Давным-давно это было, но седые горы помнят эту историю. В краях тех царила кровная месть. И вот однажды на охоте случайно один охотник застрелил другого. Сыну убийцы пришлось покинуть родные места. Долго бродил он по свету и понял одно: лучше смерть, чем жизнь на чужбине. `Убейте меня, но пусть я умру на своей земле`, - сказал бродяга, вернувшись домой.
`Легендой` назывался этот танец. И был он о ней - любимой Чечено-Ингушетии. В любой точке мира он начинал свое выступление только с него. `На сцене - Махмуд Эсамбаев`, - объявлял ведущий. И зал замирал.
Бой барабанов. Занавес. Красавец горец в черной бурке выбегает на сцену и застывает, пораженный великолепием родных просторов. Его выхватывает сноп света, и сзади, на экране, появляется тень великого Махмуда. Она растет и будто нависает над залом. Зрители не смеют шелохнуться...
Огромные глаза, орлиный нос, четко очерченный рот. `Вот так грим может сделать из урода красавца`, - подшучивал он над собой. И, не жалея краски, растушевкой, больше похожей на палку, рисовал новый образ.
Он был первым артистом, кому доверили представлять советское искусство в капстранах. Он два месяца подряд танцевал в знаменитом Карнеги-холле, и каждый вечер в зале был аншлаг. Он был академиком - не имея даже среднего образования. Десятки почетнейших званий и регалий. Мировая слава. Народная любовь...
Он был Махмудом Эсамбаевым. И точка. На днях ему исполнилось бы 80.
В ссылку - по собственному желанию
Окраина Грозного. Вечереет. Стук в дверь. На пороге - высокий статный молодец. Старушка подслеповато щурит глаза. `Вы меня помните?` Вглядывается в лицо. `Нет`. - `Да я ж Эсамбаев. Вы меня линейкой по голове били... За то, что я с ошибками писал`. - `И что - человеком стал?` - не верит бывшая учительница. `На сборы - пять минут. Сейчас все сами увидите`, - торопит ее бывший ученик.
В грозненском театре - аншлаг. У Эсамбаева - первый сольник. На почетном месте - отец и бывшая училка. Зал ревет от восторга. `А помнишь, как ты мне говорил: `Вот стану знаменитым артистом, ни за что вас на концерт не позову!` - смеется старушка. В знак признания она подарила ему банку варенья.
- Дядя Махмуд ведь двоечником был. Уроки прогуливал со страшной силой. Его отец бегал за ним с палкой - следил, чтобы до школы дошел, - рассказывает племянник Эсамбаева Абдулла. Сам он врач, пять лет жил в Тибете, у монахов учился. Выхаживал дядю после инсульта. - А в шестом классе заявил: хватит учиться. Буду артистом - и баста. Его отчислили за неуспеваемость, хуже него никого не было. Он с трех лет на свадьбах танцевал. `Махмудик был? Нет? Ну разве ж это свадьба!..` - говорили тогда. Дядю часто потом приглашали в жюри. Помня свои `пары` и слезы, он просил только одну табличку - с `пятеркой`.
У Алисултана Эсамбаева, отца Махмуда, было пять жен, семь сыновей и четыре дочери. Двое мальчиков умерли еще в детстве. Рано умерла и мать Махмуда. Пацана-непоседу воспитывала мама Соня - еврейка из Одессы, она называла его Мойшей. Отец за танцы лупил - тоже нашел себе парень занятие! Мама Соня вытирала сопли. `Ничего, у тебя все получится!` - шептала ему и всегда потом была первой зрительницей на его концертах.
- В 1944 году по всему Северному Кавказу выселяли чеченцев. Махмуд жил тогда в Пятигорске, был солистом балета в театре музыкальной комедии, - продолжает другой его племянник, Саид, 11-кратный чемпион мира по боям без правил. - За дядю просило тогда все руководство театра. `Самородок ведь! Не троньте!` Но все бесполезно. Он сам пришел в отделение милиции и попросил отправить его за родней. Четырнадцать суток до места добирался.
Отца он нашел в Казахстане. Ближайшим городом от родных, где был театр, оказался Фрунзе. Туда Махмуд и перебрался. Классического балетного образования он так и не получил. И никогда по этому поводу не переживал. `Я закончил балетно-пехотное училище`, - гордо говорил он всем.
Как-то, танцуя во фрунзенском театре `Лебединое озеро`, Махмуд рухнул в оркестровую яму и сломал нос. `А ведь красавчик раньше был!` - любил он потом рассказывать, демонстрируя орлиный профиль.
Ах, какие ножки!..
