Конкретные планы в области стратегического сдерживания

В основе любой политики и стратегии лежит осознанное и точное целеполагание и вычленение приоритетов. Именно такие приоритеты, сформулированные на основе точного знания о национальных интересах и системе ценностей, должны стать стратегическими целями национального развития, теми ориентирами, к которым последовательно, постоянно и целеустремленно необходимо идти в течение достаточно длительного (до 2050 года) периода[2].

Такими приоритетами в политике стратегического сдерживания России до 2050 года, которые становятся фундаментом стратегий и ложатся в основу конкретных планов, на мой взгляд, являются следующие:

Во-первых, (План № 1) опережающее количественное и качественное развитие национального человеческого капитала (НЧК), которое означает:

– демографический рост коренного населения, проживающего на территории России. Так, в частности, необходимо вернуться к политике быстрого роста населения, которая существовала в России и в СССР. Российский генетик О. Балановский в одном из интервью заметил, что исследования ДНК русского этноса разрушили устойчивый миф: «все перемешались, чисто русских уже нет». Русские, с его точки зрения являются «монолитным народом». Устойчивость русских к ассимиляции во многом обеспечили их генетические предки – славянские племена, которым удалось не раствориться в Великом переселении народов. Группа исследователей под руководством Балановского установила, что изменчивость русских популяций оказалась выше в сравнении с немцами, но ниже, к примеру, чем у итальянцев. Еще один важный вопрос, который давно волновал генетиков относился к угро-финской составляющей «русской крови». «Наше исследование генофонда северных русских показало, что трактовать его особенности как унаследованные от ассимилированных русскими угро-финнов было бы необоснованным упрощением», – отметил Балановский. На данный момент генетикам точно известно, что русский этнос имеет двух «генетических отцов» – северного и южного, однако «их возраст теряется в веках, а их происхождение – в тумане». Так или иначе, наследство обоих отцов уже более тысячи лет назад является общим достоянием русского генофонда.

Результаты генетических исследований показали две группы русских популяций. Так, северные русские по Y-хромосомным маркерам (передающимся по мужской линии) имеют значительно сходство с балтами, более отдаленное – с финно-угорскими народностями. По митохондрии ДНК (женская линия) жители Русского Севера имеют сходство с генофондами Западной и Центральной Европы. Следует отметить, что в обоих случаях генофонд финских народов максимально отдален от северного русского ареала. Изучение аутосомных маркеров также показывает сближение северных русских с другими европейскими народами и ставит под сомнение финно-угорский пласт в северном русском генофонде. По мнению генетиков, «эти данные позволяют выдвинуть гипотезу о сохранении на территориях Русского Севера древнего палеоевропейского субстрата, который испытал интенсивные миграции древних славянских племен». Южно-центральная группа, куда относится подавляющее большинство русских популяций (Белгородская, Брянская, Воронежская, Орловская области, Краснодарский край и др.) объединяется в генетический кластер с белорусами, украинцами и поляками. Ученые здесь выявляют высокий уровень единства восточнославянских популяций и их значительные отличия от соседних финно-угорских, тюркских и северокавказских народов. Примечательно, что преобладание русских генов практически полностью совпало с территорией Русского Царства эпохи Ивана Грозного[3].

На последней переписи населения России к русским себя отнесли около 80% опрошенных, в цифрах – 111 016 896 человек. Самые большие кластеры расселения русских распределились так: Москва – 9 930 410, Московская область – 6 202 672, Краснодарский край – 4 522 962, Санкт-Петербург – 3 908 753, Ростовская область – 3 795 607. Однако, насколько Москву можно считать городом, где сосредоточилось большинство исконно русского населения? Доктор биологических наук Е. Балановская по этому поводу говорит: «Огромные мегаполисы – это, по сути, черные дыры, которые засасывают в себя генофонд русского народа и бесследно его уничтожают». Она отметила, что «наиболее ценную информацию о генофонде русских хранят лишь коренные сельские популяции исконного ареала русского генофонда Центральной России и Русского Севера». Именно Русский Север, по мнению ученых, является подлинным этнографическим заповедником русской культуры, которая долгие столетия сохраняла в нетронутом виде элементы архаичного жизненного уклада, именно на Русском Севере произошла естественная консервация русского генофонда;

– прирост душевого ВВП до уровня наиболее развитых стран мира;

– обеспечение продолжительного и качественного образования.

В результате реализации этого плана Россия должна до 2050 года подняться на одно из первых мест в списке стран с очень высоким индексом человеческого капитала. В 2016 году она занимала одно из последних мест в этом списке, поэтому план должен  предполагать, что ежегодно она должна «продвигаться» вверх на несколько ступенек, которые определяются продолжительностью жизни и душевым доходом, а также продолжительностью обучения.

