итоге определять уровень развития военных технологий. Не секрет, что многие принципиальные достижения СССР в гражданских областях – от атомной физики, ракетостроения до микроэлектроники - стали прямым следствием развития военных технологий. 

Решения о развитии науки и технологий в России имеют принципиальное значение для военной безопасности. Особенно когда речь идет о массовом производстве десятков и сотен и даже тысяч систем и видов ВВСТ, как признавал Д. Мантуров по итогам работы промышленности за 2025 год на встрече с президентом России. Эта часть работы, к сожалению, далеко не всегда делается надлежащим – профессионально и даже нравственно – образом, из-за чего страдает не только военное дело, но и вся экономика государств. Расходы на закупки ВВСТ занимают десятки миллиардов долларов ежегодно, занимая значительную часть военных расходов. Во многом такие решения очень субъективны и являются политической конъюнктурой или поиском личной выгоды, результатами противоборства отдельных структур государства и личных амбиций.

Тем не менее, в результате нередко продолжают создаваться малоэффективные вооружения или продолжаются ненужные программы (так, известны случаи, когда ремонты судов продолжаются более 10 лет, а некоторые ремонтируются для того, чтобы… уничтожаться). И, наоборот, забывают развивать НИОКР или расширять производство ВВСТ в достаточном количестве, что, как известно, крайне болезненно отразилось в ходе СВО.

В-шестых, ГПВ прямо зависит от состояния экономики и ОПК страны. Но это не приговор, а условие для опережающего технологического развития. Хотя экономика страны показывает определенные признаки охлаждения, Россия продолжает удивлять мир непобедимостью на поле боя, пишет японская газета «Wedge». Есть два основных фактора, по мнению газеты, которые предопределяют устойчивость "экономики-крепости".

Темпы российской экономики явно замедляются. Но это – подчеркнём – происходит фактически в условиях войны. Центробанк объявил, что динамика роста валового внутреннего продукта (ВВП) за третий квартал 2025 года в годовом выражении прогнозировалась на уровне 0,4%, но фактически составила 0, 6%. Без учета сезонных факторов темпы роста ВВП за тот же квартал колеблются около нуля или отрицательны.

Институт народнохозяйственногопрогнозирования Российской Академии Наук (ИНП РАН) оценил ситуацию, в частности, в обрабатывающей промышленности как "критическую". Из 24 отраслей обрабатывающей промышленности только пять показали рост на 1% и более в период с января по сентябрь 2025 года, в то время как производство в 17 отраслях перешло в стадию спада. Военная промышленность явно идет на убыль, производство транспортного оборудования и металлопродукции снижается, а промышленное производство в ноябре 2025 года зафиксировало сокращение на 0,7%.

Основными причинами происходящего являются два фактора: насыщение военного спроса и ограничение фискального пространства. Экономические расходы на функционирование страны в условиях кризиса из-за войны на Украине были велики, но не катастрофичны.  Расходы на оборону и безопасность в 2025 году составили приблизительно 41% от общих государственных расходов. Это послужило стимулом, создав эффект "военного кейнсианства", который привел к росту российской экономики на 4,1% в 2023 году и на 4,3% в 2024 году.

В 2025 году признавалось, что потребности армии по-прежнему находятся на высоком уровне. Развертывание дополнительных вооруженных сил может не только превысить возможности снабжения, но и начать демонстрировать признаки напряженности в финансовом положении страны. Это произошло в 2026 году. В третьем квартале 2025 года внутренние инвестиции сократились на 3,1%, что стало первым отрицательным показателем с момента начала конфликта на Украине. Спрос на строительство и новые автомобили также падает, внутренний спрос демонстрирует отрицательную динамику.

Внешний спрос тоже не на высоте. Торговый баланс страны остается профицитным, однако объемы экспорта сокращаются под воздействием санкций, спрос со стороны Азии, включая Китай, находится в стагнации. Экспортв Европу снизился на 15,7% с января по сентябрь 2025 года. Можно сделать вывод: экономическая структура Российской Федерации, зависящая от оборонных потребностей, имеет свои пределы. Экономика теряет темпы роста. Как долго Россия сможет продолжать боевые действия в этих условиях...

Результатом взаимодействия этих факторов становится военная политика государства, в т.ч. собственно военное строительство. Современная оценка состояния ОПК страны была дана Д. Мантуровым на встрече с В. Путиным 12 января 2026 года. Целесообразно привести этот отчет в его основных положениях, прокомментировав отдельные пассажи. Так, в целом оценка была озвучена следующим образом: «Наши предприятия в целом выполнили все задания гособоронзаказа. Особый акцент мы делали и будем продолжать делать на вооружении и военной технике под задачи специальной военной операции». В этой фразе на самом деле скрыта более точная цель создания и производства ВВСТ в современных условиях, стоящая перед ОПК, т.е. стратегическая цель ОПК, а именно: в реальных условиях 2026-2030 годов ОПК РФ предстоит решать одновременно три разные по масштабам, срокам и характеру задачи:

- Во-первых, обеспечивать СВО и насущные потребности ВС РФ, которые до конца пока еще неизвестны и зависят от сроков завершения СВО и интенсивности военных действий. Об этом, однако, как о единственной задаче, сказал министр президенту на встрече.