Там же, во Фрунзе, он познакомился со своей единственной женой Ниной Аркадьевной. Загляделся на ножки и - пропал! Она была армянкой, христианкой, он - мусульманином. И те и другие родители упали в обморок. Но они все равно поженились.
По молодому Эсамбаеву сохло потом полстраны, десятки поклонниц ездили за ним по городам. `Мне от вас ничего не надо - сделайте мне ребенка!` - приходили к ним домой пачки писем. `Я же не могу всех обслужить!` - лишь отмахивался Махмуд. Нина Аркадьевна ездила с ним на гастроли, была его личным врачом. Они прожили вместе больше 50 лет.
- Все наносное пройдет. А талант останется. Махмуд - порядочный человек и лучший муж, - всегда говорила она.
Был у Махмуда любимый младший брат. Так он называл Кобзона.
- Я пришел к нему на концерте за кулисы. Был 1962 год, - рассказывает Иосиф Давыдович. - Он посмотрел на меня: `А я тебя знаю, ты певец, я тебя по телевизору видел`. А меня к тому моменту два раза в `Голубых огоньках` показали. `Значит, не такой ты дурак, раз на балет пришел`. Я часто приезжал на гастроли в Грозный, и всегда меня встречал Махмуд. Мы обязательно шли на рынок.
Впереди - Эсамбаев и Кобзон, а за ними толпа, человек 200-300. В Чечне Махмуда боготворили. `Иосик, ты обязательно должен попробовать наши лепешки!` - `Хорошо, Мамудо!` И подходили ко всем. `Почем твои лепешки?` - спросил Махмуд у молодой чеченки. У той аж ноги от таких покупателей подкосились. `Угощайтесь, все бесплатно!` Эсамбаев долго выяснял цену. `Пятьдесят копеек`, - наконец сдалась она.
- Что тут началось! - вспоминает Кобзон. - `Да как ты можешь! Да как тебе не стыдно! Надо же землю вспахать, зерно посеять, урожай собрать, муку намолоть, лепешку сделать, а ты - пятьдесят копеек?` И давай ее ругать по-чеченски. `На двадцать пять рублей, иди домой, накорми детей`. Помню, как они со своим дядей наперебой приглашали меня в гости. А дядя у него, Ваха Татаев, был министром культуры Чечни. И вот я, на правах гостя, пригласил их к себе. Дядя тост говорит, а Махмуд нахмурившись сидит. `Встань, я же твой дядя!` - не унимается Ваха Ахметович. Тот сидит. `К тому же я министр культуры!` - `Ты - мой министр культуры. У тебя вся культура - Махмуд Эсамбаев`. И это была правда...
`Макумба` для Дудаева
Возле дома Эсамбаева всегда было полно людей. Его вечно о чем-то просили, и он не мог отказать. Вечно кому-то пробивал квартиры, помогал с работой, устраивал судьбы артистов.
- До знакомства с ним я не верил, что бывают такие добрые и бескорыстные люди... Только однажды за все годы нашей дружбы я видел Мамудо злым, - рассказывает Кобзон. - Дело было в 1990-м. Дудаев только пришел к власти. В Грозном - митинги, а мы с Махмудом - депутаты Верховного Совета СССР - прямо со съезда вместе с Аушевым примчались в Чечню. Бегали от Дудаева к Завгаеву, пытались их успокоить. И вот идем в очередной раз к Дудаеву. Мне с ним с глазу на глаз переговорить нужно - Хасбулатов попросил. А тот - ни в какую, говори при всех. И вот тут я увидел злого Махмуда: губы и ноздри дрожат, как в его знаменитом танце `Макумба`, рубит фразы по-чеченски... Настоящий горец! Я понял: сейчас грянет гром. Дудаев это тоже понял. И подчинился.
Со стороны жизнь Махмуда казалось сказкой: танцы, слава, куча денег, поклонники. А он только об одном мечтал: досыта наесться. Просыпался среди ночи, а во рту - рука, как медведь, лапу во сне сосал. `Кушать хочешь? А вот фиг тебе!` - рассказывал он друзьям.
У него была очень тонкая талия - 47 см (у Гурченко в `Карнавальной ночи` - 46 см. - Е.М.), идеальная фигура, прямая спина. И всю жизнь на 10-сантиметровых каблуках проходил - чтобы не распускаться. О его застольях ходили легенды. После концертов к нему в номер всегда приходили друзья. С ним ездил повар - он и готовил. А Махмуд лишь бульон иногда попивал.
Застолье обычно продолжалось до утра. И Махмуд все время травил байки. `Эх, Мамудо, если бы я мог так петь, как ты говоришь!` - как-то подколол его Кобзон. `Мальчик, если бы я мог так танцевать, как говорить!` - не растерялся `старший брат`.