– Во-вторых (План № 2), сохранение и увеличение лидерства российской культуры, искусства и науки, а также духовности, содействие их максимальному продвижению в мире в качестве ценностной системы, привлекательной для других народов. Этот огромный ресурс и инструмент развития очевидно недооценивается в современной России. Между тем он непосредственно связан с главной особенностью современного экономического, научно-технического и гуманитарного развития – количеством и качеством творческого класса («креативного класса»), – который обеспечивает более чем на 90% современное развитие, включая прирост ВВП[4].

Лидерство и влияние России в этих областях могут стать самым мощным политическим инструментом, той «мягкой силой» в самой главной борьбе за установление новой системы ценностей и правил, которая ведётся между государствами в мире в нашем веке[5].

Необходимо отчетливо понимать, что в будущем очевидное преимущество будет у той ЛЧЦ и нации, которые в наибольшей степени будут влиять на формирование в мире «образа будущего», чьи представления и ценности станут наиболее привлекательными и доступными[6]. Соревнование между капиталистической и коммунистической идеями определяло характер противоборства в ХХ веке, но в еще большей мере это будет определять цивилизационное соперничество, о котором С. Хантингтон справедливо сказал как о «непреодолимом» соперничестве: «Коренные различия между группами людей заключаются в их ценностях, традициях и социальных институтах, а не в росте, размере головы и цвете кожи»[7].

Сказанное выше означает, что национальные и цивилизационные интересы стоят для России существенно выше государственных, общественных, классов и групповых, не говоря уже о личных интересах, что должно быть не только оформлено в соответствующих правовых и нормативных документах, но и политически закреплено. Этого пока что нет ни в Стратегии национальной безопасности, ни в военной доктрине, которые соотносятся исключительно с интересами государства и его институтов. Государство и его институты – суть средства нации (наиболее эффективные, не заменимые, но не сама нация), которые при определенных условиях могут использоваться и против нации.

– В-третьих (План № 3), укрепление суверенитета государства и его институтов, системы международной и национальной безопасности, в интересах чего традиционно и разрабатывается Стратегия национальной безопасности.

Таким образом, Стратегия национальной безопасности России в форме стратегического сдерживания до 2050 года, должна быть синтезом трех планов в порядке их приоритетности, лежащих в основе собственно стратегии, как искусства достижения политических целей максимально эффективно и с наименьшими потерями. При этом стратегическое искусство эффективно, когда есть глубинная научная проработка и материальная подготовка к конфликту, которые являются тем используемым в стратегии ресурсом, лежащим в основе любой политики. Современный опыт показывает важнейшее значение не только материальной, но и интеллектуальной, и психологической подготовки к конфликту, которые должны, в свою очередь, базироваться на тщательном плане и возможностях по мобилизационной подготовке. Причем не только в военно-технической области, что очевидно с тех пор, как появились вооружения и военная техника, но и в области политического и военного искусства[8].

Политическое планирование и реализация политико-дипломатических и иных не военных средств противодействия угрозам стратегической стабильности должно стать научным процессом, который будет совмещен с субъективными особенностями политического искусства[9]. Наиболее актуальная задача в этой связи – попытаться формализовать и обеспечить научно-теоретической основой как процесс научного исследования развития ВПО, так и еще более сложный процесс изучения субъективных особенностей политического искусства[10].

Пока что это существует в самом зачаточном состоянии, более того, по численности экспертов и ученых в международной и военно-политической области Россия уступает США в несколько раз больше, чем по объему ВВП[11]. В качестве иллюстрации можно привести перечень «мозговых центров», которые рейтингуются ежегодно Пенсильванским университетом США[12]. В 2017 году ситуация выглядела следующим образом:

Численность «мозговых центров»
ведущих государств:

Таким образом, Россия  находится на уровне Канады, Бразилии и ЮАР по количеству ведущих аналитических центров в мире, существенно уступая не только США и Великобритании, но и европейским государствам, а также Индии и Китаю.

Необходимо сочетание субъективно-эмпирических, порой интуитивных, знаний экспертов-международников, которые иногда бывают уникальными специалистами-страноведами или регионоведами, с политической практикой, широкими и комплексными военно-политическими исследованиями. Это можно делать только в случае индивидуального подхода к каждому такому специалисту, в результате чего можно получить необходимую (иногда очень субъективную) информацию.