- Во-вторых, неизбежно предстоит восполнить потребности ВС РФ, которые исчерпаны за последние 4 года, особенно с точки зрения ВВСТ, боеприпасов, запасных частей, комплектующих и расходников;

- В-третьих, своевременно и быстро создавать новые технологии, виды и системы оружия с необходимым обязательным опережением, которое сможет обеспечить качество ВВСТ через 10-15 лет. Так, например, уже сейчас надо разрабатывать комплексы и ракеты ПВО, предназначенные для защиты от средств воздушно-космического нападения, которые появятся на вооружении у наших противников через 10 лет.

Однако Д. Мантуров сказал В.В. Путину в целом об успешном выполнении госзаказа, т.е. относительном решении, по сути, только первой задачи. Что же касается второй – пополнение израсходованных запасов, то он описал её следующим образом, говоря об общих темпах роста военной промышленности: «Вы неоднократно эти цифры уже называли, в том числе на итоговой коллегии в Министерствеобороны и в конце прошлого года на совещаниипо согласованию параметров государственнойпрограммы вооружения, – где-то это в разы, где-то это кратно. С учётом того, что мы по Вашему поручению вышли на такой темп, важно его поддерживать (т.е. обеспечили достаточность ВВСТ для нужд СВО – А.П.)».

И далее Д. Мантуров ссылается на политические задачи ОПК «с учётомсогласования сейчас окончательной редакциигосударственной программы вооружения ипостепенного сбалансированного подхода позакупкам мы с Министерством обороны и сМинистерством промышленности и торговли,Минфином пришли и к основным параметрам, и к пониманию того, как эта линейка продукции будет сбалансирована по годам с учётом того, что мы видим рост производительности труда на предприятиях оборонно-промышленного комплекса». 

В этой оценке дважды используется термин «сбалансированный» (подход к закупкам и по годам), что, на мой взгляд, является далеко не самым главным критерием в условиях войны, но отражает философию правительства. Другой вопрос о том, за счёт чего это делается. Д. Мантуров прямо его формулирует: «За счёт чегоэто происходит? В первую очередь за счётмасштабного техперевооружения ещё в периодреализации государственной программы помодернизации оборонно-промышленногокомплекса, и, конечно же, за последние три годавложены большие средства со стороныфедерального бюджета, сами предприятияактивно инвестировали. При том, что в общейсложности в ОПК задействованы 3 миллиона800 тысяч человек, только за последние три годадобавилось 800 тысяч человек, и мы все равно видим повышение производительности труда».

Ключевое понимание в будущем ГПВ, вероятно, оптимизации затрат – человеческих ресурсов и расходов бюджета (что, кстати, целиком соответствует военной политике США и их союзников уже с начала 2024 года): «Мыдоговорились, в том числе в рамках Вашегосовещания по достижению показателей ГПВ2027-2036 годов, по мере того, как будутреализовываться проекты, повышаяпроизводительность труда, естественно, это должно оказывать влияние в том числе и на цены, на их максимальную эффективность. И, таким образом, мы сможем поставить большее количество вооружения и военной техники в рамках выделяемых объёмов».

Всего в 2025 году апробацию на линиифронта прошло более тысячи новых и модернизированных образцов военной техники.В ближайшее время мы также планируем,буквально в этом квартале, продемонстрироватьещё дополнительное количество. Конечно же,это все отражается на запросе по экспортувооружения и военной техники. В первуюочередь это касается образцов попротивовоздушной обороне, авиационнойтехники, систем залпового огня. Большойинтерес к нашим беспилотным системам,[комплексам] радиоэлектронной борьбы.

Честно сказать, не уверен, что в рамках ГПВ требуется искусственно расширять производство гражданской продукции на неприспособленных к этому предприятиях ОПК. Для того нужны государственные или коммерческие заказы, как, например, заказ ОАО «Гаспрома» на созданиеи установок для шельфового бурения у Концерна ВКО «Алмаз-Антей» на предприятиях Нижнего Новгорода. Но таких заказов очень мало.

Тем не менее, Д. Мантуров бодро докладывает, что «ещё один вектор дальнейшегоустойчивого развития ОПК, ВладимирВладимирович, связан с продолжениемпроцессов диверсификации. Никто не снималэтой приоритетной задачи, которую Выпоставили ещё в 2016 году, по мере того как впрошлой государственной программевооружения будут снижаться темпы закупок. Нодаже при сегодняшнем увеличенном объёмезаказов у нас рост гражданской продукции,производимой на предприятиях ОПК, ежегодноза последнюю трёхлетку составил 10 процентовв год. И в конце 2025 года мы пришли к ранеесогласованным параметрам, перешагнули 30процентов доли гражданской продукции напредприятиях оборонно-промышленногокомплекса».

Тем более, не вполне понятна та гордость, с которой министр докладывал президенту об успехах космической отрасли: «В целом наша спутниковая группировка увеличила свою численность с 288 до 300 космических аппаратов за 2025 год. На сегодня российскоеорбитальная группировка составляет лишь 2,5%от общего количества спутников. То есть толькокаждый сороковой спутник – российский. Иситуация продолжает ухудшаться. Вот,например, статистика запусков уже в 2025 году.

Понятно, что ГПВ будет в дальнейшем корректироваться, но, очевидно, что требуется более широкое обсуждение, чем договоренности нескольких министерств, а, главное, разработка более эффективных способов её прогнозирования и реализации.