Проклятая свинина
- Мы постоянно гастролировали в одних и тех же городах. Махмуд уезжал, а меня селили в его номер, - вспоминает близкий друг Эсамбаева Арчил Гомиашвили. - И мне постоянно рассказывали про него какие-то байки. В Ленинграде в гостинице `Октябрьская` он чуть номер не спалил - решил на балконе шашлыки нажарить. Что тут началось! Пожарные, милиция. Махмуда из номера выселяют. Кошмар!.. Открыли дверь в его номер - куча народа, колбаса, сыр, хлеб, водка. А он весь вспотел - знай мясо переворачивает... И ведь не для себя старался - для гостей.
Конечно, Махмуда простили. Ему единственному разрешали ходить на съезды в знаменитой папахе. `Она у меня к башке прибита`, - отшучивался он.
- Мы с ним вечно подкалывали друг друга, - рассказывает другой близкий друг, Бари Алибасов. - Помню, его положили в ЦКБ, и я не знал, чем бы его порадовать. И отправил ему в больницу мешок денег. Тогда миллионы были - и я с огромным трудом нашел мелочь. Как-то разменял тысячу долларов по рублю. Пришел к нему и давай мятые рубли отовсюду доставать. Из ботинок, носков. До трусов разделся - все рубли сыпались. Он смеялся как ребенок! А однажды мы вместе обедали, и он спросил, что я ем. `Свинину`, - ответил я. `Как? Ты ж обрезанный!` - возмутился Махмуд. `Так это у меня х... обрезанный, а не рот зашитый!`
С этой проклятой свининой была у Махмуда одна неприятная история еще в босоногом детстве. Соседские мальчишки подшутили над ним: сказали маме Соне, что он поросенка попробовал. Та не стала разбираться - дала ведро с золой и заставила ее целый месяц есть...
`Как это возможно?..`
Свои первые костюмы он делал сам. Это потом ему дарили их короли и президенты, а одевали - бесплатно - известнейшие дизайнеры. Для знаменитого индийского танца он вырезал из консервных банок блестки, из толченого кирпича сварганил пудру и обсыпал ею немыслимые шляпы.
- Мы летели в Баку, травили анекдоты, смеялись. Махмудик хохотал громче всех, - вспоминает Бари Алибасов. - И вдруг - гляжу, а он плачет. Горько так, навзрыд. `Махмудик, что с тобой?` - Я его таким никогда не видел, он любые жизненные неурядицы переносил с улыбкой и шуткой. Когда утихомирился, рассказал сам. Квартиру его в Грозном разбомбили. Там было много богатств: подлинники картин (в том числе и Пикассо), старинная мебель, дорогие подарки, его дом еще Эрмитажем называли, просто приходили туда, как в музей... Но плакал он не из-за этого. `Понимаешь, я всю жизнь собирал вырезки из газет по всему миру, хранил фотографии тех лет. В этих публикациях - вся моя жизнь. А они взяли и растоптали ее. Скажи мне, как это возможно?`
Он буквально свалился, когда узнал, что бомбят его родину. И срочно велел своей семье уезжать в Россию. Махмуд Эсамбаев хорошо помнил старую легенду о кровной мести, ведь он ее танцевал... Потом он долго болел. Умер он 7 января 2000 года.
Специальным указом президента Путина ему, великому танцору и человеку, выделили место на Новодевичьем. Среди могил известных людей, чтобы тысячи людей могли к нему прийти и поклониться. Но родственники похоронили его на обычном мусульманском кладбище. Он лежал на деревянном настиле, завернутый в специальную белую ткань - марчу. Сверху - черная бурка, которой в свое время были накрыты его предки.
Племянники и мулла спустились по деревянной лестнице в огромную могилу и аккуратно, как ребенка, положили его головой на юг. `Ла илаха Илл лала`, - семьсот раз прочел молитву мулла и полил свежий холм из старого эмалированного чайника.
Он был достоянием мира. Но он был сыном своего народа. И так ли уж важно где - на престижном Новодевичьем или обычном Даниловском - он теперь лежит? Такова была воля Аллаха и воля Махмуда - быть похороненным по мусульманской традиции.
Он остался красивой легендой. Волшебным танцем о своей прекрасной родине. Светлой грустью о тех временах, когда Чечню еще не прокляли и не залили кровью.
Седые горы помнят и это.
Фото из книги `Маленькие тайны гордого Махмуда`
Московский Комсомолец
от 19.07.2004
Елизавета МАЕТНАЯ
http://nvolgatrade.ru/