Таким образом необходимо:

– во-первых, провести своего рода «инвентаризацию» специалистов-страноведов и регионоведов, а также экспертов по отдельным направлениям политики безопасности, объединив их в целях более эффективного использования в формальные и не формальные сообщества (к сожалению, в результате мы увидим, что по некоторым направлениям и странам осталось всего лишь 2–3 специалиста);

– во-вторых, наладить с этими группами диалог с целью выяснения их субъективного экспертного мнения, которое крайне необходимо и полезно для разработки общей стратегии безопасности России. В этих целях необходимо, например, получение от них максимально подробной и формализованной информации, которая может состоять из сотен критериев (по аналогии с документами ООН). Так, например, можно составлять:

– «паспорт страны»;

– «паспорт ВПО региона и страны»;

– «оценку перспектив НИОКР страны» и т.д.

Наконец, важно помнить о необходимости развития и поддержки исследований, в т.ч. специальными «грантами в области безопасности», как это делают заинтересованные министерства и ведомства, в частности, Минфин и МЭР. И первое, и второе направление находятся в настоящее время в самом начале своего развития: история исследования политических и военно-политических проблем насчитывает менее двух столетий, а политического искусства (если вспомнить Макиавелли) – несколько столетий. Между тем современное отношение к стратегии требует научного подхода и признания «познаваемости» этого процесса, что ведет неизбежно к попыткам изначальной формализации. Самые хорошие и тщательным образом проработанные концепции и даже планы, разработанные по всем канонам стратегического программирования, рушатся, когда не удается создать эффективных механизмов их реализации[13]. И самая первая угроза возникает в связи с неполнотой, недостоверностью и неадекватностью поступающей информации, а затем в связи с потребностями оперативного доведения принятых решений до исполнителей.

Другая сложность заключается в том, чтобы максимально широко привлечь экспертов-страноведов и регионоведов к работе по осмыслению политики безопасности, дав им возможность высказывать самые разные, в том числе противоположные официальной позиции, точки зрения. И – что особенно важно – учитывать их мнение, что делалось и делается далеко не всегда, хотя неизбежно приводит к провалам в «центральной политике». Например, в отношении политики Китая, которая (в силу политической конъюнктуры и целесообразности) публично представляется не вполне такой, какая она есть на самом деле. Так, известный эксперт-китаист Ю. Галенович пишет в отношении глобальной и долгосрочной стратегии КНР следующее: « Цель глобальной стратегии современного Китая – сплочение нации Китая для противостояния с «остальным человечеством»…. Речь идет о противостоянии с каждой из его составных частей по отдельности (т.е. и с Россией – А.П.)»[14].

Иными словами, руководство КНР изначально формирует свою картину мира, которая исторически всегда существовала в Китае, как о «ключевой нации», «Срединной империи», что очень настораживает потому, что существовавший всегда китайский национализм, получая новые материальные ресурсы, неизбежно усиливает свои внешнеполитические и военные амбиции. Естественно, что в ущерб другим странам. Не стоит думать, что это не касается и не будет касаться России.

Очевидно, что с точки зрения политики безопасности и стратегической стабильности не учитывать этой позиции КНР нельзя. Особенно с учетом резкого изменения соотношения сил к 2030 году в пользу КНР[15]. Тем более, что «Конечной целью тут выступает достижение верховенства над упомянутым «остальным человечеством». В КПК–КНР стремятся не допустить никаких союзов и альянсов тех или иных стран для защиты их интересов во взаимоотношениях с Китаем»[16].

Ясно, что подобные акценты (имеющие для КНР принципиальный характер), как минимум, противоречат идеям «союза» БРИКС и ШОС, которые всячески подчеркиваются (вполне обосновано) сегодня в российской публичной политике и СМИ. Важно, однако, чтобы эти оптимистические оценки отношений с КНР не легли в основу реальной политики безопасности России, например, при формировании планов военного строительства иди военно-технического сотрудничества.

Долгосрочная стратегия КПК-КНР, называемая часто «глобальной стратегией», оставляет для России в будущем место периферии, одной из нескольких частей человечества, существующих в зависимости и по правилам Китая. В отличие от стратегий иных ЛЧЦ, китайская глобальная стратегия рассчитана на очень долгий период, может быть, 50–100 лет, одновременно являясь логическим продолжением тысячелетнего существования китайской ЛЧЦ. В отношении СССР и России (пока что) действует принцип Мао, строго соблюдавшийся Дэн Сяо Пином, – «дружим, не враги и не союзники», – который в любой момент может быть заменен на принцип «вспомним старые обиды».

Другая трудность заключается в том, что таких источников, которые обеспечили бы достоверную картину состояния ВПО, должно быть очень много, а информации, поступающей от них, – огромные объемы. Организация такого процесса требует специальных органов управления, обладающих политическими, административными и правовыми полномочиями, с одной стороны, и средствами технического обеспечения этой деятельности, с другой.

Очень важна приоритетность, достоверность и качество информации, которые отнюдь не равнозначны их объемам, хотя и сами объемы информации могут ежегодно удваиваться и составлять фантастические показатели, которые еще недавно казались недостижимыми. Создание необходимых баз мегаданных возможно и полезно только в том случае, когда в этот процесс вовлечены все институты государства и общества, включая отдельных лиц[17].

Планирование широкого спектра политико-дипломатических, военных и гуманитарных мероприятий в интересах стратегического сдерживания потребует создание специальной системы для сбора, анализа и систематизации огромного объема информации (особенно при условии обязательного привлечения индивидуальной инициативы – «краудсортинга»), что, в свою очередь, ведет к необходимости создания другой системы по систематизации, обработке и доведения до потребителей и исполнителей в удобном для них виде информации, исходящей из Совета национальной безопасности и Национального штаба обороны.

Прежде всего необходимо, чтобы такая система сбора и обработки информации могла получать эту информацию от многочисленных источников – ведомств, организаций, отдельных лиц – в максимально обработанном и формализованном виде с тем, чтобы было возможно интегрировать эту информацию в общую картину мира и состояние ВПО. В данном случае необходимо, чтобы недостаток информации не перерос в свою крайность, с одной стороны, и чтобы эта информация могла быть использована, с другой. Поэтому необходимы специальные формы (шаблоны) как для информации, получаемой из ведомств, так и направляемых в инициативном порядке, которые должны быть «на входе» обработаны соответствующим образом.

Думается, что таких форм должно быть немного, может быть, всего несколько, «вырастающих» одна из другой, конкретизирующих и уточняющих друг друга, но основанных на одних и тех же показателях и критериях. В наиболее простой форме таких показателей может быть 3–5, а в сложной – более 20. Первоначальный сбор информации от многочисленных источников может быть осуществлен в самых простых формах, которые со временем будут усложняться. В качестве примера можно привести самую простую форму-обращение к отдельному департаменту МИДа, в которой требуется экспертная оценка МО и ВПО в регионе:

Форма № 1. Экспертная оценка МО и ВПО в регионе

1. Оцените в количественной форме степень суверенности политики субъекта МО (государства, организации, личности) ................................................

2. Оцените степень готовности к сотрудничеству с институтами России этого субъекта ...............................................................................................................

3. Оцените степень готовности противостоять внешнему силовому давлению субъекта ...............................................................................................................

4. Дайте (в количественной форме) характеристику основных 30 параметров экономики, социальной сферы и военной мощи субъекта .................

5. Дайте короткую характеристику перспектив развития внешней и военной политики субъекта ...............................................................................................

6. Предложите (в порядке приоритетности) формы сотрудничества с субъектом  

Более эффективна и продуктивна другая форма, составленная в виде опросника, содержащего сотни вопросов. Такие формы можно заполнять:

Форма № 2. – индивидуально, отдельными экспертами, в которых используется прежде всего субъективное мнение эксперта, его опыт, интуиция и прогностические способности.

Эта форма имеет очень важное значение при оценке намерений противника, которые могут основываться на иррациональных предположениях. Здесь (в разработке)требуется участие не столько специалистов-страноведов, сколько психологов, философов, политологов.

Форма № 3. – обрабатывая уже имеющиеся материалы (например, годовые отчеты и справки).

Наконец, самая эффективная форма (Форма № 4) представляет собой опрос участников ситуационного семинара или круглого стола, участвующих в обсуждении конкретной проблемы.

Очевидно, что такие запросы целесообразно рассылать в адрес первых лиц организаций и ведомств за подписью руководителей Совета национальной обороны или Национального штаба обороны с указанием соответствующих сроков и ответственных исполнителей.

Другая стороны проблемы – способность Национального штаба обороны немедленно и в полном объеме (при соответствующих мерах защиты) довести информацию до многочисленных потребителей, вплоть до отдельных исполнителей – солдат, журналистов, активистов. Эта проблема должна быть технически решена с высокой степенью надежности в условиях силового противодействия.

Таким образом получение, обработка и доведение до потребителей информации со стороны Национального штаба обороны предполагает создание мощной «двойной» системы, связанной с многочисленными исполнителями с помощью различных форм общения и каналов связи. Такая «двойная» система должна быть:

– комплексной, сочетающей и охватывающей все основные направления деятельности в области безопасности – от разведывательно-диверсионных и военных до гуманитарно-культурных и образовательных;

– сетецентрической, связанной как со всеми источниками информации, исполнителями, так и – при необходимости – направленной против множества объектов;

– глубоко интегрированной с практической деятельностью Национального штаба обороны и политикой безопасности, реализуемой другими органами управления Совета безопасности.